Ихор

У Сораки худые руки, пальцы обтянуты кожей так, что видна каждая косточка. Вены ветвятся по тощим предплечьям, синие на бледно-сиреневом, темные реки, берущие свое начало в локтевых сгибах. Джинкс знает эти руки наизусть, потому что каждый раз смотрит на них не отрываясь. Смотрит, как Сорака перетягивает плечо жгутом. Смотрит, как пальцы ее, чуть помедлив, сжимаются на серповидном ноже. Смотрит, как острое лезвие вспарывает тонкую кожу, похожую на потемневший от времени пергамент. Смотрит, как прокладывает по предплечью дорогу первая капля божественной крови — медленно скользит вниз, не в силах побороть притяжение глубокой стеклянной чаши. Против воли Джинкс облизывает пересохшие губы. — Зачем? — в сотый, должно быть, раз спрашивает она. Сил ругаться и спорить давно не осталось. Как и веры в то, что она однажды получит ответ. — Она сладкая? — невпопад бормочет Сорака. — Говорят, кровь небожителей слаще меда. Она сладкая, моя кровь? Чаша наполняется. Джинкс с трудом отводит взгляд, смотрит Сораке в лицо. Запавшие глаза горят, бледные губы шевелятся. Что они шепчут — не разобрать. Но вряд ли она ждет настоящего ответа: Джинкс вообще не понимает, зачем всякий раз Сорака снимает с нее заклинание молчания — все равно ведь не говорит с ней, не отвечает на вопросы, не слушает ни ее мольбы, ни ее угрозы. — Жертва, — бормочет Сорака. — Жертва должна быть принята. Необязательно добровольно. Она запрокидывает голову и смеется. Смех у нее резкий, сухой, под кожей на горле проступают очертания гортани и каких-то жил. Как-то Джинкс попыталась вырвать свою свободу, вцепившись зубами ей в глотку. Но Сорака легко остановила ее, а, вернувшись в следующий раз, первым делом вырвала ей клыки. — Я пришла в этот мир спасать, — шепчет Сорака, прикрыв глаза. — Но у меня не хватит сил, чтобы спасти всех. Если только я не смогу… не изменюсь. Но жертва — нужна! — Почему я? — безнадежно спрашивает Джинкс и почти не верит своим ушам услышав, наконец, ответ. — Клоака улиц бурлит ненавистью. Побеждает сильный. Бей. Отбирай. Беги. Тощие ноги. Слабые руки. Голод. Он все еще в твоих костях, въелся намертво, гложет тебя изнутри. С тех пор как ушла сестра... Джинкс кричит, чтобы заглушить ее голос. Бегущая по предплечью Сораки кровь снова притягивает ее взгляд. Джинкс видит, как сам собой заживает порез, превращается в свежий шрам. На иссохшей руке скоро не останется живого места. Один шрам – одна порция, будто зарубки на стене. Можно было бы их сосчитать, прикинуть, как долго она здесь, но Джинкс не знает, как часто Сорака режет себя перед ней: раз день или раз в час. Здесь нет времени. Здесь только стены, тусклый свет, холодные браслеты оков, становящиеся туже и туже с каждым приходом Сораки. С каждым кормлением. Джинкс сопротивляется — насколько позволяет стальной обруч на голове — когда Сорака сжимает ее подбородок. Тонкие пальцы скрывают в себе невероятную силу. Против воли рот Джинкс открывается и Сорака пропихивает в него холодное горлышко воронки. Зубы со скрежетом скользят по металлу, глотка Джинкс сжимается в спазме, когда первые капли крови скатываются в ее рот — теплой, вязкой крови небожителей, сладкой, как мед. Джинкс судорожно глотает, закрыв глаза. Она не откроет их до тех пор, пока Сорака не исчезнет — а потом не придет вновь. Когда снова можно будет смотреть на ее руки, на ее изможденное лицо — лицо, которое она ненавидит. Но все же лучше это, чем наблюдать, как меняется ее собственное тело: как растет живот, как вспухают плечи и бедра, как натягивается кожа под напором нового мяса. Наблюдать за тем, как она принимает жертву. — Еще немного, — лихорадочно шепчет Сорака. — Еще немного, и я спасу этот мир.