Точка невозврата

Сегодня Рождество. Для кого-то – настоящий праздник, для меня – холодный тёмный колодец, в котором всё становится безразлично. Всё, кроме лёгкого прикосновения ледяных пальцев призрака на моём запястье. Уже утро. На пирсе светло и безлюдно. Я стою и смотрю, как снег пушистыми тяжёлыми хлопьями падает на белые листы, превращает слова в кляксы. Чувствую, как он тает на губах и щеках. Мне хочется думать, что это – его прощальные поцелуи, и что сегодня он, наконец, отпустит мою руку. Говорят, чтобы то, что мучает, ушло, надо этим с кем-то поделиться. Если делиться не с кем, можно просто написать – бумага стерпит многое. Пусть коряво, сумбурно, но как смог, как легло…воспоминания, сложенные в незатейливый пазл. Воспоминания, что не дают покоя, что отпечатались в душе навсегда.

***

Весной седьмого года тётка моего кореша Вилли Ланге умерла бездетной, завещав его матери бизнес в Ольденбурге. Вилли и его младшей сестре Эльке достались милый домик на Зеештрассе и уютное кафе на берегу Цвишенанер-мер, где мы часто зависали перед тем, как отправиться шататься по сонному ночному городу. Всё, что я помню из того времени, так только то, что было легко, почти беззаботно, а ещё – предсказуемо и скучно, как в третьесортном чтиве. Даже Вилли с пьяных глаз пару раз изливал мне душу о том, как это было бы классно – свалить отсюда, но потом успокоился, забил. А всё дело было в рыжей стерве Ильзе Майер, по которой он сох столько, сколько я его знал. Когда её официальный парень Алекс в очередной раз отправлялся кутить с друзьями в Гамбург, она со злости прыгала кому-нибудь в койку. И, перебрав всех, кого можно и нельзя, эта блядь в итоге добралась и до старины Ланге. Она спала с Вилли, и Вилли был рад, даже несмотря на то, что сучка изрядно трепала ему нервы и вила из него верёвки. Эльке Ланге – младшая сестра Вилли, как уже говорилось, и моя тогдашняя пассия. В принципе, классная тёлка, если бы не куча тараканов в голове. Она почему-то всегда хотела считать себя моей девушкой. Навязчивая идея с детства. Мне было пофиг: «хочет, пускай считает». Хотя, на самом деле, понять, что именно нужно этой взбалмошной бабе, не мог никто, в том числе и она сама. Эльке крутила хвостом перед Тимми и Марти, парочкой дебилов из нашей тусы, и периодически сталкивала их лбами или отсылала ко мне за подтверждением своего статуса. Я привычно слал всех на хрен вместе с Эльке. Она же устраивала из этого целый спектакль и выставляла нас перед всем миром ревнивыми придурками, а потом снова, как ни в чём не бывало, считала себя моей девушкой. Мы – пара, у нас отношения и типа серьёзные. Такая вот, официальная позиция. Мне было плевать. Все они: Эльке, Ильзе и прочие с ущербной психикой и вечным ПМС, воспринимались мной как привычный «розовый шум», который при желании можно сделать тише, либо совсем выключить. Нет, я не считал себя лучше них, я был той же породы. Но мне было скучно и совершенно без разницы, кто с кем трахается или собирается идти под венец. Я не был привязан ни к этому городу, ни к людям и не видел здесь своего будущего. Вся разница между нами состояла в том, что я оставался в этом уютном болоте, потому что верил – именно тут находится то, что однажды сможет сделать меня не таким равнодушным мудаком, которого я сам видел в себе и на которого привычно смотрели все прочие. Что-то истинно моё. И пока я старательно искал, ждал, они – уже жили, привязывались, предъявляли права и строили свои иллюзорные замки. Я же – лишь куражился, курил и надирался вместе с ними, чтобы скоротать ожидание. А потом, приползая домой, лежал на продавленном диване и пялился в окно, пытаясь разобрать, был ли знак, подсказка, или завтра всё пойдёт по привычному кругу. Почему я влюбился именно той зимой? Кто знает, наверное, это был тот самый знак, что я выпрашивал у неба каждый раз, когда оставался наедине с беспросветной ночью за моим окном. Я был избалованной, эгоистичной и жестокой сволочью, самым обычным мудаком. Просто не был готов принять того, что со мной происходило. Не мог даже признаться себе в этом. Легче было уничтожить то, что так пугает, чем осознать. Когда всё началось? После разговора на пирсе, или ещё тогда, когда я отдал ему свой свитер, или, может быть, ещё раньше. Не знаю. Но, я слишком много думал о нём, чтобы отрицать очевидное. Он был одним из тех, с кем не хотелось делить своё общество. Дурацкий прикид и вечный страх в каждом движении. На нём будто было написано «отпиздите меня». Инструкция простая и понятная, но самое главное, приметная, как маяк, для всех отморозков. Поэтому в лучшем случае его не замечали, а в худшем — опускались до изощрённых издевательств, которые он сносил неизменно молчаливо и безропотно. Время от времени он мелькал и в поле моего зрения, но оставался лишь пустым местом, нелепым недоразумением, обитающим где-то на задворках обыденного восприятия. Мне никогда не было жаль его. Этот придурок всеми своими силами демонстрировал, что он сам выбрал такой путь, тупо делая вид, будто ему насрать, что каждый день его кто-то макает в дерьмо. Пару раз Эльке и её прихвостни затевали песню о том, «что было бы, если… » и, перебирая все возможные варианты, неизменно сходились на том, что «в его случае уже ничем не помочь». Я, как и большинство, старался держаться от него подальше, чтобы ненароком не подцепить ту странную заразу, которая, как скверный запах, заставляла морщиться и сторониться, создавая круг отчуждения вокруг его источника. Так было ровно до той зимы, когда всё покатилось к чертям.

