Одна на двоих

I

Урук и Гортаг, прихватив из разграбленного и разрушенного кем-то еще до них эльфийского имения чучело коня, возвращались домой. Сказать начистоту, приятели-орки не понимали, какого лысого хрена командующему ими горцу потребовалась эта давно сдохшая кляча. Ее, болезную, какой-то ужаленный в голову эльф некогда набил сеном — наверняка чтобы не испортилась. Но это их уже не касалось. Кто этих эльфов поймет, в самом деле? Точно не два орка-солдата. Им поручено нести дохлую клячу, набитую сеном, — они и несут. Жаль, что сожрать нельзя, — совсем бы было хорошо. — Слышь, Гортаг, я до кустов дойду, — прохрипел Урук, внезапно останавливаясь и ставя лошадь задними ногами около полянки, к которой орки едва успели подойти. И, конечно, чучело при этом всем весом пришлось на Гортага. — Чо, по кустам шкериться решил, эльфийский выродок?! Клячу мне тащить, а ты в сторонку? — завопил было Урук, с размаху ставя чучело на травушку, но Гортаг успокоил товарища. — Не кипишуй, братюня, бык, сука, тухлый кажись был, посру и пойдем. И с этими словами скрылся в кустах. — Командир лучшие куски себе откладывает, каждую неделю человечину жрет, небось, а мы тухлыми быками кормись! — проворчал Урук, глядя на заросли, в которых пристроился его напарник. Тут стоит упомянуть, что чучело, которое так не повезло тащить оркам, при жизни было белоснежным конем с длинными тонкими ногами и густой гривой. Вероятно, тот, кто решил набить это чучело, собирался сохранить красоту коня или память о том, как конь верой и правдой служил своему хозяину, а может, и погиб героической смертью, спасая наездника от врага. Орки, конечно, об этом не думали: мало ли что этим эльфам может прийти в голову, их дело маленькое — дотащить сдохшую клячу до горца и, наконец, пойти сожрать что-то повкуснее тухлого быка. Саму клячу съесть не удалось — Урук и Гортаг тщательно проверили её на съедобность и решили, что ломать зубы об эту эльфийскую придурь не станут. Выкарабкавшись из кустов, Гортаг заметил, что его напарник как-то странно глазеет в сторону раскидистого дерева, находящегося шагах в пятнадцати от их случайной стоянки. — Чего зыришь? — гаркнул он. Балрог раздери этого Урука, если какую опасность видит, что ж не сказал? Подумаешь, напарник срать сел — рысью дальше побежал бы, если жить охота! — Да там это, эльфы, — непривычно тихо ответил Урук. — Два рыжих эльфа и эльфийка черная. Слышь? Не солдаты, не дозорные, меня не заметили даже… слышь, визжит? Гортаг прислушался — так хорошо различать звуки, как Урук, он не умел — и в самом деле расслышал то ли стоны, то ли визги, раздающиеся с дерева. — Это чо, они, получается, бабу поймали и, того, мочат? — спросил Гортаг. Урук явно что-то знал о происходящем на дереве, но рассказывать не спешил — привык, видать, что чем меньше треплешь языком, тем дольше он останется у тебя в пасти. — Не, не мочат, — ответил Урук каким-то новым, незнакомым Гортагу тоном. — Пытают? — с надеждой предположил Гортаг. — Или по кругу пустили? — Какой круг, двое их! — зашипел Урук на напарника. — Не понимаешь, что ли? — Чо понимать-то? — удивился Гортаг. — Мужики и баба, чо они с ней делать могут, раз она орет? Или пытать, или убивать, ну, может, того, по кругу пустили и это… ебут! — Это самое у них, — Урук пожевал губами, будто пробуя слово на вкус. — Любовь у них, во! — Чо? – вновь удивился Гортаг. — А то! — Урук махнул рукой в сторону дерева. — Вот то!

