Колыбельная

Как только V и Пейдж вошли в нишу, где находился телевизор и прочие прилегающие к нему удобства в виде дивана, книг и приглушенного освещения, девушка начала замечать в поведении своего спутника кардинальные изменения. Он нервничал, и скрыть эти переживания был не в силах. Его жесты стали осторожными, но неуверенными, взгляд был устремлен куда угодно, но только не на девушку напротив, а что касается речи, — он и слова промолвить не мог. Не из-за волнения вовсе, нет. Он боялся реакции Пейдж; боялся услышать боль в ее голосе, но у него нет выбора, так ведь? Она хочет знать правду, и она ее получит. А как он это сделает — неизвестно никому. И вот, спустя уже пять минут гробовой тишины, V продолжал стоять посреди комнаты, наблюдая как Пейдж, глядя на него, медленно присаживается на диван. — Не желаешь чего-нибудь? — наконец спросил он, неуверенно шагая к дивану. — Может, хочешь чаю или чего-то покрепче? Я мог бы… — Ближе к делу, V, — в голосе девушки отчетливо слышалось то, что она не желает больше ждать и терпеть эти попытки уйти от разговора. — Хорошо. Но сперва позволь узнать: почему ты хочешь узнать мои тайны с таким отчаянным рвением? Неужели тебя и вправду волнует моя жизнь? — А с чего бы это меня не должна волновать жизнь человека, которого я люблю? — возмущенно спросила Пейдж, слегка повысив голос. — Прошу тебя, не говори того, о чем понятия не имеешь, — V огорченно посмотрел на девушку, чувствуя, что каждое ее слово, как соль на рану, причиняет невероятную боль. — Прости, что? — Ты не можешь любить того, кого совершенно не знаешь. Отвернувшись к телевизору, девушка недовольно фыркнула. — Ах да, забыла, что ты снова и снова, день ото дня повторяешь одну и ту же басню под названием «Ты не можешь меня любить, ибо не видела моего лица», — она снова посмотрела в сторону мужчины, едва заметно ухмыльнувшись и тут же сменив ухмылку серьезным выражением лица. — Осточертело. — Пейдж. Хоть это и прозвучало несколько предупреждающе, девушка не обратила внимания и с тем же недовольно-безразличным тоном продолжила язвить: — По-моему, за все это время ты должен был понять то, что я тебе говорю, когда наш с тобой диалог сводится к теме, касающейся твоей внешности и наших отношений. И, надеясь на твое понимание, я повторю это в последний раз: мне на-пле-вать, — сказала она, выделив каждый слог последнего слова так, что от ее интонации по телу мужчины пробежали мурашки. — Я просто хочу знать все, что ты от меня скрыл. Не более того. — Значит, так тому и быть… — тихо пробормотал он, обреченно опустив голову. — Я сейчас вернусь, — поймав на себе возмущенный взгляд девушки, человек в маске поспешно выдохнул. — Без этого нашему вечеру откровений не бывать. Согласно кивнув, Пейдж схватила со стола пульт и включила телевизор, развалившись на диване. А тем временем, войдя в свою комнату, V хлопнул дверью и схватился руками за голову в отчаянии и с мыслями о том, что делать дальше. Эта женщина просто невыносима! Вечно требует то, что переходит всякие границы! Каждый божий день она заставляет его сожалеть о том моменте, когда он поддался ее очарованию и не бросил нож ей в спину. Но, черт возьми, как же она хороша! И вот, неосознанно, сжатый с силой кулак уже летит в стену. Стоп. И будто кто-то дернул рычаг, выключив ярость. Кулак остановился в нескольких сантиметрах от стены, и пальцы разжались, казалось, автоматически. Нельзя. Нет, ни в коем случае нельзя позволять себе выходить за рамки душевного равновесия. Вдох-выдох. Вдох… выдох. Вдох… Не расслабляясь, мужчина медленно подошел к письменному столу и напряженным движением открыл ящик. Выдох… Рука скользнула под папки и бумаги, к самому дну ящика. Вот и то, что в один миг разрушит абсолютно все. Всего пара листов, исписанных с обеих сторон…, но этого хватит. Сполна. Но, зная придирчивость, с которой Пейдж оценит все это, остальное, а именно — подробности, придется преподнести в устной форме. А это то, чего V не хочет больше всего на свете — ронять со своих уст слова, повествующие о его прошлом, которое в этот момент ему придется пережить еще раз. Упрямая дура. В такой ситуации разумнее было бы попросту отключить разум и не думать о том, что говоришь и кому. Но разговор с Пейдж вынуждает обдумывать каждое, сказанное тобой слово. Этого не отнять, не изменить, не вычеркнуть. А как хотелось бы, правда, хотелось бы. Вдохнув поглубже, V смело закрыл ящик стола и уверенным шагом направился к Пейдж, сжимая в руке два судьбоносных листка дешевой пожелтевшей бумаги.