***

В тот день шёл снег, мокрый и липкий. Мы, пьяные, выбежали из кафе и, не сговариваясь, всей толпой направились к озеру, по дороге кидаясь друг в друга снежками. На пирсе слепили мелкого снеговика-инвалида, и уже собирались идти обратно, когда Тимми и Марти, решившие отлить в кустах, вернулись с неожиданной добычей. – Иди, урод, давай, – Тимми улюлюкал, Марти ритмично пихал их общий трофей меж лопаток. – Смотрите, что сидело в кустах и пялилось на наши члены! – Фу-у-у, подглядывающий уродец, – Ильзе в своей тупой манере тянула слова и выпячивала губы, – извращенец. Не понимаю, почему Вилли постоянно покупался на эту дуру, но, тем не менее, все знали, что за этим последует. – Ну, ЧЁ уёбок, - Вилли, «крутой чувак», всегда сплёвывал оппоненту под ноги, – ЧЁ забыл здесь? Дальше по накатанной. От Марти – удар в брюшину, от Тимми – подсечка. Уродец, потеряв равновесие, упал, свернулся в позе эмбриона, и они уже втроём немного попинали его, не сильно, больше для показухи. Однако Ильзе было мало, она ещё не наигралась. – Вилли, этот уродец подглядывал! Пускай теперь сам раздевается! Марти и Тимми стащили со своей жертвы куртку и майку. Наверное, стягивать джинсы им было просто стрёмно, и уродец, пользуясь моментом, отполз подальше. Вилли заржал и пнул одежду в сторону Ильзе. – Фу-у, вонючая, – сучка была довольна, схватила какую-то палку и, подцепив куртку, с разворота закинула её в озеро. – Хватит, оставьте его в покое, – это Эльке, она уже достаточно выждала для собственного звёздного выхода и теперь вдохновенно изображала милосердного ангела, – айда назад, греться. Конечно, куда без неё. Последнее слово всегда за Эльке. Она же «хорошая». Единственная из всех, кто всегда жалел этого придурка. Правда, слегка наигранно и только для вида. Я не в первый раз видел подобный спектакль и конкретно этот – тронул меня ничуть не больше, чем все предыдущие. Мне просто было любопытно, что будет, если изменить привычный финал. И я остался, когда все двинули назад, в кафе. Подошёл к уродцу и сел рядом на корточки. Хотелось курить. Достал две сигареты, прикурил, одну вставил в рот этому полуголому имбецилу. Его пачка наверняка осталась в потопленной куртке. Он трясся от холода, водил руками по плечам и затягивался, держа сигарету одними губами. Я позволил сделать ему несколько затяжек, потом забрал окурок и выбросил его в снег. Уродец никогда не показывал, что расстроен. Губы сжаты, взгляд исподлобья, как будто, мать его, он непрошибаемый. «Мне скучно, придурок, и я хочу твои эмоции, хочу именно те, что ты скрываешь». Я скинул свою куртку, затем снял толстовку и отдал ему. Надел куртку поверх майки. За шиворот попал снег, влажно припечатал одежду к спине. – Дебил, надевай, пока тёплая. Нахрена всё-таки в кустах сидел? – Я … раньше сюда пришёл. Думал, покуражитесь и свалите. – А что на озере забыл? Холодно же. Это нам, пьяным, море по колено. – Хотел на пирсе посидеть. – Посидеть? Или, может, топиться пришёл? – Посидеть. – Ну, тогда… не буду мешать. Сиди. Что руководило мной в тот вечер, и зачем всё это мне было нужно? Пьяный идиот. В кафе не вернулся, добрёл до дома. До дивана не добрался, завалился на пол и уставился в окно. Впервые я ничего не просил. И почему-то небо больше не казалось таким тёмным, как обычно. Отчего-то мне было хорошо. Привычного круга больше не будет, но тогда я этого ещё не знал.

***

Первый признак того, что моя жизнь летела под откос, не заставил себя ждать. Как в замедленном кино, я увидел удивлённо отваливающуюся челюсть Эльке и выпученные глаза Ильзе. Чтобы эта сучка за словом в карман полезла, нужно было весьма постараться. «Не оборачиваться, мне же по хрену. Так было всегда». Он обошёл нас и сел за столик в самом конце зала. «Охренеть, – я старался не думать, – Не сейчас. Надо собраться, прийти в себя». «Сучёныш», – бросил ему хмурую ухмылку, мол, оценил. Содрал с меня всё, вплоть до деталей. Низкие джинсы, куртка, стрижка, похуистичная рожа и моя собственная толстовка. Удивительно, как меняет человека одежда и нормальная причёска. – Пизде-ец, – наконец изрекла Ильзе, – он теперь, как твой брат-акробат… вы точно не родственники, Макс? – У него даже толстовка, как у тебя, – Эльке нахмурилась, пытаясь смотреть с пристрастием. – Бля, Макс, наверное, ты теперь его кумир! – Ильзе рассмеялась и, поиграв бровями, многозначительно добавила: – Ну, да, ты же остался с ним тогда… ах, ты, паскудник! Эльке, подружка, точи когти, у тебя, кажется, появилась соперница! Мне нечего было ответить, я следовал простым правилам: нельзя поощрять бред Ильзе, нельзя дать понять, что её слова тебя задевают. Поэтому я молча закурил и прикинул, во что мне грозит вылиться сегодняшнее шоу. «Зачем эта странная демонстрация, что ты хотел этим сказать?»

