Сети

Боль почти осязаема, реальна. Я чувствую, как она оплетает меня липкой холодной паутиной, словно гигантский паук. Заключает в плотный кокон, готовясь уничтожить. Высосать все соки, вытянуть душу, оставив только шелуху. И мне кажется, что еще чуть-чуть – и я не смогу выбраться, еще чуть-чуть – и нечем будем дышать, еще чуть-чуть – и со мной все будет кончено. И я кричу, становлюсь тем самым пауком, пытаясь заключить ее в свою паутину боли. Я не хочу чувствовать эту боль один. Не хочу. У нее дрожат руки, она пытается сдержать слезы. Но я продолжаю, и слова мои словно укусы. Ядовитые укусы – не смертельные, но болезненные. Когда она уходит, я опускаюсь на диван и закрываю лицо руками. Боль не исчезла. Она по-прежнему здесь, напоминая о себе горечью во рту, тяжестью в груди и слабостью во всем теле. Не двигаюсь, но слез нет. Кажется, она выплакала их за меня. Сил подняться нет тоже. Время для меня растягивается – секунды, минуты – все едино. Я не знаю, сколько я сижу вот так в комнате, не двигаясь, закрыв лицо руками и ни о чем не думая. Вне времени и пространства, вне самого себя. Мыслей нет, лишь пустота. Встаю, кое-как преодолеваю те несколько метров, что отделяют меня от шкафа со спиртным. Беру бутылку коньяка, открываю. Пью стопками. Залпом, как водку. Одна. Вторая. Третья. Боль все еще со мной. Хищник никогда не отпустит свою добычу. А я теперь принадлежу ей. И я сам пошел в ее липкие дурманящие сети. Вот он я. Сползаю на пол. Вот он я. Снова один, наедине с болью, виной и бутылкой. Как и тогда, как и всегда теперь. Я разгромлен. Уничтожен. Это твоя месть, Кирюш? Никогда бы не подумал, что ты можешь быть такой жестокой. Или это был ваш общий план? Одна месть на двоих? А я был так ослеплен любовью и счастьем, что ничего не замечал. Я попался. Так глупо попался! Алкоголь обжигает все внутри, и наконец-то боль отпускает. Медленно, нехотя. Она брыкается и рычит, но уходит. Целительная влага, эликсир жизни и смерти одновременно. Откидываюсь назад, закрываю глаза. По сути, Жданов, ты ведь сам виноват. Сколько унижения может выдержать один человек? А сколько пережила она? Выстояла и не сломалась. Но всегда всему есть предел. Ромка прав, ты дурак, Жданов. Полный дурак. Наливаю еще рюмку. Есть вещи, которые нельзя прощать. Она и не простила. Они обе не простили. А надежда – глупое чувство. Я знаю, что она ушла навсегда. Теперь я это знаю. Я потерял их обеих. Сползаю на пол. Каким слепым я был? Они работали слаженно, без ссор и разборок, никогда не повышая друг на друга голос и не оскорбляя. «Это все ради компании. Чем быстрее «Зималетто» выйдет из кризиса, тем быстрее мы расстанемся с госпожой Пушкаревой», – говорила Кира. На смену долгим совещаниям в ее кабинете, к участию в которых редко допускался кто-либо посторонний, пришли ужины в ресторане Катиного «поваренка». Потом были встречи за пределами стен компании. Долгие прогулки и деловые поездки. А деловые ли? Теперь я в этом не уверен. А тогда? Помню, как был удивлен, когда она сказала, что едет с Катей. Говорила, что хочет присутствовать, контролировать. Пыталась внушить мне, что все еще не доверяет ей. И я поверил. Вот так просто и легко! Поверил. И вот как все обернулось. Но я ведь не мог подумать? Да кто мог? Разве это возможно? Она такая бледная и уставшая, на лице отпечатки бессонной ночи. Я снова слышу ее тихий голос, умоляющий: – Прости… Пойми… – и те слова, которые я мечтал услышать в свой адрес. – Я люблю ее. Как же мне хотелось кричать! А я? Ведь ты говорила, что любишь меня! Ты заставила меня поверить тебе! Я люблю тебя! Теперь ты для меня все! Боль возвращается с новой силой. Накатывает, словно огромная волна, и почти сбивает с ног. Они обе ушли, укутав меня сетями боли, их боли. Той боли, что причинил им я. Они просто вернули мне ее.