II

Аэвелет, как всякая эльфийская дева, знала, что эльфы любят лишь раз. По словам матери Аэвелет, у каждого в их народе есть некто предназначенный ему самими Валар, и кого, конечно же, суждено повстречать, чтобы прожить со своей судьбой в счастье веки вечные. Конечно, юная эльфийка верила не всему, что говорила ей мать, – ох уж эти родители, выдающие сказки за жизнь! – но каким прекрасным казалось это пока неизведанное чувство, которое однажды познает и она! Аэвелет не сомневалась, что ее возлюбленный окажется самым лучшим из всех встреченных ей эльфов. Он непременно будет красив, ласков с ней, только для нее он будет слагать песни и никогда не погибнет от рук пособников Врага — ведь он будет ещё и великим воином! А их любовь непременно будет прекрасна и достойна песен! Действительность оказалась далека от самых смелых мечтаний Аэвелет. Случилось так, что недалеко от их леса поселились сыновья Феанора, слухи о которых уже не раз доходили и до нее. Чего только эльфийка не наслушалась! Кто-то говорил, что феаноринги безобразны почти так же, как орки (орков, правда, Аэвелет не видела, но знала, какие они, по рассказам старшего брата), кто-то говорил, что на лицах их виден след проклятья, а глаза почернели от тьмы их фэар. Кто-то, наоборот, рассказывал о сохранившемся в лицах сыновей Феанора Свете Древ (не зная, правда, что это такое) и о невероятной красоте нолдор, которой, по мнению рассказчиков, могли обладать только выходцы из Валинора. Надо сказать, рассказчики в Валиноре не были никогда, и выходцев оттуда, скорее всего, не знали, и до явления феанорингов не видели, но Аэвелет все равно слушала их, открыв рот. Такого она, живя в лесу, не могла даже вообразить. Валинор, Древа, Валар, неизведанное, манящее, почти мираж, почти легенда. И вот сейчас частичка этого неизведанного и легендарного мира пришла к ним в леса, сама! И Аэвелет решила взглянуть на загадочных, пугающих, но от того только сильнее манящих феанорингов, которые застали Свет Древ. Уж слишком близка была живая легенда, к которой раньше можно было прикоснуться лишь через чужие россказни! Взглянула… Едва Аэвелет подошла к поселению, в котором, по словам брата, сейчас жили сыновья Феанора, как перед ее глазами предстал Он: высокий, статный, рыжеволосый (сердце Аэвелет замерло от восхищения), самый-самый прекрасный из эльфов, виденных ею! Именно так эльфийка и представляла того, кого полюбит… Феаноринг (а это был он, сомнений не возникало — рыжих эльфов в тех местах не водилось, а вот слухи о рыжих феанорингах до Аэвелет дошли), видимо, испытал то же, что и Аэвелет при взгляде на него. — Кто ты, дева? — спросил он, отвешивая самый учтивый поклон, который только могла представить дева. — Аэвелет из лаиквенди, — ответила эльфийка, стесняясь. — Я слышала, что в нашем лесу поселились нолдор, прибывшие сюда из Валинора… — Это так, — эльф кивнул. — Я — сын Феанаро, князь нолдор. У вас меня зовут Амрас. До вас наверняка уже дошла наша история, особенно после того, как мы поселились тут. — Я кое-что действительно слышала, — улыбнулась Аэвелет, соглашаясь с желанием собеседника не повторяться. — Брат рассказывал. Он часто бывает в вылазках против орков, и ему приходилось сражаться рука об руку с вашим народом. Так, разговаривая с Амрасом, Аэвелет провела весь день. Прощаясь, феаноринг легко коснулся руки девушки и пообещал встретиться с ней завтра на этом же месте. Сердечко эльфийки пело от счастья — получается, не врали старые легенды, и любовь эльфов всегда взаимна! На следующий день Аэвелет поспешила на место, где её должен был ждать таинственный и привлекательный повелитель нолдор. Сомнения, разумеется, терзали душу Аэвелет — вдруг лаиквенди не чета нолдор или лорда от свидания отвлекли важные дела? А