***

Огни, фонари, гирлянды и дух рождества. В это время принято украшать жилища и тащить в свои кухни и кладовые горы спиртного и провизии. Глинтвейн и глазированные яблоки, колбаски на гриле и прочая байда на каждом шагу. Город предвкушал, город радовался. Мы пили, согревая ладони о горячие кружки с рождественскими картинками, пихались локтями, смеялись. Тимми и Марти, как обычно пугали добропорядочных прохожих своим отвязанным поведением. Ильзе шушукалась с Эльке, обсуждая свои новые чумовые прикиды на праздничную ночь. Приближалось очередное Рождество. Я знал, что будет. Обязательно твистер и пара дурацких настольных игр. У Вилли, как всегда, найдётся травка, шнапс, пиво и фейерверки. Лена и Анна оккупируют кухню, а Тимми и Марти будут таскать у них из-под рук всё, что плохо лежит. Ильзе разосрётся с Вилли или просто психанёт и свалит в ночь, а он попрётся её искать. Эльке будет наряжаться, попутно вынося мне мозг какой-нибудь поебенью. Это было очень в её духе – потратить полдня на боевой раскрас и укладку. По мне так, чтобы выглядеть сногсшибательно, ей вообще можно было не задуряться, она от природы уже была красивой. Потом все ужрутся. Полночи мы будем шарахаться и орать «счастливого рождества!». Затем все перетрахаются и с чистой совестью будут дрыхнуть, пока Эльке не решит, что её достал этот дурдом и пора очистить помещения. Да, всё привычно и предсказуемо. Хорошее время – все выпускают своих жизнерадостных двойников и излучают радушие и доброжелательность. Тут даже невольно начинаешь проникаться всеобщей предпраздничной истерией. Женская половина решила накануне праздника походить на водную аэробику. Они с энтузиазмом обсуждали, как это круто трясти шкирками и потеть в воде. Конечно, самая главная фишка в том, что в конце занятия всех обязательно угощают пирожными или чизкейками с подогретым вином. Все жрут и пьют прямо в бассейне. Класс! Никогда не понимал, зачем убиваться, пытаясь скинуть лишние кило, а потом набивать брюхо углеводами. Вилли предложил ехать клубиться в Ольденбург или пройтись по барам, пока бабы откисают. Всё, как всегда. Ничего нового. – О! Смотри, смотри! – Ильзе пьяно пихнула Эльке и та пролила глинтвейн на свой белоснежный пуховый жилет. Картина маслом – «сестрица Ланге в бешенстве». Мы редко слышали трёхэтажный мат в её исполнении, и от этого вся погань с её языка звучала будто в ином, более занимательном ключе. Все люди находили Эльке милой и забавной. Да уж, Эльке никогда не была гадким утёнком. Она – красотка. И чего мне не хватало? Может у меня что-то не то со зрением? Для Тимми и Марти она всегда была секси, даже бухая или изгвазданная жратвой, которую на неё время от времени роняла или проливала Ильзе. У Ильзе это была тупо её сучная привычка, вредная и неистребимая. Иногда мне казалось, что так она метит свою территорию. Лена и Анна заглядывали Эльке в рот, восторженно внимая всему, что слетало с её сочных, красиво очерченных губ и плевать, что это был всего лишь отборнейший мат. Вилли шутливо вытирал ей рот салфеткой, пытался отчитать, как ребёнка, и снова ощутить себя клёвым старшим братом. А я смотрел и думал: «Все любят Эльке. Она – девушка с киношной внешностью, ей завидуют подруги, и парни оглядываются в след. Для меня же она – мой персональный «розовый шум». Жаль, но ничего больше. И это – хорошо. Привычный комфорт, когда всё знаешь наперёд и можешь особо не заморачиваться». – Блядь, ну, нахуя?! – вопила Эльке, разглядывая рваное пятно цвета бордо во всё пузо. – Да забей, – невозмутимо скалилась Ильзе, – вон туда лучше посмотри! Мы всей толпой дружно развернулись в направлении, куда Ильзе кивнула головой. В её глазах плясала тысяча чертей, и она уже неделю веселилась на грани, однако её терпели, потому что её парень Алекс на Рождество снова свалил в Гамбург без неё. Даже перед фактом не потрудился поставить, просто уехал и всё. – Ох-хуеть! – восторженно заявили Тимми и Марти в две свои лужёные глотки. – Это же уродец? – не поверил своим глазам Вилли. Я тоже не поверил. Уродец (хотя, теперь меня коробило называть так человека, который с некоторых пор напоминал мне себя самого) мило лыбился какому-то пафосному очкастому хрену в кремовом пальто с таким, блядь, отвязанным голубым шарфом, что я отчётливо ощущал какую-то адскую резь в глазах. Хрен держал его за руку и грел ему пальцы, дышал на них, а потом сунул их к себе в карман. Они смотрели друг на друга и о чём-то шептались, а потом уродец вдруг обернулся, заметил нашу пьяную кодлу, и я поймал его испуганный взгляд. Они ушли вместе, поспешно сели в хренову тачку и свалили. Я не сразу понял, что Ильзе потеряв ускользнувшую добычу, переключилась на меня. Моргнул, потому что эта стерва сфотографировала мой удивлённый фэйс на свой мобильник. – Класс! Поставлю себе на звонок! – закатывалась сучка, – Ма-акс, я в первый раз в жизни вижу твоё охуевшее лицо. – Скинь мне! – И мне! Ажиотаж, в котором моя растерянная физиономия кочует с телефона на телефон, было уже не остановить. Тогда, кажется, я начал понимать, откуда дул ветер. «Охренеть. Я не ожидал, если честно». – Макс, ты, правда, не знал, что ли? – Эльке забыла про своё пятно и принялась заинтересованно заглядывать мне в глаза. – Конечно, не знал, – снова заржала Ильзе, – ему же пох, кто с кем трахается! – Да, кстати, раз такое дело, с тебя сотня, бро, – Эльке раскрыла ладонь перед самым носом Вилли и он, поморщившись, принялся шарить по карманам, выгреб всю имеющуюся наличку и отдал сестре. – Если хочешь знать, они делали ставки, когда уродец подкатит к тебе, красавчик, – деловито пояснила мне Ильзе. Она закурила и, выпуская тугую струю дыма прямо в лицо ободранного, как липка, Ланге, снова надула губы и протянула: – Вилли ставил, что до Рождества и продул! У уродца вон какой оказывается охуенный ёбарь. Зачем ему теперь наш Макси? «Ну, вот они, последствия. Ясно. Так, мне же похрен, кто с кем трахается. А тем более, кому там подставляет свою задницу это уёбище. Концерт закончен. За мой счёт повеселиться больше не выйдет». Я закурил, невзначай приобнял Лену, подмигнул растерянной Анне, наблюдая, как напряглась Эльке. – Ну, ты рано рассчитался, Вилли, на полдороги, – я улыбнулся, – зря. Атмосфера вспыхнула по-новому. «Берите, кушайте, мои ненаглядные». Ильзе запрокинула голову и снова заржала, предлагая удвоить ставки. – Макси, ты – клёвый придурок. Ставлю на тебя! Хотелось прибить её за это «Макси», но стоило хотя бы раз возмутиться по этому поводу, и можно было остаться им навсегда. Поэтому Ильзе получила от меня своё «любимое» – потрепал её по волосам. Я знал, что она ненавидит этот жест. Но, блядь, мог это себе позволить. «Иногда мы друг друга стоим, детка».

