Городецкий и котики

Новое, человеческое существование без магии Антона раздражало. Сначала ему казалось, что принести себя в жертву и избавить мир от двуединого — это было очень правильно. Потом он убеждал себя, что другого выхода просто не нашлось. Позже… А позже любое воспоминание о том дне неимоверно злило. Иные обещали не бросать, приглядывать, приходить, поддерживать. В первые полгода так и было, Городецкий не знал, куда деться от назойливого внимания. Но к октябрю визитеров поубавилось вполовину, затем и вовсе на чай забегал только Лас, сидел в кухне, виновато понурив голову, и натужно соображал, о чем рассказать из незасекреченного спецотделом. Гесер, правда, иногда звонил, но в неподходящий момент, наверняка специально так подгадывал. Завулон… Как известно, тот, кто больше всех клянется, в итоге меньше других держит слово. Нет, он, конечно, пытался заботиться. Настолько, насколько это свойственно Темным. Выходя на улицу, Городецкий замечал за собой патрульный хвост: Темные, приставленные к нему охранниками (скорее всего, никому ненужные стажеры), исправно следовали на почтительном расстоянии и пытались присматривать за ним — недочеловеком, недодозорным, недоИным. Иногда Завулон присылал что-нибудь в виде подарка с посыльным, в основном какую-нибудь ерунду, о назначении которой вряд ли сам догадывался: человеческая спецтехника, кухонные комбайны, с полсотни различных mp3-плееров, однажды даже был набор фонариков, дорогих, навороченных, с почти вечным электрическим зарядником. Антон повертел в руках упаковку, восхитился неуемной фантазией Завулона и равнодушно убрал фонарики в тот же шкаф, куда отправлялись все подобные подарки — с глаз долой. В итоге оставшись наедине со своей человеческой проблемой, Городецкий совсем сник, обленился и опустил руки. Но внезапно вмешался Сумрак. Он зудел хрипловатым голосом в голове, насмехаясь и напоминая, что жертву Городецкого никто из Иных не оценил. Он надоедал текстовыми строчками на экране ноутбука, когда Антону просто хотелось почитать что-нибудь ненавязчивое и забыться на пару часов, не вспоминая о своей ненужности и бесполезности. «Иным наплевать на тебя, — ворчал Сумрак. — Им нет дела даже до меня». — Брысь! — говорил Антон, озираясь и выискивая свою тень в ярко освещенной квартире. Тень находилась не сразу и была такой же бесполезной, как и он сам. «Надя уже год домой не приезжает, каникулы проводит не пойми где», — дразнил Сумрак, не догадываясь, как бывает жесток. «Брысь!» — мысленно орал в ответ Городецкий. Так у них и повелось: насмешливое обращение «котик» да «брысь!», если реплики в мозгу сильно надоедали. Сумрак был навязчив. Сумрак скучал без двуединого. Сумрак жалел невыжившего Тигра. Сумрак вцепился в Городецкого, как утопающий – в соломинку. «Гесер уже три месяца не звонил». «Брысь, котик!» «Тебе могли бы оставить допуск к дозорной базе данных. Хотя бы самый низкий, и тогда не приходилось бы скучать. Но им наплевать на тебя, котик Антон». «Что толку от этой базы, если вмешаться в расследование не позволят? И вообще — брысь!» — огрызался мысленно Антон. «Зато у тебя есть я, котик!» «Брысь, котик!» «Но ведь я есть». «Брысь, говорю!» В момент, когда Антон чуть не свихнулся от скуки и досады, он наконец попытался выпросить у Сумрака Зеркало. Слабенькое Зеркало персональной направленности на самого себя. Зеркало обладало бы малой долей магии, крутилось бы неподалеку, отпугивало нерадивых Завулоновых охранников, и вообще… с ним было бы нескучно. «Зачем тебе Зеркало, котик? Они приходят и уходят. Что толку?» — Брысь! — обиженно выкрикнул Антон. Он не стал пояснять, что персональное Зеркало привлекло бы к нему внимание Дозоров. Может, и Светлана вернулась бы в Москву хоть на пару месяцев. «Сам брысь», — огрызнулся Сумрак и пропал. А на следующий день все резко изменилось. Антон вышел в магазин за хлебом и чуть не наступил в подворотне на полосатого кота. Тот назойливо ластился, вертелся под ногами, не переставая что-то объяснял по-своему, по-кошачьи. На другой улице Антона окружило уже с десяток котов и кошек — белых, черных, полосатых и пятнистых, а самый крупный из них был бурым и чем-то смахивал на медведя, морда и длинные тупые когти сильно напоминали сумеречную форму Медведя-перевертыша. Когда зазвонил телефон и высветилось «Доча», а в трубке вместо членораздельной речи послышалось жалобное мяуканье, Городецкий все понял и цветасто выругался, проклиная Сумрак: — Какая же ты сволочь, котик! «Зато Иные сразу вспомнили про тебя. Забавные котики, не находишь?» — Ты их зачаровал? «Конечно. Почему же теперь ты не говоришь мне «брысь»?» — Расколдуй. Тебе скучно, я понимаю. Но расколдуй. Заведи себе нового Тигра, а этих расколдуй. «И двуединого завести позволишь? А как же тогда твоя жертва? Она станет совсем-совсем бессмысленной». Антон досадливо скривился. — Двуединого не надо, та еще сволочь, — сказал, подумав, Городецкий. Коты, особенно черные, согласно закивали, замяукали. Один, самый худой и облезлый, с драным ухом и черный как смоль, вспрыгнул на колени сидящему на лавочке Антону, требовательно мяукнул, поторапливая. «Одного Тигра мне будет недостаточно, — закапризничал Сумрак. — Придется тебя брать на замену двуединому, котик». Антон возмущенно фыркнул. «Верну магию, — пообещал Сумрак. — Так как решим? «Брысь» или по рукам?» — Договорились, — вздохнул Городецкий, грубо спихивая с колен обнаглевшего черного котяру и вставая. — Только я буду курировать оба Дозора на равных условиях, котик. Сумрак всколыхнулся, пошел довольными волнами. — Значит, все-таки не «брысь!», — подмигнул идущий мимо прохожий в сером плаще. Его глаза на мгновение видоизменились: зрачок сузился, поплывшая радужка полыхнула оранжевым магическим светом. Тигр вернулся. Коты завопили все разом, изменяясь и принимая опять человеческий облик Иных. Всё вокруг заискрилось от избытка магии. «Теперь будет очень весело, котик», — хихикнул Сумрак в мыслях Городецкого и снова затаился. Надолго ли — неизвестно.