может, с ним что-то случилось, и встрече не суждено состояться? К счастью, страхи Аэвелет оказались напрасными: Амрас уже был на назначенном месте и, конечно, он ждал именно ее! — Аэвелет из лаиквенди? — спросил он, улыбаясь. Этот день был ничуть не хуже предыдущего: Амрас разговаривал с Аэвелет, удивлялся ее волосам такого редкого для местных эльфов чёрного, почти нолдорского цвета, а она, в свою очередь, расспрашивала его о Валиноре, о Валар, о Двух Древах… То, что не желающий вчера рассказывать о валинорской жизни Амрас разговорился сегодня — даже поделившись материнским именем Амбарусса — Аэвелет сочла добрым знаком: значит, не обмануло ее предчувствие, что рыжий феаноринг и есть тот, кто назначен ей самим Эру! Аэвелет окончательно убедилась, что Амрас послан ей высшими силами, когда в свиданиях с нареченным прошли весна, лето и почти половина осени. А после все внезапно обернулось так, как она и предположить не могла! Эльфийские легенды и песни молчали о подобном — а в них о чем только не рассказывали. И если уж и они оставались безмолвны, то можно было быть уверенным — такого вообще еще не происходило в Средиземье и, скорее всего, даже в Валиноре! Однажды, поджидая Амраса и плетя венок из кленовых листьев, уже успевших стать золотыми, Аэвелет, как всегда, предавалась мечтам об их с Амрасом супружеском счастье. У них родятся дети, похожие и на Амраса, и на Аэвелет, ее любовь снимет проклятье с возлюбленного и он забудет Клятву (правда, о Клятве Аэвелет рассказал брат, а не возлюбленный)… Она, конечно, понимала, что этой мечте вряд ли суждено сбыться, но как же хорошо было думать о грядущем счастье среди златолистых древ, вдыхая пряный, словно вкуснейшее вино, воздух в ожидании любимого! Хрустнула ветка. Не всякий зверь услышал бы, но лесная эльфийка, обладающая острым слухом своего народа, шустро обернулась на звук. Вдруг ей грозит опасность? И обомлела… Перед ней стояли двое: Амрас и Амрас.

III

Едва Аэвелет смогла думать и излагать мысли связно, она спросила у видения прямо и без обиняков: — Значит, не были ложью слухи, что феаноринги прокляты и проклятье всюду следует за ними? Амрас посмотрел на Амраса, и один из них — настоящий ли, морочный ли — начал рассказ. По его словам, феанорингов, полюбивших Аэвелет, было двое: Амрас и его брат-близнец Амрод, они же князья нолдор Амбаруссар, самые младшие из сыновей Феанаро. Амрас не смог придти на второе свидание, которое обещал Аэвелет, и чтобы дева, которую он полюбил, не разочаровалась в нем и не исчезла бесследно, Амрас попросил брата подменить его. Но случилось так, что Амрод тоже полюбил деву из лаиквенди, и Амбаруссар, так и не решив, что же им делать, продолжали свидания на двоих до вчерашнего дня, когда Амрода с Амрасом решил навестить братец Карантир. Близнецы успели подзабыть, что Карантира лучше не злить: едва услышав, что Амрод и Амрас снова взялись за любимые шутки с подменой, тот задал младшим трепку, какой те не получали и от родителей в Валиноре. Отец, несмотря на любовь к сыновьям, был строг и наказывать их не стеснялся, повторяя при этом, что от доброго кулака те только умнее станут. У матери, конечно, тоже была тяжелая рука, и на затрещины рыжим пострелятам она не скупилась никогда, но головомойка, заданная Карантиром, больше напомнила отцову науку. А уж когда братец оттаскал Амрода и Амраса за уши, пообещав им попутно, что если они не признаются эльфийке в том, как долго её дурили, и не решат, кому же брать её в жёны, с ушами придется попрощаться до Второго Хора, Амбаруссар поняли — братец не шутит. И вот теперь они явились к Аэвелет с повинной и вопросом: как же им теперь быть? Оба, и Амрас, и Амрод, любят ее — но кого же из них в мужья возьмет Аэвелет? Сама Аэвелет, пока близнецы вели свой