***

«Ну что, «Макси», давай, ищи, изворачивайся. Ты ведь хотел, чтобы было «не скучно», так вот оно – бери, ешь с булочкой. Придумай что-нибудь, стратегию, план. До Рождества всего ничего. Ты же хочешь срубить с Вилли и всех прочих свои бабки. Это будет и весело, и полезно для твоего кармана». Тогда я, сам не подозревая о том, что творю, копал себе идиоту нехилую яму. Наверное, полагал, что ни дать ни взять – самый умный. Итак, я надеялся, что утром очкастый хрен уберётся из нашего города, а уродец по-любому выползет из своей норы и как пить дать попадётся мне на глаза. Городок-то маленький. Все друг у друга как на ладони. Моя интуиция меня не подвела. Я нашёл его там, где и ожидал, у озера. Недоразумение сидело на пирсе, свесив ноги, и грустно дымило. Он был похож на мелкого пощипанного воробья. В какой-то момент я даже подумал плюнуть и послать весь свой план к чёрту, но штука евро на дороге не валялась, так что идея раздать её в качестве рождественских подарков куче долбанутых придурков однозначно не катила. Короче ноги вполне бодро понесли меня вперёд – на амбразуру. – Я как понимаю, свитер мой ты возвращать не собираешься, – не знаю до какой степени нужно было быть сволочью, чтобы провернуть всё то, что я собирался, но видать, в моём случае уровень врождённый, – или он тебе приглянулся? Да не дёргайся ты, приставать не стану. Сегодня я добрый. – Хм... добрый, говоришь... Странно, но сидеть с ним и разговаривать оказалось вовсе не так стрёмно, как я ожидал. Более того, это было даже приятно, будто мы уже лет сто как были знакомы. «Чёрт. Так ведь не бывает? Или бывает?» – Чем тут намазано? Он снова подогнался, но я, мать его, «лицо индейца», само спокойствие и умиротворённость. «Тихо, воробей. Я не кусаюсь… пока». – Тут холодно, ветер дурацкий. И всякие уроды не прочь макнуть в озеро кого-то, кто кажется им странным. Зачем ты постоянно тут отираешься? – Я… – Эстет? – я выгнул правую бровь и мельком кинул на него заинтересованный взгляд. Обаяние текло рекой. Эта хрень безотказно работала на Эльке, Лене, Анне и даже Ильзе, нужно было только не злоупотреблять. Кажется, на нём тоже. – Или любишь острые ощущения? – Ненавижу, – он улыбнулся. Правильно подхватил мою волну, почувствовал. «Я могу быть лёгким, приятным, тёплым, классным, таким, как ты хочешь. Я не обману твоих ожиданий. Тебе никогда не будет со мной скучно. Я не дам тебе успокоиться и заплесневеть. Ты всё время будешь на грани. Ты привыкнешь ко мне, ты подсядешь на меня». – Почему не уедешь тогда? Зачем тебе этот скучный городишко? Он снова нахмурился и это – неправильно. Я должен был что-то сделать, выловить его из той холодной хляби, в которую сам же макнул своим вопросом. – Если признаешься, я тоже скажу, почему до сих пор сижу в этом клоповнике. «Вот так. Ты интересен мне. Я с тобой делюсь. Заметь, самым сокровенным. Выделяю тебя. Ты чувствуешь, как я даю тебе понять, что принимаю тебя на равных. Я вижу в твоих глазах то, что возможно никогда и ни с кем ты не чувствовал себя так, как сейчас со мной. Даже с очкастым хреном – всё не то. Со мной не просто хорошо, со мной хочется остаться навсегда», – и он решился, повернулся ко мне в пол-оборота. Верно, мы же на одной волне, и я зеркально вторю ему. «Никто в целом мире не сможет понять тебя, только я. Мне ты можешь открыться, мне ты можешь показать всё, что у тебя внутри. Даже если это будет помойка, ты не увидишь, как я отворачиваюсь от тебя подобно остальным. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. И ты можешь чувствовать, как впервые в жизни сам себе нравишься. Говори, воробушек. Ты сейчас самый важный человек в моей жизни. Тебе можно всё». – Я… не могу уехать. Уже пробовал, но ничего не вышло. Вернулся. Понимаешь, здесь, в этом городе есть то, что нужно именно мне. Я не понимаю пока, что это. Но я ищу, каждый день ищу. Когда я ложусь спать и смотрю в своё окно, то каждый раз думаю, был ли какой-то знак или завтра всё пойдёт по привычному кругу. «Вот что за нахуй? – наверное, в тот момент на моей роже красовалось выражение гораздо круче того, что Ильзе урвала на свой мобильник. – Он телепат или у дураков мысли одинаковы? Это пугает, это, блядь, пиздец, как пугает». – Извини. Я верну тебе свитер. Просто скажи куда принести. «Вот так, блядь, два ноль в его пользу. Ну, уж ни хуя». – Диктуй свой номер, я позвоню. Пауза. Он снова смутился, но затем всё же послушно продиктовал, а я вбил заветные цифры. «Я хочу, чтобы ты ждал, чтобы думал обо мне. А я буду маячить на твоём горизонте. Начнём издалека. Как раз то, что нужно, в моём случае. Верь мне. Верь, воробушек». – Увидимся? Протянул ему руку, и он, в совершенном ахуе, осторожно пожал её. Отчалил я, как Титаник, с апломбом. «Ну, и что это было? Мне муторно, мне хреново. Как будто ребёнка ударил. Даже не помню, когда такое бывало. На хуй деньги. Бежать, теряя тапки».

***

Дальше – хуже. После работы зарулил к Вилли, предложил нажраться. Вот кого долго уговаривать не надо, хоть тут без заморочек. Хвоста в лице Эльке не было. Мне несказанно везло. Эльке утешала Ильзе, которая всё-таки сдулась, несмотря на всю свою Ильзе-непробиваемость, а Вилли был сам не прочь утешить рыжую стерву, переживал, придурок. Вилли слишком парился из-за всякой херни. Вилли чувствовал себя использованным и ненужным, поэтому был рад любой компании. Ну, что ж, гулять, так гулять. По дороге вызвонили Анну, та оказалась с Бэллой и Кристи. Коллективным разумом решили идти к Лене, потому что её предки укатили в Даме к сыну и внукам. И у предков Лены классный дом, навороченный и вместительный, то, что нужно. Тимми и Марти случайно повстречались по дороге. Одно к одному, в общем. Всё-таки удивляюсь, почему самые отвязанные вечеринки происходят исключительно незапланировано. Я тоже был хорош, отпустил коней, решил-таки расслабиться. Совсем позабыл об уродце и чувствовал, что будто оглох. Никакого «розового шума» вокруг. Всё было прекрасно. Последнее что я помню с той гулянки, как вхожу в одну из комнат: на моём плече висит гиря, которая нашёптывает о том, что нужно прилечь. Я и сам был в курсе, что мне делать, мне просто нужно было дойти до моего окна, я хотел увидеть кусок своей беспросветной ночи и спросить, был ли знак? А дальше – темнота и блаженное забытье. Глаза почти не разлипались, голова немного трещала, уши закладывало от визга. Меня трясло, на меня что-то падало. «Блядь… утречко». Кто-то слил Эльке дезинфу, и она примчалась с утра пораньше вместе с Ильзе, выступающей в качестве группы поддержки. Двойное цунами и неверно истолкованная ситуация. Со мной рядом полуголая Лена, в космы которой вцепилась разъярённая Эльке. Я «слегка» не одет и совершенно не в силах припомнить, когда успел аккуратненько сложить своё барахло неподалёку на стульчике. Ильзе стояла в дверях и снимала, сука. – Да уймитесь, нахуй! А вот и мне прилетело по морде, как же без этого: ревность, «моё». Ну да, я ж забыл, я – парень Эльке, мы – пара. Всё по-серьёзному, чёрт возьми. Я знал, что ничего не было, я был в говно, просто не в состоянии, ну да кому ж, блядь, разбираться-то была охота. Да, похуй. Я так и сказал. Отсыпаться нужно дома, а не среди баб с ёбаными гусями. Натянул джинсы, свитер и свалил, пока опомниться не успели. Вот точно, когда бабы ссорятся или мирятся, им лучше под руки не попадаться. Вот что странно, это мне ни за что ни про что надавали по морде, но почему-то именно Вилли ходил, как побитая собака. С ним тоже не разговаривали. Мне-то было насрать, а он места себе не находил. Я тогда снова посоветовал ему не заморачиваться, просто драть эту суку, когда она даёт и радоваться жизни. Доступно объяснил, что он клинится на всякой хуйне. Вилли отчего-то взбесился, запретил подходить к Эльке на километр. Обозвал меня мудаком и свалил в туман. Ну да, я и говорю, при таком раскладе, как вышел у нас с Леной, разбираться, где же правда, всем было впадлу. «Конечно, я кругом виноватый. Похуй, иди лесом, друг-сосиска, вместе со своими бабами-истеричками».