***

Пейдж обернулась, услышав, как за ее спиной заиграла тихая, спокойная музыка. Тут все предельно ясно: V готовил ее к чему-то неожиданному и серьезному, раз решил слегка разрядить обстановку «медляком из восьмидесятых». И когда в нише появился сам V, ее догадки лишь подтвердились. Он был напряжен. Слишком напряжен для того, кто хочет просто поделиться каким-то не очень-то важным секретом. Все оказалось намного серьезнее, чем она предполагала, и это ввело девушку в состояние некой растерянности и стыда за то, что она была, наверное, слишком настойчива. И серьезность всей ситуации, и грозный, уверенный вид мужчины пугали так, что где-то внизу позвоночника чувствовался зловещий холод. — Пожалуй, я воздержусь от речей, — V медленно, но уверенно подошел к дивану, где сидела Пейдж, и аккуратно положил рядом с ней сложенные прямоугольником листы из дневника Делии Сарридж. — Они здесь излишни. Просто читай. Найди меня, как только закончишь. И она не стала спрашивать, где именно он будет. Пейдж прекрасно понимала, что таким образом он хочет для себя немного времени, чтобы побыть в одиночестве. Но что на этих пожелтевших листах такого, что от V вдруг повеяло несвойственным ему страхом? И чего именно он страшится? Пора бы это, наконец, выяснить. Но даже тогда, когда мужчина покинул стены ниши, напряжение не исчезло. Осторожно, будто на месте листков была бомба, Пейдж взяла страницы и так же осторожно развернула их. В глаза мгновенно бросился аккуратный женский почерк. И где-то внутри что-то дрогнуло. Нет, это неважно. «Учреждение: Исправительный лагерь Ларкхилл. Нежелательный элемент номер V. Настоящее имя: Ви… (хаотично зачеркнуто) Возраст: 21 год. Группа крови: IV (-) Сексуальная ориентация: гетеросексуал. Вероисповедание: католик. Образование/специальность: высшее неоконченное, литератор. Семейное положение: холост. Члены семьи вне учреждения: не имеет. Политическое настроение: повстанец, активист движения „Анти Норсфайер“. Причина задержания: активное участие в повстанческих митингах, нарушение общественного порядка, нанесение тяжких телесных повреждений четырем патрульным и двум членам партии…» С каждой прочитанной строчкой лицо Пейдж становилось все удивленнее, и с каждой следующей строчкой приходило понимание того, что она только что сделала человеку, которого любит. Даже просто дать ей в руки эти страницы стоило ему огромных усилий. Вот почему он предпочел уйти куда подальше отсюда. Ларкхилл… она слышала об этом месте. Слышала о том, что там произошло. Кажется, взрыв разворотил почти весь лагерь. Но как V выжил? Может, он сбежал раньше, чем все это произошло? Отложив в сторону первую страницу, Пейдж принялась читать дальше: «Опыт №47 Элемент номер V в очередной раз успешно воспринял дозу испытуемого препарата. В ДНК элемента не обнаружено никаких изменений. Что касается его наследственных клеточных аномалий — есть некоторые изменения. Аномалии стабильны, но оказывают большее влияние на организм элемента. Это проявляется в увеличении интенсивности регенерации тела и в быстром развитии мускулатуры. Препарат в большинстве влияет на элемент положительно, за исключением одного побочного эффекта: элемент полностью утратил память, что сопровождается его утверждениями о том, что он не помнит, кто он, и как здесь оказался…» — Что…? — тихо произнесла Пейдж, перечитывая запись снова и снова. Теперь она все поняла. Абсолютно все. Вот почему V не говорит ей своего настоящего имени; вот почему он не говорит ей дату своего рождения, не говорит о своей семье, отвергает любые разговоры о его прошлом и о том, кто он есть. Но неясно одно: почему он не показывает ей своего лица? Да, она видела его шрамы, но они же не могут быть по всему его телу. Если только он не был в лагере, когда… Пейдж встряхнула головой, прогоняя эти мысли. Даже не хочется думать об этом. Он пережил так много: эти опыты, а их было много, в этом девушка была уверена, заключение в лагере, потеря памяти… И ей его не жаль. Это, скорее, сочувствие, нежели жалость. Свернув страницы и положив их на журнальный стол, она встала с дивана и помчалась искать того, кем, с этого момента, она дорожит еще больше. В поисках V Пейдж обошла всю Галерею Теней, но так и