рассказ, пыталась понять, что же делать ей и как поступить сейчас, попутно вспоминая рецепт против морока (по рассказам брата — авторства самой Эстэ Милосердной из Валинора). Как назло, рецепт не вспоминался, а Амрас и его брат ждали ответа. — Может быть, я подумаю? — наконец промямлила она, пытаясь понять, почему сердце ни разу не екнуло, когда на свидания приходил не Амрас, а его брат? Бывает ли такое? Или правы были те, кто говорил о проклятии и искажении сыновей Феанаро? Что если она тоже искажена теперь и тоже попадает под проклятье? Аэвелет хотела испугаться, но поняла, что бояться уже поздно. Амрас и Амрод заверили ее, что будут ждать столько, сколько она скажет. Аэвелет, подумав, взяла срок до следующего новолуния. Близнецы не возражали, хотя по разом скисшим лицам обоих Аэвелет поняла, что трепки от Карантира им все равно не избежать. Мысленно позлорадствовав, Аэвелет учтиво простилась с ними и убежала домой, думать над решением возникшей проблемы. Она прекрасно понимала, что, несмотря на все предупреждения родни и соплеменников, слишком увлеклась, но повернуть время вспять было невозможно, как бы ей того ни хотелось. Разобраться, кого же она все-таки любит, казалось практически невозможным: оба близнеца, которых Аэвелет совсем недавно принимала за одного эльфа, были любы ей одинаково. Но как бы то ни было, решение придется принимать, а не возлагать ответственность на случай или высшие силы. Срок настал, и Аэвелет, как и обещала, пришла на условленное место, где ее уже поджидали и Амрас, и Амрод. — Я сделала выбор! — заговорила Аэвелет, едва увидев близнецов и поняв, что они тоже ее заметили. — Он дался мне нелегко, как вы можете понять, — эльфийка замолчала, чтобы перевести дух. Замолчала ненадолго, потому что боялась не договорить и сбежать домой. — Я советовалась с семьей, со старейшими эльфами моего народа… Все, кого я просила о помощи, говорили разное, в том числе и чтобы я держалась от вас, рыжих проклятий, — не сдержалась она, — как можно дальше, не скрою. Но выбор мой принадлежит только мне… — Аэвелет зажмурилась и выпалила. — Я остаюсь с вами обоими! – и, не дожидаясь реакции Амбаруссар, шагнула к ним навстречу. А что было делать? Аэвелет до сих пор не понимала, не морок ли перед ней. Средство от Эстэ, которое так хвалил брат, — нажать на глазное яблоко и смотреть, раздвоится морок или нет, — не помогло: если верить ему, рыжих феанорингов и впрямь было двое. Значит, и любила Аэвелет в самом деле двоих — ведь ни разу не возникало сомнений ни в любви собственной, ни во взаимности любви Амбаруссар. А наслушавшись появившихся в последнее время легенд о несчастной любви, от которой гибнут государства, Аэвелет к тому же испугалась, что станет причиной братоубийственной войны. Что бы ни было дальше, шаг был сделан, и жить с последствиями этого выбора ей придется веки вечные.

IV

Гортаг продолжал смотреть вверх, пытаясь увидеть в кроне дерева то, о чем говорил Урук, всё еще не понимая, зачем ужаленным эльфам понадобилось трахать бабу именно так. Какой в этом интерес? Орк не раз видел, как его сородичи спариваются прямо у костра, на котором быстро зажаривали те куски мяса, добытые за день, которые сырыми лучше было бы не есть. Совокуплялись орки примерно так же, как пожирали добычу: быстро, жадно, хватая партнера, словно кусок полупрожаренного мяса из костра, не думая ни о чем, кроме удачно подвернувшихся удовольствия и насыщения. Гортаг и сам любил подмять под себя орчицу постарше, из тех, что уже рожали, но еще не успели увянуть и постареть. Их сиськи набухали от кормежки орчат, а соски увеличивались, напоминая ягоды. Гортагу это нравилось: он обожал мять сиськи орчиц, пока те трепыхаются под ним, стремясь урвать побольше удовольствия для себя и