«Дура»

Лифт, следовавший без остановок из недр комплекса «Нептун», наконец остановился на верхнем ярусе. Казалось, он поднимался целую вечность, настолько долго, что за это время успели решиться человеческие судьбы. Железные двери открылись, и свежая кровь щедро потекла в желоба. В мертвенной тишине было слышно, как гулко капли падали в шахту, чтобы сохраниться там навеки, чтобы оставить память о тех, кто бился в неравной схватке со злом и проиграл в паре шагов от триумфа. Впрочем, победителей в этом поединке тоже не нашлось. Чья-то худая дрожащая рука высунулась наружу, щупая холодный мрамор, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь, чтобы подтянуть израненное тело и выползти из кабины лифта на свободу, которую пришлось вырвать зубами. Щека с трудом отодралась от пола, оставив на себе багровый отпечаток, а в голубых глазах отразился теплый уличный свет, полный нелепой надежды на то, что спасение уже наступило. Ларисе было так больно, что она перестала это замечать. Она потянула вперед вторую руку, слабую, отекшую и неровную из-за переломов, перенесла вес и подалась вперед, вытягивая себя из лифта наполовину. Тошнота поднималась из желудка и оседала песком в голове, которой ее раз за разом прикладывали о стену. Рот открылся в придушенном стоне — она охрипла, пока умоляла П-3 остановиться, надрывалась и заливалась воплями, получая удары. Это был не он. Не Сережа. И даже не Сеченов, как ни странно. Это был Ларисин наставник и учитель, которого она всю жизнь считала авторитетом. Она поняла это, когда он выдал себя и сказал ей прямо из перчатки, что кричать бесполезно, но она «может продолжать, если ей так легче». Потом он посмеялся глухо, по-собственнически, а Филатова послушалась его в последний раз. Замолчала, включив голову, и догадалась, как сильно ошиблась, что снова сделала неправильную ставку и вот-вот поплатится за это жизнью. Отчаяние зажглось в молодых глазах, наполненных ненавистью и горячими слезами, однако больше ни одного визга не вырвалось изо рта, пока тяжелые кулаки и жесткие ботинки оставляли следы на хрупком теле, ломая кости и травмируя органы.

Ей было страшно, дико страшно. Казалось, этому не настанет конца.

Лариса выползла еще чуть-чуть, ощущая под животом приятную прохладу. Она не могла подняться на ноги: Нечаев так сильно вывернул ее спину во время очередного захвата, скрутив позвоночник, что раздался хруст и она перестала их чувствовать. Но даже тогда, почти не способная сопротивляться, зажатая в углу тряпичной куклой и парализованная ниже пояса, она сумела посмотреть монстру в белые мутные глаза, пока тот сильнее смыкал руки на ее шее, и едва слышно, шелестя посиневшими губами, произнести: «Катитесь к черту, профессор». И, поймав единственный шанс, приставить вытащенный из кармана нож к шее П-3, а затем раскрыть его, чтобы лезвие разрезало все магистральные сосуды, прокололо пищевод и повредило трахею. Потом вынуть и пырнуть снова, и еще, слушая утробные хрипы и заливая себя чужой кровью, до тех пор, пока пелена не спала со светлых глаз майора Нечаева. Он ни в чем не виноват, конечно, ему просто не повезло оказаться пешкой в подлых руках, но сейчас каждый был сам за себя.

В нос врезался жидкий запах металла. Много, очень много металла. Так пахла смерть.

Вряд ли Сергей успел понять, что с ним случилось. Он на несколько мгновений очнулся, сфокусировал на Ларисе затухающий взгляд, затем издал булькающий звук перерезанным горлом, и его руки ослабли. Огромное тело рухнуло тяжелым мешком, дернулось напоследок и замерло, испустив дух. Филатова осела на пол вместе с ним, рефлекторно цепляясь за стены. Скудные остатки сил закипели в жилах, адреналин стучал в висках, воздух казался горячим, продираясь в легкие с отвратительным свистом.

Но это было не все.

