Апрель начинался теплым.
Солнечные лучи грели совсем по-весеннему, по-апрельски, и можно было даже почувствовать, как замерзшее в груди сердце оттаивает и снова возвращается к привычному ритму.
Фрэнк снова ездит в автобусе с заляпанными стеклами, снова ищет, находит и теряет временные работы, ждет ответа из колледжа и сидит на кухне с Элайзой и хозяйкой дома, пока пьет горький кофе.
У Фрэнка все хорошо.
У него новые шторы в комнате, маленькая надежда на будущее и новые песни на гитаре.
У Фрэнка в кармане зажигалка, пачка лаки страйка и дыра в груди размером с пепельницу.
Но он справлялся весь остаток зимы и безумно холодный март – справится и теперь, особенно, когда потеплело. Только вот взглядом все равно цепляет каждое лицо в толпе, в каждом втором прохожем на улице ему мерещатся знакомые черты, а во рту все еще будто тают пузырьки шампанского, но он справится.
Он так и не заставил себя хоть раз съездить на берега, хотя знал дорогу почти наизусть; так и не сходил посмотреть на Звездную ночь, нарисованную прямо на грязной стене вдоль дороги. Ощущение, будто он обошел весь город босиком, и теперь каждый лишний шаг отдавался нарывной болью в ступнях.
У Фрэнка все хорошо – у него Элайза два часа рыдает в комнате из-за потерянной пластиковой сережки и смеется, когда Айеро пытается сделать ей новую из скрепки.
У Фрэнка, наконец, здоровый сон и первый за полгода звонок из семьи – они скучают.
У Фрэнка соленость в глазах делает Мертвое море пресным, когда он смотрит с Эл и Тайлером старые грустные фильмы, кутаясь в теплый свитер и прячась за ободком чашки чая.
И все это разбивается в ту же секунду, когда он видит на коврике перед собственной дверью с позолоченной выцветшей ручкой белый конверт, со старательно выведенным «Фрэнк» темно-синими густыми чернилами.
В тот момент парень мечтал, чтобы при рождении ему дали другое имя – одно из тех, которые он сам себе выдумывал при знакомствах. Чтобы дверь и коврик под ней же принадлежали кому-нибудь другому, чтобы этаж оказался не его, но чуда не случилось.
Тогда он делает то, что откладывал уже долгие месяцы, и собирался откладывать, наверное, года. Фрэнк берет у Элайзы машину (точнее, просто врывается в самую дальнюю комнату на третьем этаже и хватает ключи со стола, хлопая за собой дверью). Девушка ничего не сказала, лишь смотрела ему в спину с интересом и сожалением, будто была хоть в чем-то виновата.
Солнечные лучи скользят по боковому зеркалу и находят отражение на поверхности капота, но Фрэнку нет никакого дела: он вжимает педаль газа в пол и неотрывно следит за дорогой, а на пассажирском сидении лежит конверт. На приборной панели разбросаны маленькие пластиковые игрушки из детских шоколадных конфет «с сюрпризом», зажигалки, куски салфеток и монетки, погромыхивающие на каждой неровности и заменяющие Фрэнку радио.
В машине пахнет как от Элайзы – сиренью и сигаретами.
Через несколько часов он уже стоит на берегу, подставляя лицо порывам весеннего ветра, пока до мысков кед долетают капли холодной воды и прозрачными кляксами остаются на обуви.
Бумага похрустывает под пальцами.
Чернильные пятна между строк режут глаза.
Фрэнк распечатывает конверт и без единой эмоции на лице разворачивает бумагу, всматривается в красивый, но спешный почерк, перечитывает каждое предложение, каждое слово, старательно выведенное трясущейся рукой, затем остервенело складывает бумажку обратно напополам и делает вдох, прикрывая глаза.
Согнуть-разогнуть-подобрать уголки-согнуть.
Чернила оставляют пятнышки на ладонях.
«Фрэнки.
Надеюсь, ты не злишься.
Можешь прийти ко мне в квартиру и забрать все, что только захочешь – я предупредил хозяйку, что оставляю все вещи тебе. В мастерской в той комнате еще стоят недоделанные руки, так что ты стал счастливым обладателем всего этого хлама.
Фрэнк шипит от того, как тонкий краешек бумаги в кровь рассекает кожу на одном из пальцев, быстро слизывает алую каплю и продолжает резко, почти истерично сгинать по линиям.
Я уже знаю, что на этот раз не смогу выбраться. Если кто-нибудь захочет написать мою биографию – в ней не найдется ни одного знака. Только краткое и маленьким шрифтом внизу – «был счастливым целый декабрь». Может, я и вел себя как придурок, но ты правда был чем-то другим, особенно, когда говорил о бумажных кораблях. Тогда я понял, что готов потерять для тебя все берега.
Мне казалось, за эти недели я все забыл, потому что эта дрянь снова побеждает, но кое-что я помню точно: какого цвета были твои глаза. Какого цвета они были, когда был ты.
Прости, если злишься на меня за все, что я сделал, и что так и не нашел сил поговорить вживую. Все по-честному: я подарил тебе пятиминутное «всегда», а ты мне рассвет первого апрельского дня. Мая мы не дождались.
Слезы щелочью жгут глаза и капают с кончика носа и подбородка, а Фрэнк опускается, почти падает на колени, ударяясь об еще не отошедшую от холода твердую землю, и опускает маленький, чуть криво сложенный кораблик, чувствуя, как ледяная вода колет и щиплет ладони.
Под порывом ветра крошечная посудина моментально выскальзывает из его рук и рассекает стальную гладь воды, уплывая все дальше от берегов, от теплых рук, от него самого. Чернила на намокшей бумаге расползаются и стекают, уничтожая слова.
Не хочу прощаться долго, так же как и того, чтобы ты грустил. Над твоей головой остается все звездное небо, и оно полностью в твоем распоряжении.
Ты свел меня в могилу, Фрэнки, но я рад, что эта честь выпала тебе. Ты – лучшее из всего, что когда-то было моим».