выкрикивая при этом самые грязные ругательства, то ли от наслаждения, то ли просто так. Долго думать Гортаг не любил, он предпочитал действовать. Это ведь так приятно: найти у костра орчицу посочнее, да и завалиться с ней там же, где встретились, в тепле и сытости. Просто и понятно. А эльфы, по ходу, даже из такого понятного удовольствия, как спаривание, умудрились сотворить один Моргот ведает, что. Зачем им на дерево лезть? А если навернутся и разобьются? Гортагу с Уруком, конечно, это бы понравилось, эльфятины они не ели давно, но эти трое точно не хотели стать орочьим обедом! Что им мешало выдрать эту бабу у себя в доме или (если уж так хочется свежего воздуха) во дворе дома? Орки постарше так вообще говорили, что эльфы лижут у своих баб там, в манде, а эльфийские бабы любят брать в рот члены своих мужиков, только вот никто не мог сказать, на хрена им это сдалось. Вкус нравится, что ли? Гортаг бы не решился сунуть в рот кому-то из орчиц свой член: вдруг на самом деле так вкусно, что откусит? А лезть в манду языком вообще только умалишенные эльфы могли придумать. То ли дело оприходовать бабу у костра после сытного ужина! И приятно, и понятно! — Урук, а ты не знаешь, чо они на дерево полезли? — задал, наконец, Гортаг так интересовавший его вопрос. — Больше негде, что ли? Костер бы развели, мяса нажарили, а потом у костра и ебали бабу бы эту! А то и двоих нашли, по бабе на каждого! — Откуда ж я знаю? — огрызнулся Урук. — У костра самое оно, ты прав, но это ж эльфы, а кто знает, что за дерьмо у них в бошках? Видать, они так пытаются скрасить спаривание свое. Жрут, канешна, и так траву одну, но с голода не подыхают, а что хотца, когда брюхо полное? Бабу хотца, сам что ли не знаешь? А когда баба есть, и жратва есть, чего хочется? Жратвы повкуснее, или бабу помясистей. Вот и смотри, до чего это эльфов доводит. Тьфу на них! Никогда не поймешь, что в башке! Папашка мне говорил, что у них это есть… слово какое-то… не помню уж, когда за бабой ухаживаешь и подарки ей даришь. Цветы там, золото. А баба тебя радует потом, сам понимаешь, как. Это Гортаг понимал. Он сам иногда приносил приглянувшейся орчице куски получше, чтоб она не обделила его вниманием, не удрала в кусты с кем-нибудь более удачливым. Золото он тоже мог понять, бабы любят блестючее, но цветы? Что с ними делать-то? Жрать? Гортаг помнил, как с голодухи однажды пробовал жевать траву, чуть не проблевался сразу же. К Морготу этих эльфов в самом деле, все равно не понять. Лучше уж он попытается разглядеть, что же те трое все-таки делают на дереве.

V

К поступку Аэвелет лаиквенди и нолдор отнеслись по-разному. Кто-то не понимал, как можно быть женой двоих мужей одновременно, кто-то осуждал их всех троих, кто-то, вздыхая, списывал все на проклятье, а кто-то просто недоумевал. Например, Зираэль, как и все подруги Аэвелет, удивлялась, как можно было перепутать таких разных Амрода и Амраса. Неужели кто-то околдовал Аэвелет, пока она бегала на свидания до поселения нолдор и обратно? — Ну как ты не видишь, они похожи, но их легко различить! – втолковывала Зираэль подруге. – Один чуть выше, и цвет волос у них разный! Люди могут не увидеть этой разницы, но ты же эльдэ! Ты всегда отличала самые тонкие оттенки нитей, поэтому твои вышивки так ценятся у нас! Неужели Враг околдовал и тебя? Или нолдор в самом деле прокляты? Аэвелет оставалось только мотать головой и говорить, что наверняка ее любовь не искажение — ведь и Амрод, и Амрас отвечали ей взаимностью, как и положено, если любовь — та самая, настоящая и единственная. Недаром ведь Амбаруссар, уже после свадьбы бродя с ней по лесам, рассказывали, что в их семье часто шутили, что по ошибке одна фэа попала в два хроар, и так у Феанора появились близнецы! Зираэль