***

Что делать, если какая-то отстойная хуйня выносит мозг? Правильно. Усугубить. К тому же повод долго искать было не нужно. Повод нашёл меня сам. Заметил его, когда шёл мимо одной кафешки на Петерштрассе. В само кафе заходить не стал, остался на стратегическом расстоянии, в самый раз, чтобы наблюдать и не отсвечивать. Там сидели этот и его очкастый, пафосный. Рожи у обоих серьёзные, как у спортсменов перед стартом. «Мне же похуй, кто с кем трахается. Ну, пойдёт он сейчас с этим голубым шарфом, зависнет с ним, поймёт, что жизнь в этом городе дерьмо, точно такое же, как и везде, так что образумится, перестанет ломаться и свалит с этим своим… в пальто. Очкастый вправит ему мозги, и будут они жить долго и счастливо. Что, Макс?! Хоть кто-то будет жить долго и счастливо. Порадуйся уже, не будь мудаком... или ты всё ещё хочешь то пари?! Ну, хочешь, значит, хочешь. До Рождества есть время, и тебе скучно, у тебя тоска. Тебе же от нехер делать в кайф бросаться даже на подобие красной тряпки. Ну, тогда давай, делай что-нибудь… план, стратегия, что там у тебя в загашнике?» Достал телефон и набрал ему. Зря, что ли, номер взял? – Привет. Это Макс. Не помешал? – Макс? Его удивление и растерянность были настолько неподдельны, что я почувствовал себя не меньше чем Тилем Швайгером на которого дрочили и Ильзе, и Эльке, и Лена, и Анна, и, кажется, много кто ещё. – Да, Макс. Ты должен мне свитер. Он медлил, оборачивался на своего очкастого, которого явно раздражало его невнимание. И я вдруг почувствовал, что между ними происходит что-то важное. Мне это тогда очень не понравилось, не знаю, как будто меня кто под дых стукнул. И я во что бы то ни стало, решил отвлечь его внимание, сбить весь тот серьёзный настрой, который буквально искрил между ними. Очкастый тип злился. В тот момент, этот колеблющийся недотёпа принципиально был нужен каждому из нас, и нужен целиком. Мы с очкастым тянули его в разные стороны. Было видно, как он метался между телефонной болтовнёй со мной и разговором с ним. – Нет, мне, конечно, не горит, но… а, вообще не парься. Оставь себе. «Ну, давай, чудила, решайся уже. Я ведь больше не позвоню, и ты это знаешь». – Подожди… – М? – Где и когда? «Расслабься, детка, я хочу, чтобы тебе было комфортно, так что выбирай сам». – Не важно, я могу подстроиться, если что. – Тогда, может, сегодня вечером? В девять? Можно встретиться на пирсе. «На каком, блядь, пирсе? Яйца опять, что ли, морозить?» – Может, сразу заглянешь ко мне? Адрес: Эльмендорфер Штрассе, 18. – А… хорошо. Ему было жутко неловко, я всё видел. Но он согласился и я торжествовал: «Значит, твой ёбарь не так крут, как кому-то казалось. Обломись очкарик». До вечера у меня была целая куча времени. Можно было поразмыслить кое над чем, пока стоял за прилавком. В тот день я был в смене с Софи. Как сейчас помню её дурацкий красный колпак на макушке и невзрачную улыбку на веснушчатом лице. Софи всегда была тайной поклонницей Эльке. Спала и видела себя её подружкой. Наивная курица, что мечтала дружить с лисицей. Я иногда использовал этот маленький козырь в своих личных целях. Проси о чём угодно, в конце добавляя «Эльке», и дурочка Софи на всё согласна: «Софи, подменишь меня завтра, хочу сделать сюрприз Эльке» или «Софи, я сегодня убегу на пару часов пораньше, у меня свидание с Эльке» – неизменно било в десятку. «Сегодняшний день не будет исключением. У меня – планы, у меня – стратегия. Ведь больше всего на свете я хочу узнать, откуда в его птичьей голове мои странные мысли. Ведь это же только мои мысли. Навязчивый словесный код, который не даёт мне покоя тёмными, беспросветными ночами. Мой. Индивидуальный. Как он мог оказаться в чьих-то чужих мозгах?» Свалил с работы, как и планировал пораньше. Дурочка Софи снова купилась на байку с участием Эльке. Пришёл домой, предвкушая нашу с ним встречу. Я ощущал какой-то странный подъём и считал минуты до его прихода. «Всегда ненавидел птиц. Они тупые или шугливые. Если прикормить шугливую, она превратится в тупую, так что, без разницы. Зачем он мне сдался? Штука евро за придурка, которого унижали все, кому не лень. Или, может быть, хочется получить от Ильзе и остальных звание супер-мупер-мудака? Так оно у меня уже, наверное, есть. Моя репутация нерушима, можно больше даже не стараться, до конца жизни хватит. Да, я лишь смотрел… со стороны. Мне же похер, кто с кем трахается, похер, кто на кого плюёт. Что же изменилось? Да ничего, мне просто нужны подсказки, мне нужны мои грёбаные ответы». Восемь сорок, восемь пятьдесят, восемь пятьдесят пять, шесть, семь, восемь… «Звони уже. Где тебя носит, придурок?» Девять тридцать. Выпил пару бутылок пива, от никотина уже тошнило. Я был пиздец как зол. «Грёбаный голубой шарфик, кажется, ты всё-таки крут». Десять. Если бы я ещё хотя бы раз посмотрел на часы, стопудово что-нибудь разнёс бы к чертям. «Что за хуйня? И чего я жду? Я же не стесняюсь, что могу оказаться не вовремя? Ну, всё. Ты допрыгался, воробей». Еле сдерживая злость, я раздавил недокуренный бычок и набрал его номер. – Привет. Это Макс… ты где потерялся? – Макс… – У тебя всё в порядке? – Да, конечно. Просто… прости, я не пойду к тебе домой. «Что значит «я не пойду к тебе домой»? Ломается, как целка. Да я тебя и пальцем не трону, у меня вообще на мужиков вряд ли стоит, я лишь поговорить хотел. Только поговорить, блядь». – А что так? – Извини, Макс, это не очень хорошая идея. Друзья, соседи, кто-нибудь всё равно увидит. – И что? – И ничего. Не то что я о тебе шибко беспокоюсь, но твоя размеренная жизнь пойдёт к чёрту – это раз, и я не понимаю, зачем это нужно мне – это два. Я оставлю для тебя пакет со свитером в магазине, и извини, что не позвонил. Мне тут немножко не до того. – Это ты меня сейчас так мягко послал? – Макс… я прекрасно понимаю, что твоё неожиданное внимание ко мне неспроста. Я также понимаю, что ничем хорошим оно для меня не кончится. Просто скажи, что тебе надо? Я подыграю, но не надо пудрить мне мозги. Можешь считать меня отстойным дерьмом, мне плевать. Но я не такой тупой, чтобы заблуждаться на твой счёт. – Всё сказал? – Всё. – А я хотел просто поговорить. Не люблю холод и сидеть на пирсе, звеня яйцами. Ну неужели, если кто-то пытается с тобой по-человечески, тебя это сразу смущает? – Да, смущает. Я не привык по-человечески. – И что? Если я захочу с тобой поговорить, мне нужно будет подкараулить и зажать тебя в какой-нибудь подворотне, да? – По крайней мере, это будет понятно. – Ты знаешь, что ты пиздец какой трудный? Был бы сейчас рядом, набил бы тебе морду. – Знаю, поэтому и не пришёл. – Придурок. – Точно. – Смелый, что ли? Я же выберу вечерок потемнее. – Мне не привыкать, на крайняк, отсижусь дома, пока у тебя запал не пройдёт. – Я злопамятный вообще-то. Я знал, что он улыбался, чувствовал. Когда улыбаешься, слова звучат по-другому. Безобидный флирт, почти симпатия и оттого всё сказанное заставляет что-то тянуть в груди и слушать, слушать. – А я скучный. Скоро ты положишь трубку, сотрёшь мой номер и забудешь о том, что я существую. – Где ты сейчас? – Макс… этот бесполезный разговор затянулся. – Ты один? Или этот твой очкастый маячит неподалёку? – Очкастый? Ты о Лео, наверное? – Наверное. Слушай, я правда не хочу вести себя, как мудак. – Я хотел бы тебе верить, Макс, но это всё равно ничего не изменит. Я кладу трубку. – Подожди! – Что? – Не удаляй мой номер.

