Бесстрастие

Ужасающе холодный ветер пронизывал до костей. А был ли это ветер? Может, это сама Смерть пыталась забрать меня? Я не понимал. Но ощущение, словно вся внутренняя среда тела поменялась местами с наружной. Темная кровь быстро циркулирует по венам, совершая очередной круг кровообращения; проходя через сердце, вновь бежит в заданном ритме; частые удары сердца гулким эхом отдаются в ушах, грудная клетка вздымается при каждом вздохе — и всё это на виду. Я в очередной раз проклял свою бурную фантазию, хотя кроме оной не помнил больше ничего — ни где я нахожусь, ни как сюда попал. Я попробовал пошевелить пальцами ног. Успешно. Страх о смене сред тела пропал: кожные покровы были на своем природой данном месте. Ноги я чувствовал, хотя те и были покрыты большим количеством чего-то липкого, больше похожего на слизь, как будто какая-то тварь решила прямо на моих ногах прочистить желудок. Сам я лежал распростёртый на больничной койке. Не знаю, как я это понял, но в своих суждениях был абсолютно уверен. Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Стены, освещаемые тусклым светом лампочки (ватт так на сорок, не больше), наконец перестали качаться. Как я сюда попал, чёрт подери? Я попробовал приподняться на кровати, но звон цепей, сковавших мои руки, ясно дал мне понять, что желаемое неисполнимо. Дверь тихо, но при этом очень даже звонко, скрипнула, вытаскивая из относительно спокойного состояния. Страх захватил меня в свои тиски, словно врос мне в кожу, что-то противно пища в самое ухо, выводя из равновесия барабанные перепонки. Мурашки огромной волной восстали и теперь нещадно атакуют с головы до пят. Снова пробрала дрожь, ставшая последней каплей перед потерей чувствительности, снова холод. Я уже не чувствую самого себя, но меня не покидает ощущение, словно это опять Смерть касается, обнимает, проникает внутрь, сворачивая органы в тугой ком. Может, я не так далек от истины? Неприятные и тошнотворные чавкающие звуки послышались как раз около двери, но отсутствие света с той стороны не дало мне понять, что за существо идет, нет, ползет сюда. Чем ближе оно приближалось, тем сильнее мне хотелось опустошить свой желудок, хотя я и понимал, что нечем. А потом я услышал крик. Крик, наполненный болью и страхом, крик отчаянного и загнанного в угол животного. И только тогда, когда ногу пронзила адская боль, только тогда, когда мольба о помощи повторилась вновь… только тогда я понял, что кричал сам. Я встретился взглядом с бешеными глазами этой твари… Окровавленный рот огромной улитки словно исказился в насмешливой ухмылке, и не знаю, в какой раз, но тело пробрала дрожь. Я потерял счет времени. Я считал, что выпал из реальности лишь на долю секунды, как вдруг уже кажется, что на несколько часов. И все это время, пока я понимал, что медленно схожу с ума, мои глаза были в прямой зависимости от глаз улитки; бездонные и ужасающие — они пленили меня. Мне казалось, что стоит отвести взгляд, как мир рухнет. Плененный, я не заметил, когда улитка начала открывать свою пасть. С противным хлюпающим звуком и тошнотворным запахом тварь раскрывала ее все шире и шире. Казалось бы, куда больше? Туда уже спокойно мог поместиться подросток. Но нет, все больше и больше… Сдерживая рвотный позыв, я сильнее сжал челюсти и противно заскрипел зубами, но звук этот не дошел до меня: его заглушил до боли знакомый невероятно громкий голос, от чего на глаза навернулись слезы: — Внучок… — хрипло шептала моя покойная бабушка из недр организма улитки. Я не понимал, как она там оказалась и что делает, и попытался спросить, но из горла вырвалось лишь жалкое: — М-м..! Как будто нижняя челюсть резко перестала выполнять свою основную функцию, лишив меня возможности внятно разговаривать. От осознания собственной беспомощности я отчаянно пытался вырвать руки из кандалов, но кроме новых увечий собственному телу, ничего больше не получил. — Внучок… — опять повторила бабушка, и из пасти отчетливо послышался скрип колес, который я узнал моментально. Я возил её на каталке, и этот противный скрип каждый раз выводил меня из себя, сводил с ума. Всё ближе, ближе, ближе… Улитка опустила голову на плиточный пол, и из пасти наконец выкатилась бабушка. — Почему ты не приходил на мою могилу, внучок? — голос её был отвратителен так же, как скрип коляски. И смесь этих звуков была худшей пыткой для меня сейчас. Улитка закрыла свою пасть и вновь впилась в мои глаза взглядом, продолжая внушать мне, что без этого контакта мир рухнет. И я ничего не мог поделать, кроме как повиноваться ей. Бабушка подъехала к моей больничной койке и, держа в руке кинжал, пронзила им мою руку. Я издал нечто среднее между криком и воем. С появлением покойной родственницы способность к внятной речи утратилась. — Почему, — удар в предплечье, — ты, — удар в плечо, — не приходил, — удар в живот, — ко мне?! — кинжал яростно вонзился мне в сердце, и я начал терять способность дышать. Мне стало катастрофически не хватать воздуха, я захлебывался в собственной крови. Образ покойной бабушки мутнел перед глазами. Агония яростно накрывала меня с головой, меня трясло. Улитка перед глазами появлялась то в двух экземплярах, то в трех, потом и вовсе стала исчезать. Вместе с моей жизнью.