вздыхала, бормотала что-то похожее на «бедолага», но с Аэвелет не спорила. Отчасти потому, что слишком хорошо понимала, насколько влюбленные упорны в своих заблуждениях (сама Зираэль вскоре стала женой нолдо, встреченного на пиру в честь бракосочетания Аэвелет, хоть до этого и клялась, что к нолдор близко не подойдет), а отчасти потому, что и ей нет-нет да и приходила в голову мысль, что, может быть, всё идёт так, как должно. Однако, это не мешало Зираэль частенько со смехом спрашивать, неужели Аэвелет совсем-совсем не различает своих мужей. Аэвелет обтекаемо говорила что-то про привычку, которая позволяет отличать даже камни в кладке, лишь бы ее не донимали вопросами. На самом деле Аэвелет было стыдно признаться, что мужей она поначалу различала только тогда, когда они были близки как супруги. Амрас это дело любил: казалось, что дни детей для него будут длиться вечно. Он не забывал, что предпочитает в занятиях любовью его жена, чего в них она не любит, но вместе с тем не забывал и о своем удовольствии, хотя ради него никогда бы не сделал что-то неприятное Аэвелет. Например, он обожал целовать тело жены, любил взять в рот ее сосок и посасывать, будто бы там было молоко, а он был маленьким ребенком. Еще Амрас обожал щекотать языком ее живот и лобок, проникать вглубь лона. Однажды Аэвелет всё-таки спросила, смеясь, вкусная ли она. Амрас ответил, что вкус жены напоминает ему вкус меда Валинора. Аэвелет любила, когда ее мужья во время занятий любовью распускали волосы. Ей нравилось ощущение золотого шелка вокруг, скрывающего ее от привычного мира и переносящего в сказку. Амрасу тоже нравилось, когда она распускала волосы: ему нравилось, как их пряди смешивались, словно вересковый и падевый мед, словно символ единения их плоти, словно два потока… Она любила, когда муж нежно проводил между ее ног, любила его поцелуи, особенно там — для нее это было не столько удовольствием, сколько символом того, что они вместе, что они — муж и жена. Амрод относился к плотским утехам не так рьяно, как брат. Он не любил распускать волосы во время занятий любовью, как бы жена ни просила об этом, хотя сам был не прочь поиграть с волосами Аэвелет. Однако в отличие от брата Амрод обожал разные эксперименты: то вымажет жену в мёду и примется слизывать его с закатывающей глаза от удовольствия эльдэ, то во время брачных игр примется напевать… А однажды Амрод отвел жену на цветущий луг, где они любили друг друга среди травы, цветов и бабочек, до исступления, вбирая без остатка и друг друга, и красоту природы, окружившей их в момент единения плоти и фэар. Аэвелет знала, что эльфы её народа нередко бывают вместе как муж с женой среди природы, но от нолдо Амрода она не ожидала того, чего ждала от лаиквенди. Все было хорошо, пока Аэвелет однажды не задумалась о том, что они ни разу не были близки втроём. Конечно, такой случай, как у нее, был исключительным, но что мешало, в самом деле, всем троим супругам уединиться для любовной близости? За советом Аэвелет обратилась к Зираэль, как раз вышедшей замуж за своего нолдо. Чего только она не услышала от подруги, успевшей нахвататься от мужа валинорской науки! И что в Валиноре бывает так, что эльф любит эльфа и возлежит с ним, как с эльфийкой. Будто бы смотрят на это то что бы одобряя, но и не осуждая. Будто бы в Валиноре существуют какие-то обычаи занятий любовью, передающиеся как сакральные знания и доступные не всем. По словам Зираэль, в искусстве любви валинорские эльфы были изобретательны, как и во всем остальном, и нравы лаиквенди, вероятно, могли показаться им немного старомодными… — Но ты не переживай, — улыбнулась Зираэль подруге. — Можно что-то придумать — например, найти необычное место для любовных игр. — Мы с Амродом однажды занимались любовью на