***

Вилли придумал что-то новенькое. Ну, как сказать новенькое, всё было банально, как всегда, но ему нравилось всем показывать, что он затейник, душа нашей компании и вовсе не то унылое говно, которым сам себя считал. «Макс, нам нужно немного развеяться, встряхнуться» – это то, что он пел на ухо мне. Но я на самом деле знал, кто за этим стоит. Эльке надоело дуться и изображать из себя обиженку. К тому же, она не хотела на Рождество оказаться без парня. И не могла всерьёз рассматривать Тимми или Марти, потому что они оба – полные ушлёпки. Сошли бы, конечно, в качестве фона, но в качестве парня вряд ли. Не то чтобы я был таким умным и догадался, просто в нашем маленьком городке все были в курсе всего, даже если им это по бую. Итак, Эльке хотела мира и ей нужна была сцена для нового спектакля под названием «Эльке и Макс мирятся». Маршрут: Даме – Амстердам – Билефельд. В Даме жил кузен Лены. Радушный чувак, чёрт возьми. У меня всегда было такое чувство, что его хлебом не корми, только дай вволю покуражиться. Причём тут Лена? Да всё нормально. Они с Эльке к тому времени уже всё замяли между собой. Выяснили, что просто неправильно истолковали ситуацию. Устроили пижамную вечеринку, надрались и опять обнимашки-целовашки. Потом Амстердам, с программой – всё ясно. Далее, Билефельд и посещение крепости Шпаренберг – пунктик под названием «романтично» и жирная точка в программе примирения. И да, в Билефельде тоже жил кто-то из кузенов Лены. Крайне плодовитое семейство. Итого, четыре дня на всё про всё. Софи обещала меня подменить. Как она могла отказать? Сама Эльке пришла просить её об этом. Это, конечно, было большой тайной. Но разве в нашем городе могли быть настоящие секреты? В эту аферу Софи впутала даже Олафа, нашего босса, который представил мне это дело в виде пары заслуженных выходных, так сказать, бонус за отличную работу. Слыханное ли дело, каникулы перед Рождеством? Как Софи будет рассчитываться за это с Олафом, мне даже думать не хотелось. И ей-богу, я тогда очень старался не заржать, выслушивая, какой я отличный работник и как неплохо было бы меня немного поощрить. Кстати, мне особо нечего вспомнить из той поездки. Эльке получила, что хотела. По мне, можно было и не устраивать всей этой чехарды. Я привык делать вид, что ничего не произошло. Но иллюзия видимости, правдоподобности – это пунктик, который семейство Ланге, и не только, блюло, даже не задумываясь об этом. Единственное, что было примечательным – моя переписка с ним. Всё началось в Амстердаме, мы сидели в кафешопе. Может быть, если бы я не обкурился тогда до зелёных слонов, писать ему смски мне бы и в голову не пришло. Но, что случилось – то случилось. «Лети же сюда. С тобой поиграем вместе, воробышек-сирота» (1). Я не романтик и обычно не страдаю сентиментальностью. Я обычное хамло, что через каждое слово вставляет ругательства для связки. Эту хрень я прочитал в книжке у Эльке, которую она мусолила время от времени. Данная фигня врезалась мне в голову, только потому, что там фигурировала та серенькая птичка. Это словосочетание тогда показалось мне таким трогательным, что пока все ржали, я сидел и тупил в одну точку. Наверное, я был совсем невменяем, и – сюрприз! – воробышек-сирота всплыл в моей башке, и я стал почему-то думать о нём. О том, что у него дурацкое имя, и о том, что он всё-таки не пришёл тогда. Меня это задело, если честно… грёбаная шугливая птица. Так вот, настучал в смс эту самую фигню и отправил. Я был неадекватен, а он казался во всём мире единственным человеком, который мог понять, что эта хрень, такая, пиздец, философская и важная, что её обязательно надо кому-то озвучить. «Исса?» «Не-ет. Это Макс. Ты, всё-таки удалил мой номер?» «Придурок))». И понеслось. За оставшееся время я набрал тридцать восемь сообщений, что оказалось больше чем за весь прошедший год и тем более, больше чем я в своей жизни посылал на один и тот же номер в течение такого короткого времени. А когда мы вернулись в город, я кое-как отцепился от Эльке и сбежал. Мне нужно было позвонить ему. Я немного беспокоился, что он мог срулить к своему «голубому шарфику» и снова обломать меня со встречей. – Привет. Это Макс. – Привет, Макс. – Я вернулся. – Рад за тебя. – Ты что, опять со своим очкастым? – Лео уехал. – Значит, сегодня, может быть, ты меня не бортанёшь? – Макс, ты обещал подумать и сформулировать, на кой чёрт я тебе сдался. Ты подумал? – Да-а. Только, давай не по телефону уже, а? – Нет, Макс. Знаешь, может быть, давай потом поболтаем? Я тут немного занят. – Эй, подожди! Хорошо, хорошо, я скажу сейчас. Не уверен, что смогу донести свою мысль достаточно прямо, но ты постарайся понять и пойти мне на встречу… ну, какого хуя ты ржёшь? – Откуда ты знаешь? – Мысли читаю. – И о чём я думаю? – О том, что лучше было бы встретиться со мной и нормально посидеть, чем делать то, чем ты там сейчас так занят. Я прав? – Почти. – Вот видишь. Так мы договорились? – Макс, не заговаривай мне зубы. – Я не заговариваю. Я пытаюсь быть кратким. – Тогда будь. Говори по делу или я кладу трубку. – Вот что ты всегда угрожаешь мне своей трубкой, а? – Макс… – Ладно. Помнишь, ты как-то говорил, что именно здесь, в этом городе есть то, что тебе нужно? Как ты это понял? Откуда такие мысли? – Помню. Ты тогда тоже обещал рассказать, что сам забыл в этом клоповнике. – У тебя хорошая память. – Не жалуюсь. – Ну, так что? Придёшь? – Нет. – Да почему?! – Макс, я не пойду к тебе домой, я уже говорил. «Блядь… блядь… блядь…» Я не выдержал. Трубку бросил сам. Спустя пару часов пришло смс: «Если хочешь получить ответ на свой вопрос, приходи сегодня в десять часов на пирс. Я кое-что покажу тебе. Яйцами звенеть не придётся. Не беспокойся». «Чудила ненормальный. Почему всё так сложно? У меня такое чувство, как будто я к мисс Вселенная подкатываю. А я даже не подкатываю, мне просто нравится общаться. И я всё ещё хочу знать, «почему». Всего-то…» Часам к семи заявилась Эльке. Сказала, что соскучилась. Она начала меня тяготить – это факт. Я честно надеялся, что она посидит часок и свалит, но она заявила, что желает ночевать у меня. «Что за нахуй?» Сказал ей, что у меня дела, если хочет ждать, пусть ждёт. Не хочет, пусть валит домой. Скроил мудацкое ебло и свалил без дальнейших объяснений. «Обиделась. Не страшно. Может, в следующий раз не будет такой назойливой». Я немного попетлял по городу, собрался с мыслями, а затем двинулся к назначенному месту. «Холодно, придурок. Вот что за блажь, а?» – Я пришёл, – мои зубы выбивали дробь, когда я плюхнулся на знакомые доски рядом с нахохлившимся воробьём, что совсем уныло смотрел себе под ноги и дышал на свои озябшие ладони. – Хорошо… красиво здесь, правда? – Холодно здесь и мрачно. Даже зловеще, я бы