не нашла его. Осталось лишь несколько мест, где он может быть: крыша, станция и город, куда она уж точно не сунет нос. Накинув на плечи кожаную куртку, Пейдж подбежала к входной двери, и, дернув ручку, осознала, что та закрыта на ключ. Резко развернувшись, она помчалась к лифту. Если его нет на крыше, значит, поговорить с ним обо всем сегодня не выйдет. Но и винить его за это бессмысленно и попросту некрасиво. Лифт быстро доставил девушку на крышу. Нервно оглядываясь по сторонам, Пейдж не заметила, как в открывшихся дверях показался V. Он стоял перед ней смирно, почти не дыша, и сложил руки за спиной. Он ждал ее. Ждал, стоя под проливным дождем. Девушка вздрогнула от неожиданности, но затем с облегчением выдохнула, радуясь, что нашла его именно здесь, на крыше. — Ты нашла меня… — грубо сказал он, поворачиваясь к лифту спиной и шагая к балюстраде. — Хорошо. — V, объясни мне, что все это значит? — спросила Пейдж, быстрым шагом выходя из лифта прямо под дождь. — Потому что я ни черта не понимаю! — Однажды, кто-то сказал мне, что Бог в дожде. — V!!! Он медленно посмотрел на Пейдж через плечо. Струйки дождя стекали с его широкополой шляпы, падая на уже насквозь промокший длинный плащ. — Это значит, что ты любишь человека, который даже не помнит ни своего имени, ни даты рождения, ни собственного лица. — Я, конечно, понимаю, что крупно влипла, но… — она подошла к балюстраде и облокотилась на нее. — Расскажи мне все, что не уместилось на тех страницах. — Ты знаешь лишь то, что я был в этом проклятом лагере. Но не знаешь того, что мне пришлось там пережить, — начал он, опершись на балюстраду. — Я не помню ничего из своей прошлой жизни, но отчетливо помню все, что со мной делали эти чудовища. Пейдж внимательно слушала мужчину, не смея перебивать, и не отводила от него взгляд. — Нас было сорок восемь человек. Каждый день, на протяжении полугода, они пытали нас, проводили опыты, как над лабораторными крысами. В конце концов, нас становилось все меньше. Люди умирали, но от чего — я понятия не имел. Я видел их трупы, все они были одинаковы: бледные, тощие, с какими-то язвами по всему телу. И ряды наши редели до тех пор, пока нас не осталось лишь трое. Его голова опустилась в виноватом жесте. Но отчего была эта вина, девушка не могла понять до сих пор. — Мы долго держались. С каждым днем я терял какую-то часть своей жизни, попросту забывая ее. Это сводило меня с ума. У меня не было сил вынести то, что полностью уничтожало меня не только снаружи, но и изнутри. Они держали нас в камерах. Таких, как ты видела в Галерее. То помещение — точная копия места моего заточения, как ты уже поняла. Они вводили нам какой-то препарат, о котором мы абсолютно ничего не знали. И с каждым днем пытки становились все более жестокими… V запнулся и тихо вздохнул. В его голосе боль была отчетливо слышна, и Пейдж, переживая все это вместе с ним, осторожно взяла мужчину за руку. — V, не надо… — Ты хотела знать все, Пейдж. Или я ошибаюсь? — спросил он, явно не одобряя то, что девушка пошла по пути отступления. И она смогла лишь молча кивнуть, отрицая вероятность ошибки. — Со временем я потерял силу и желание жить. Я отчаялся. Но однажды я услышал шорох в крысиной норе моей камеры. Шорох бумаги. Ума не приложу, почему мне захотелось просунуть туда руку, но я сделал это. Девушка из соседней камеры написала письмо и таким образом передала его мне. Помню, как сейчас: грязными руками я аккуратно разворачивал этот небольшой кусочек туалетной бумаги, пытаясь не замарать. И помню слезы на своих глазах, когда читал слова, написанные на том кусочке простым, незаточенным карандашом. — Как ее звали? — Валери, — с грустью произнес V. — И на следующий день после того, как я получил это письмо, я увидел и ее бледный, исхудалый, покрытый язвами труп. — Мне жаль… — тихо пробормотала Пейдж, а V лишь сделал вид, что не услышал этого. — Мы никогда не говорили с ней, не говорили своих имен (а мне попросту нечего было сказать), но мы знали друг друга больше, чем можно предположить. Ибо мы прекрасно знали, кто из нас и как именно кричит от боли и бьется в агонии. Эта мелодия была привычна абсолютно для всех. Но никто не думал о том, что эти крики — результат чьего-то