Захаров что-то ей говорил убеждающе-ласково, предчувствуя неприятности, но она не понимала ни единого его слова; огни проводов затухали по мере того, как холодело тело майора. Манипуляторы трусливо спрятались в звезду, увидев занесенное над собой лезвие, но Лариса заставила их выползти обратно, перерезав коннектор с тыльной стороны. Теперь эти жалкие шнурки извивались, как дождевые черви, которым перекрыли кислород, так что она сумела изловить их все до единого и намотать на кулак, чтобы не трепыхались. — Помните, чему вы меня учили? — сказала Филатова напоследок, сплевывая кровь. Ей не ответили. Захаров ничего не мог сказать такого, что заставило бы ее передумать, и от его молчания разило горьким поражением. А еще в нем наверняка крылось глубокое сожаление за то, что он вырастил такую ученицу. — Быть лучше, чем вы. Что ж, получите! Нож ловко рассек полимерные структуры, которые с треском заискрили, дергаясь и изгибаясь во все стороны, а в конечном итоге обмякли, свисая с руки. Филатова наконец могла передохнуть. Она повалилась на пол, на бок, и почувствовала, как потяжелели легкие, словно бы наполнились свинцом. После болезненного кашля в уголке рта показалась струйка крови, но Лариса не обратила на это внимание, глядя снизу вверх замученными глазами, как лифт неумолимо поднимал ее к свободе. Она выбралась. Оставила позади бездыханное тело со сломанной перчаткой, протащилась несколько метров и облегченно выдохнула, упав на живот. Лариса оказалась в небольшой одноэтажной пристройке на холме, с высокими окнами, выходящими на живописное побережье и на маяк, в который она по собственной глупости загнала себя и Нечаева. Небо стало бежево-золотым, пропитавшись летним закатом, который отражался в игривых волнах. Ни единого человеческого голоса не доносилось с улицы, там были только море, деревья и вечно свободные птицы — безумно красиво. «Дура ты, Филатова, такая дура», — сказала она себе и сморгнула очередные слезы. Ей так не хотелось умирать в расцвете молодости и еще больше не хотелось умирать одной, но кто бы ее хоть раз об этом спросил. Страх отступил, вытесненный неразрешимой тоской и какой-то глубокой меланхолией, которая окутывала паутиной разум, чтобы затем сожрать его живьем. В глазах периодически темнело, и эта темнота потом сменялась яркими белыми вспышками. В животе все горело огнем, чередуясь с резями от внутренних кровотечений. Кожа стремительно бледнела и обретала синеватую мраморность, становясь похожей на пол, где Лариса прямо сейчас лежала. Начинало жутко клонить в сон. Мысли в голове вертелись калейдоскопом так быстро, что ни на какой из них не получалось остановиться. Но вдруг одно жгучее желание прорезалось сквозь эту карусель воспоминаний и заставило взвыть от отчаяния, сцепив зубы. Ларисе стоило извиниться, но это было глупо, поскольку мертвым не нужны ее извинения. Тогда, рассекая по коридору с чертовой гранатой в руках, ей думалось, что она поступает благородно, но сейчас видела в этом лишь безрассудство и самое настоящее убийство, которое ставило ее на ступень ближе к тем, кого она порицала. Она впервые навредила человеку, первый раз сознательно нарушила клятву Гиппократа из-за слепой ярости, которая захлестнула ее с головой и утопила в себе. Но ведь Михаэль был всего лишь такой же разменной монетой во всей этой истории, как она сама, и ни на что, по большому счету, не влиял. Как выяснилось сейчас, у них имелось гораздо больше общего. Только вот Михаэль погиб совсем уж бесполезной смертью, тогда как она хотя бы защищала себя. Филатова задумалась, очарованная последним в своей жизни закатом, и ей стало интересно, мог ли Штокхаузен быть единственным настоящим человеком возле нее. Он всегда обращался с ней вежливо, не хамил и ни разу не сделал ей ничего плохого, за исключением не интересующих ее знаков внимания. Неужели именно он являлся тем, кто, невзирая на свою внешнюю фальшивость, оставался по-настоящему искренним и верным своим убеждениям. Ни Сеченов, больной на голову из-за власти, ни слетевший с катушек Петров, ни профессор Захаров, которого испортили комплексы, а тот самый картавый суетливый немец с темными глазами и забавной прической. Ответа Лариса никогда не узнает, но если бы ей выпал шанс отыграть все назад, она бы никогда не взяла в руки взрывчатку. Филатова положила голову лицом к окнам и больше не пыталась поднять ее. Дыхание становилось редким, легкие покашливания все еще выталкивали изо рта кровь, которая уже заметно потемнела. Ларисе показалось, что она замерзает. Зато боль почти ушла, а к телу подступала бесконечная слабость. Вдруг она увидела кого-то перед мутнеющими глазами, чьи-то ноги в синих прямых брюках и вытянутых ботинках, начищенных до блеска. Они бесшумно подошли и остановились, а у Филатовой не осталось сил, чтобы повернуть голову и посмотреть повыше. Но на самом деле ей оно было не нужно. Она прекрасно знала, кого видела в агонии, поэтому не дергалась. Даже напротив, отдалась порыву голодающего мозга и виновато улыбнулась уголками губ. — Прости, — призналась она и сама не поняла, получилось ли у нее это вслух. Однако ее услышали. Мужчина опустился подле нее на корточки, позволяя рассмотреть темный пиджак в тон брюкам, и провел рукой по перепачканной щеке, стянутой коркой засохшей крови. Это единственное прикосновение было самым настоящим, теплым, живым, и Ларисе привиделось на мгновенье, что ей стало намного лучше, что она вот-вот поднимется и пойдет, куда ей только вздумается. Но она не поднялась. Лишь издала последний спокойный вздох, перед тем как забыться навсегда.