сказал, несмотря на то, что фонари кругом. Слушай, ты обещал, что не будешь меня морозить. – Да, обещал. Ну, тогда пошли, пока я не передумал. – Куда? – Туда, где будет тепло и можно нормально поговорить. – А сразу нельзя было? – Нельзя. Я не был уверен, что ты придёшь один. – Придурок. – Придурок, – согласился он, и мы, спотыкаясь впотьмах, побрели к лодочной станции. Он достал связку с ключами и попытался отпереть старый ржавый замок. «Руки-крюки, бестолочь несчастная». – Дай я. Справился с этой старинной амбарной хренью на раз-два, и мы ввалились внутрь. Он щёлкнул выключателем, и я с облегчением упал на лавку около крашеной в белое кирпичной стены. «Ну, хоть светло, уже радует, ненавижу сидеть в темноте». – Держи, - он протянул мне термос, – кофе. Наливай, пока. Я разожгу печь. В углу, около буржуйки были свалены дрова, уголь и бумага для розжига. Я налил в крышку предусмотрительно захваченное им пойло и сделал пару глотков. Неплохо. Откуда здесь взялся этот спасительный набор для обмороженных туристов, спрашивать не стал. Понятно, он готовился, и мне льстила эта забота обо мне, о том, чтобы здесь было хорошо. «Печь, дрова, кофе. Всё это потому, что ты не хотел, чтобы я слишком быстро сбежал из твоей ледяной избушки. Глупый воробей, ведь ты же сам хотел поговорить со мной. Даже решился на настоящую встречу. Зачем же тянул столько времени и бегал от меня? Хотя, теперь это не важно. Сейчас есть только ты и я – здесь, наедине. И я, наконец, разберусь с тем, что же там творится, в твоей голове. Нам больше никто не помешает. Секрет идентичных мыслей будет раскрыт!» Смотреть на огонь было клёво. А греться возле него вообще ништяк. Я разомлел. Мне было по приколу наблюдать за ним. Весь такой напряжённый, как звенящая струна – мистер сама суперсерьёзность. – Вот, – протянул ему крышку, – пей уже, чудила. Он был в кои-то веки послушный и совсем рядом. Я чувствовал щекотное тепло, которое расползалось от солнечного сплетения в грудь и в живот. Сердце ухало от его близости вниз-вверх, как в детстве на качелях. Это было настолько в новинку для меня, что даже не заставило насторожиться. Сейчас я понимаю, как глупо было отрицать то, что он мне по-настоящему нравился. Но тогда, тогда всё было иначе. – Лео уехал... Обнадёживающее начало, я был весь во внимании, подался немного вперёд и старался не проронить ни слова. Мне его «голубой шарфик» никогда не нравился и я был, конечно же, рад, что тот свалил. – Мы встречались некоторое время, ну ещё тогда, когда я решил уехать отсюда. Он женат. В Бремене у него семья. Дети. Он снимал квартиру, где мы виделись. Я думал, может, что-то изменится, но потом понял, что нет. Не судьба. Мне как-то не особо доставляло слушать обо всяких гейских делах, но я не подавал вида, боялся всё испортить. А ему было всё равно, и он всё говорил, говорил. И ещё, у меня тогда возникло странное чувство, будто он рассказывал всё это вовсе не мне, а крашеной кирпичной стене сбоку. Мне даже хотелось немного встряхнуть его и сказать: «Смотри на меня! На меня! Чёртова стена, как будто она могла быть важней меня в твоей жизни!». А потом в его рассказе была долгая мудацкая пауза и чтобы скрыть неловкость, мы молча курили, прихлёбывая горячий кофе из одной крышки. Он нервничал, и я видел, как дрожали его руки, и как он тщетно пытался успокоиться. Наконец, он продолжил: – Знаешь, Макс, мне больше не снятся сны. Это плохо. Ложишься, закрываешь глаза и просто падаешь в тёмный колодец. А с утра всё по новой. Я смотрю на людей, что оказываются поблизости, все суетливые, мельтешащие. Как будто они знают, зачем коптят этот воздух. Смеются, разговаривают друг с другом. Словно у каждого из них есть некий план, которому они следуют. А у меня – ничего, совсем ничего. Только мой чёрный колодец, в который я проваливаюсь по ночам и из которого с трудом выбираюсь к утру. Ты не подумай, я сейчас не жалуюсь, мне уже тупо всё равно. У меня не осталось ни одной мысли о том, как зацепиться хоть за что-то, чтобы продолжать выныривать и дальше, и прожигать каждый из бездарных дней, что сливаются и превращаются в кашу. Нет ни одного значимого события, которое можно было бы принять за новую точку отсчёта. – Вены не пробовал резать? В тёплой водичке. – Пробовал. Давно. Правда, не в водичке. Всё зажило, как на собаке. Да и не хотел, чтобы, знаешь… ну сам себя… своими руками. – Не уважаешь самоубийц? Поэтому и стал искать себе на задницу приключений? – Да. Стал искать на задницу приключений, – согласился он. – Ты знаешь, что ты унылое говно? – Знаю, – он снова кивнул. – И… неужели нельзя что-то с этим сделать? – Можно, наверное. И я старался, честно. По правде говоря, я подумал, что сегодня это последняя моя попытка. – Блядь, что?! Топиться пойдёшь? Или удавишься, вон на том крюке? Как искал-то хоть, поделись, что там в твоей башке творится вообще?! – Всё просто на самом деле… понимаешь, я кое-что знаю. Единственный сон, который я помню – это как я сижу здесь, на этой самой лавке. Это странный сон. Просто картинка, где я смотрю на себя со стороны. Рядом со мной человек, он что-то говорит мне. Но я не слышу. И лицо его размыто, так что я не могу понять, кто это. Потом я просыпаюсь. – И что? В чём кокс-то? – В том, что я чувствую себя в тот момент нужным. Понимаю, что одиночество, в котором я живу, как в коконе, отпускает. Знаю, в тот момент в его глазах я видел больше, чем откровение. В них была вся его жизнь, которую он предлагал мне на блюдечке с голубой каёмочкой. И даже если бы и хотелось, ошибиться было просто невозможно. – И ты сегодня хотел проверить… проверить, что почувствуешь здесь, со мной? – Да. «Охуительно. Пиздец какой-то. Считай, признание в любви». Его сосредоточенная физиономия напротив, и теперь это я словно со стороны наблюдал всю картину маслом. Мне было неловко, мне не по себе. Кажется, я хотел что-то сказать, но не смог. И мы просто продолжили пялиться друг на друга исподлобья. Мне не нравилось то, что я чувствовал. Это, блядь, пугало, это охуительно пугало. Грёбаное Рождество со своими нежданными подарками. Он будто загипнотизировал меня, я не мог и пальцем пошевелить. Краем глаза увидел какое-то мельтешение в окне и меня, слава Богу, немного отпустило. Нужно было сбросить оцепенение, очнуться. Я понимал, что не хочу слышать продолжение. Не хочу, блядь! Но он, мать его, ничего не соображал. Он не желал недосказанности между нами. Я ощущал его ледяные пальцы на своём запястье и понимал, что он тянет меня в свой грёбаный тёмный колодец. Я чувствовал его губы на своих губах и не мог пошевелиться. Его поцелуй, поворачивал мой мир с ног на голову, превращал в труху. – Я хотел бы, чтобы этот сон не заканчивался. Здесь я могу смотреть на тебя вечно.