очередного эксперимента. Затем наступила тишина. V замолчал, но Пейдж понимала, что он еще не все сказал. — Что было в том письме? — спросила Пейдж, спустя несколько минут молчания. — Сила, — незамедлительно ответил он, подняв взгляд в небо. —Прочитав это письмо, я осознал, что моя жизнь чего-то стоит; что я не просто бесполезный мешок с костями. И когда я остался совсем один, я читал это письмо снова и снова, снова и снова, чувствуя, как сила пропитывает мое тело и душу. И наконец, приобретя достаточно сил, я принялся создавать план мести. Мысль за мыслью, деталь за деталью — все, до мельчайших подробностей. И тут Пейдж все поняла. Но от этого понимания бросало в дрожь и ноги подкашивались. — Это ты взорвал Ларкхилл… — Да. — Но как? Почему? — Как и в любой тюрьме, у меня, как у заключенного, были свои привилегии: мне было дозволено ухаживать за розами в саду. Не помню, откуда у меня, литератора, навыки садовничества, но с цветами я обращался умело. Я выращивал розы сорта Алый Карсон. И сейчас выращиваю. Но в мире принято считать, что этот сорт вымер, — V достал из-под плаща одну розу и положил ее на балюстраду. — У меня был доступ ко всем химикатам и удобрениям. И я, пользуясь случаем, носил все это понемногу в свою камеру, раскладывая и разливая на полу в определенном порядке. Таким образом, на полу моей камеры лежала готовая взрывчатка, а медперсонал воспринимал это как то, что я сошел с ума. И я вправду сошел, но мне это было лишь на пользу, — он взглянул на промокшую насквозь Пейдж. — Замерзла? — Нет, все в порядке, — сказала она, всеми силами пытаясь скрыть то, что ее знобит. — В конце концов, все сработало так, как и было задумано: весь медицинский корпус взлетел на воздух. А эпицентром взрыва была моя камера. И там находился я… — Не продолжай, — перебила его Пейдж. — Первые несколько секунд было больно… — Прошу, V… — … но потом я уже ничего не чувствовал. После этих слов по щекам девушки потекли слезы, смешиваясь с каплями дождя. V смотрел на нее, такую очаровательную с серебром на мокрых ресницах, и чувствовал вину. Он снова заставил ее плакать. И все, что он мог сделать, — просто обнять. Крепко и любяще. А она прижималась к его груди, пытаясь заглушить всхлипы. — Не плачь, прошу тебя, — успокаивал он, робко поглаживая Пейдж по мокрым волосам. — Я не должна была заставлять тебя рассказывать мне все это. Я и подумать не могла, что все настолько ужасно. Я не хотела заставлять тебя снова переживать этот ужас! — Это не твоя вина, Пейдж, — прошептал V, прижавшись щекой маски к голове девушки. — Как бы я ни пытался утаить свое прошлое, мне от него не избавиться. Она еще сильнее прижалась к груди мужчины. — Мне так жаль, V… — Жалость… — произнес он с неким разочарованием. — Именно ее я желаю меньше всего. — Я… — Пойдем со мной, ты совсем продрогла. Заметив, что Пейдж не сопротивляется, V заботливо укутал ее в свой плащ и осторожно подтолкнул к лифту. Но девушка тут же оказала сопротивление. Опустив на нее взгляд, он видел, что она колеблется, будто хочет что-то сказать, но боится. Неожиданным оказался момент, когда она резко вышла из-под плаща и подошла к балюстраде. — Пейдж? Никакого ответа. Она так и стояла спиной к нему, опустив голову. Но мгновение спустя, когда V хотел сделать к ней шаг, девушка обернулась. В ее руке была роза, которую он положил на балюстраду. И на губах мужчины появилась едва уловимая улыбка. Он просто, без слов, подал Пейдж руку и ждал, когда она последует за ним. Она незамедлительно взяла его руку, но как только V отвернулся… — Подожди, — тихо и неуверенно сказала она. Он обернулся, но в этот момент девушка схватилась обеими руками за его шею и резко прижалась губами к губам маски. Не зная, что еще делать в этой ситуации, он просто застыл на месте. Но, Господи, как же ему хотелось чувствовать ее губы, а не только дыхание сквозь маску. И как же больно осознавать, что это больше невозможно осуществить. Отчего он так несмел? Между ними уже было нечто значительно большее, нежели поцелуй. Но это так неожиданно, спонтанно… А тем временем Пейдж отстранилась и опустила голову. — V… — тихо сказала она, подняв взгляд на мужчину и крепче сжав розу в руке. — Что? — Теперь я могу тебя любить?