лугу, — решила блеснуть искушенностью Аэвелет. Зираэль рассмеялась. — Этого мало, как ты не понимаешь? — сказала она. — Что им луг? Любить друг друга на лугу, наслаждаясь расцветом природы наравне с наслаждением от любви прекрасно, особенно сейчас, когда выдалось чудесное лето! Но что здесь необычного? Лаиквенди нередко занимаются любовью так, как ты с Амродом. Я вот слышала, что нолдор в Валиноре занимаются любовью на конях! Конь — и луг, просто сравни! Я желаю тебе только добра, подруга, не подумай, что я смеюсь над тобой, но я тоже жена нолдо и знаю, о чём говорю! Кстати, когда вы будете заниматься любовью втроем, запомни: сзади должен быть тот, кто больше представляет из себя как муж, у кого уд длиннее, проще говоря. Я не пробовала, но, говорят, в трактатах нолдор о любовных утехах прописано именно это. — Они одинаковые, они близнецы, — ответила Аэвелет и, поймав недоумевающий взгляд подруги, пояснила. — Оснащены они одинаково, это я не сколько вижу, сколько чувствую в себе. Все же я замужем за близнецами. — О, тогда даже не знаю, как быть... Наверное, надо как-то выбирать расположение, — задумалась Зираэль. — В любом случае, это будет полезный опыт для вас. Как-никак, ты же, получается, одна на двоих, а любовью вы занимаетесь по отдельности. Поблагодарив Зираэль за информацию, Аэвелет стала думать. Мысль пришла быстро, то ли благодаря разговору с подругой, то ли потому, что стоял такой чудесный вечер! Казалось, что лес пел какую-то свою, тайную и древнюю песню, недоступную для понимания даже эльфам. И словно под эту песню Аэвелет приняла решение. Позвав мужей, она заявила следующее: — Амрод и Амрас, я бы хотела, чтобы мы занялись любовью. Втроем… и на дереве. Я слышала, что… что это укрепит наши отношения и будет полезно всем троим! — выдала Аэвелет что-то из показавшихся ей особо разумными наставлений подруги. Ни Амрод, ни Амрас жене не возразили. То ли потому, что их так завлекла идея, то ли просто не ожидав такого от Аэвелет. Всё же нолдор смотрели на лаиквенди несколько иначе, чем на эльдар своего народа. Подходящее дерево супружеская троица нашла быстро, едва только пришла мысль опробовать странную идею Аэвелет на практике. Забравшись на дерево, все трое поняли, что лучшего для задуманного найти было бы трудно: раскидистое, с густой листвой, одновременно прикрывающей от возможных любопытных глаз и создающей густую тень. Тень оказалась как нельзя кстати — день был весьма солнечный. Два мощных сука и развилка между ними будто бы предназначались самой природой для того, чего и собирались использовать дерево бесшабашные супруги. Аэвелет пристроилась в развилку между сучьев, спереди от нее устроился Амрас, а сзади — Амрод. Аэвелет полулежала, опираясь на руки Амрода, пока он покрывал поцелуями ее плечи и проникал в жену сзади, в то время как Амрас, склонившись, поддерживал Аэвелет за талию и целовал ее бедра и низ живота. Все было прекрасно и казалось, что даже дерево поглаживает ее по волосам своими большими листьями, пытается выгнуть сучья так, чтобы им было удобнее заниматься любовью на нем… Душа Аэвелет ликовала! И внезапно она поняла, что дерево… и в самом деле гладит их ветвями и листьями. Не ветер шевелит листву, а листва будто бы шевелится сама, отдельно от ветра, словно по велению разума лаская устроившихся на нём супругов… Заметили это и Амрод с Амрасом. — Колдовство Врага? — ошеломленно спросила Аэвелет. — Энт! — выдохнули близнецы хором. Аэвелет взвизгнула. Ей всегда казалось, что энты всего лишь легенда! И вот, пожалуйста, только решила разнообразить интимную жизнь с мужьями, так разнообразие встретило ее таким вот странным поворотом! Что же это такое? — Бежим! — скомандовал Амрас. — Пастухов Деревьев лучше не беспокоить, особенно так, как мы!