***

Я шёл на ватных ногах до самого дома Вилли. Я ничего ему не ответил. Просто встал и ушёл. Я думал о том, что он вынес мне мозг. Куда до него Эльке и всем прочим. Он был неподражаем. Не помню толком, что было потом. Всё, как в тумане. Эта ночь, следующий день. Рождество, мать его, хлопушки, петарды, жратва. Счастливого Рождества! У меня изжога от этих криков. Почти утро, но я не мог забыться, хотя целенаправленно набирался с того самого момента, как переступил порог дома Вилли. Мне было хуёво, так отвратительно хуёво. Оказалось, всё, чего я хотел – вернуться на лодочную станцию, хоть ползком на четвереньках. Ни о чём другом и думать не мог. И вокруг был какой-то пиздец… Эльке, Лена, Анна, кто-то ещё. Кто-то ещё потянул меня наружу. Ильзе… стерва. Она снова ржала, как истеричная гиена, что-то сунула мне в руки. Это были распечатанные фотографии, две штуки. На первой он и я, просто смотрели друг на друга. На второй… я даже думать, не хотел о том, что было на второй: насмешка мироздания, удар под дых – тот самый знак, что я выпрашивал у неба каждый раз, когда оставался наедине с беспросветной ночью за моим окном. – Ну, что, Макси, ты вновь всем доказал, что ты невзъебенно крутой чувак, – скалилась она, и тогда я по-настоящему её испугался. – А пойдём-ка с народа деньги собирать, праздник удался, мать твою, будешь сегодня нашей приглашённой звездой! Да ты не беспокойся, я объяснила этому придурку, что ты несерьёзно. Вот, дала послушать. Ильзе врубила запись с мобильника, где я предлагал своё мудацкое пари, и где вся наша компания вопящих шакалов паясничала и глумилась. Сунул фото за шиворот, побежал прочь. Мне нужно было вернуться, нужно было всё объяснить. Но я слишком надрался, ноги не слушались. Всё крутилось перед глазами. Проблеваться не помогло. Твой чёртов колодец затягивал. Я снова чувствовал твои холодные пальцы на своём запястье. Мы там, в полной темноте. Я знал, что ты смотришь на меня, открывал рот, но снова и снова ничего не мог сказать. Тишина. Мёртвая тишина. Очнулся в больнице. Я ужрался и обдолбился до того, что чуть Богу душу не отдал. После меня долго мурыжили полицейские: «когда виделись в последний раз?», «в каких были отношениях?». Всё это – муторный кошмар, где отблеск крашенной в белое кирпичной стены, словно кислота разъедает наши с тобой контуры: мы сливаемся в одно на двоих дыхание, одну на двоих оболочку, взлетаем и падаем, как на огромных качелях, колет в груди, леденеет кожа и так страшно смотреть тебе в лицо и ещё страшнее – вынырнуть в реальность. Там то – чего я не хочу знать, не хочу слышать.

***

Утром твоё тело нашли на пирсе. Ты разделся, выкинул куртку в озеро и положил мою кофту себе под голову. Ты отправил мне двенадцать одинаковых сообщений и после окочурился от холода на чёртовых деревянных досках. Я прочитал каждую из твоих смс. Они как разъедающая боль во всём теле: «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». «Макс». В твоём мобильнике почти не было контактов. Я единственный абонент, с которым ты был на связи за последнюю неделю. В этой трубке был весь наш короткий роман из звонков и смс. Ты прославился и я с тобой заодно. Смерть по неосторожности. Умер от переохлаждения. По версии полиции, ты напился и уснул под открытым небом. Да-да… ты не пополнил статистику самоубийц. Разве здесь, в этом тихом курортном местечке, может случиться нечто подобное? Нет, конечно. Я уехал из города, как только законники оставили меня в покое. Зачем я здесь снова, спустя несколько самых кошмарных лет в моей жизни? Я вернулся, чтобы сказать тебе: «ТЫ - МУДАК, ЭРВИН. ТЫ - СУИЦИДНЫЙ МУДАК. ГРЁБАНАЯ ШУГЛИВАЯ ПТИЦА. ТЕБЕ ПРОСТО НУЖНО БЫЛО ДОЖДАТЬСЯ УТРА. Всего-то. И мне не пришлось бы писать всю эту хрень. Я вернулся бы к тебе, как только смог передвигать ноги. И, возможно, я смог бы… быть для тебя тем, кого ты там во мне разглядел». Рождество. 25.12.2010г. Роструп. Бад-Цвишенан. Германия. Макс Вернер. (1) Хайку Ятаро Кобаяси, псевдоним – Исса.