VI

Урук и Гортаг продолжали наблюдать за деревом, таившим в своей кроне странную троицу. В конце концов что-то из творившегося за покровом густой листвы орки-таки рассмотрели. Они увидели, что эльфы правда трахают эльфийскую бабу, и что у эльфийской бабы весьма и весьма недурные титьки, какими не могла похвастаться ни одна из знакомых приятелям-оркам орчиц, даже дочь вожака их стаи. Еще орки успели заметить, что оба рыжих эльфа в самом деле имеют бабу одновременно: тот, что пристроился спереди, как раз занимается таким непонятным Гортагу вылизыванием манды бабы, а тот, что сзади, охаживает бабу в пердак. — Ишь ты, — протянул Урук, — чо удумали, а? Попробовать что ли с дочкой вождя, а? Ты в перед, я в зад, потом поменяемся! — С балрога упал, что ли? Он нас зажарит живьем за это! — зашипел Гортаг. — А мы у нее спросим! — гоготнул Урук. – А потом и устроим себе ночку послаще! За трёпом орки чуть было не пропустили самое интересное: дерево, на котором расположилась троица эльфов, начало ходить ходуном, а где-то посередине ствола появилось нечто, напоминающее рот и глаза. Вскоре из кроны раздался визг. Оба орка, заметившие, наконец, метаморфозы дерева, одновременно выругались. — Это ж эти… ходящие!!! — гаркнул Гортаг. — Хана нам, Урук, они, говорят, наших пополам рвут!!! — Тиха! — шикнул на него Урук. — У этого… ходящего, развлекалова сейчас будут, смотри сам!!! И точно: едва с дерева спрыгнула полуобнаженная эльфийка, оно будто бы окончательно ожило и раскрыло глаза. А вот оба эльфа спрыгнуть не успели, и оказались в объятьях его ветвей и листьев. Орки заметили, что тонкие веточки ерошат медные локоны пленников, обнимают их, будто бы влюбленные эльфийские бабы, нежно проводят листиками по коже. Ветви потолще обвивались кольцами вокруг тел эльфов, будто растеряв всю жёсткость, но держали при этом крепко — рыжие дёргались, но вырваться им было не под силу. — Аэвелет! — прокричал один из них своей бабе. — Беги! И тут же умолк, поскольку дерево окунуло его головой в листву. Эльфья баба только дёрнула головой и замерла, пялясь во все широко открытые глаза, как дерево ловко приподнимает рыжих, разводя ветками им ноги и открывая миру тощие — хотя Гортаг с Уруком не отказались бы и от таких на завтрак — эльфийские зады. А потом вставляет сучья потолще да пошишковатее, смазанные чем-то едко-зелёным, прямо в удобно подставленные дырки. Дерево замерло, будто слушая сдавленные стоны рыжих, а потом снова зашелестело, равномерно двигая ветвями. Оркам было очень интересно, на хрена дереву трахать эльфийских мужиков, но на всякий случай они уже были готовы схватить гребаное чучело лошади и дать деру, если дерево решит добраться и до них. Хотя то, что дерево вытворяло, им нравилось: пусть эти поганые эльфы получат, хоть от дерева, хоть от еще кого. Пусть оно им ветки в жопы засунет и провернёт с десяток раз! А вот Аэвелет чуть не упала в обморок на месте! С ужасом смотрела она, как энт держит ее мужей, несмотря на то, что прикосновения его, насколько она могла судить, были не для того, чтобы пытать Амрода и Амраса, а чтобы доставить им удовольствие. Она замечала и нежные касания листьев, и объятья тонких ветвей, и тоненькие веточки с крохотными листочками, игравшими с рыжими гривами Амбаруссар, и то, как самые тонкие и самые молодые ветки нежно обвивали члены ее мужей, ласково сжимая и не менее ласково отпуская их. Листья будто бы целовали их шеи, а ветви двигались так нежно, так равномерно, что Аэвелет и сама на миг пожалела, что не позволила себя поймать, но тут же отогнала эту мысль как непристойную. Наконец хватка сучьев ослабела. Из нутра энта раздался довольный гул, и Амбаруссар осторожно стали опускаться к жене. Заметили это и орки. — Ну все, братюнь, драпать пора! — скомандовал Гортаг и, подхватив чучело за передние ноги, дал деру, едва Урук успел схватить их ношу за другой конец туши. — Здорово он этих рыжих пердолил! — восхитился Урук на бегу. — Будто каждый день так делает!

Эпилог

Чучело Урук и Гортаг доставили куда нужно и в нужный срок, за что каждый получил по свежему и толстому быку. С дочкой вождя, правда, у них ничего не вышло: она сбежала в другое племя к высокому широкоплечему орку с золотым кольцом в носу. Чучело лошади, которое так самоотверженно перли орки, стояло в доме горца-командующего до тех пор, пока не развалилось от старости. Аэвелет ровно через год после истории с деревом родила дочь. Говорят, что после гибели мужей Аэвелет вместе с дочерью присоединилась к эльфам Зеленолесья. Дальше ее следы теряются, но, по слухам, дочь Аэвелет вышла замуж за синда из народа Орофера и родила тому дочь, унаследовавшую рыжие волосы своих дедов. По слухам же, нравом она также пошла в них, за что Трандуил и пожаловал ей титул начальника дворцовой стражи, но это уже совсем другая история.