За рулём

Sweet little girl I prefer You behind the wheel And me the passenger Drive I'm yours to keep Do what you want I'm going cheap Tonight You're behind the wheel, tonight "Behind The Wheel", Depeche Mode *

      Интегре семнадцать, и она стискивает руль так, будто висит на нём над пропастью. Уолтеру сегодня отведено пассажирское сиденье, и хронометр в руке показывает девять минут двенадцать секунд.       — Да достало, блин!       С вопиюще неблагородным заявлением юная леди выскакивает из автомобиля и готова сбежать прямо в поля, если бы не низкая каменная изгородь вдоль дороги. Изгороди, стоящей здесь с тех времён, как армейский полигон был обычным пастбищем, достаётся пинок, от которого пара верхних камней улетают в траву по ту сторону, после чего Интегра довольствуется раздосадованным расшагиванием по обочине. На резких разворотах песок и гравий веером разлетаются из-под рифлёной подошвы. Из левого ботинка торчит плохо заправленная штанина. Брюки, разумеется: женский вариант униформы «Хеллсинга» был отвергнут Интегрой бесповоротно: «Это же совершенно неудобно! И... это широкий пояс, а не юбка, какому вуайеристу вообще в голову такое пришло?» — «Честно говоря, идея принадлежала покойному сэру Артуру». За честный ответ благодарности Интегра не питала.       — Двенадцать секунд туда-сюда, большое дело!       То, что дело не просто большое, а принципиальное, от которого однажды может зависеть её жизнь, Интегре прекрасно известно самой. Терпеливо позволяя леди спустить пар, Уолтер тоже выбирается из машины, с удовольствием выпрямляется.       — На симуляторе я выполняю все нормативы!       Симулятора недостаточно, и это ей точно так же прекрасно известно.       — Не вижу смысла тупо рисковать и посворачивать себе шеи.       Впервые после остановки Уолтер нарушает молчание:       — Алукард обязался подстраховать вас. В этом на него полагаться можно.       Что касается самого Уолтера, то и в теперешние годы требуется нечто посерьёзнее автокатастрофы, чтобы свернуть ему шею.       Интегра выразительно фыркает. Пыхнула бы огнём, если бы могла. Пыхнула бы сигаретным дымом, если бы не оставила сигареты в кармане пиджака, переодеваясь. Наплевала бы на то, что до сих пор, как сущее дитё, пряталась с сигаретой от Уолтера, упрямо делая вид, что не замечает, что он уже никак не может не замечать её новой вредной привычки, всё более въедающегося душка курева за кричащим избытком ванильной туалетной воды и мятных пастилок.       — Твоему хронометру лет сто в субботу. Растрясло его на эти чёртовы двенадцать секунд, да и только! Сдался тебе этот хлам. Почему у тебя нет нормального электронного секундомера?       На последний выпад отвечать и вовсе смысла нет — впору обидеться даже за заслуженную старую вещь. Увесистому стальному хронометру, который регулярно чистят, отлаживают, шестерёнка к шестерёнке, веры неизмеримо больше, чем любой новомодной электронной игрушке.       — Можно глянуть?       Порыв её Уолтер угадывает по внезапному искусственно-вежливому тону, по слишком быстро сжавшимся вокруг хронометра пальцам. Остановить Интегру можно играючи, перехватить узкое запястье в последнюю долю секунды так, что Интегра чуть не вывернет себе руку в собственном же броске. Однако с отстранённым любопытством — как далеко она готова зайти? — Уолтер позволяет ей довести дело до конца: запрыгнуть в машину, будто бы прямо на педаль газа, неуловимо когда успеть включить зажигание, рвануть с места, дверцу захлопывая уже на ходу, и исчезнуть, вначале из вида, потом и из слуха. Уолтер ждёт на обочине минуту, две, пять; трогается понемногу в том же направлении, в котором исчез автомобиль. Гравию лишь изредка случается хрустнуть под кошачье-мягким шагом. Десять минут. Сгущается подозрение, что зайти юная леди готова достаточно далеко, и как автомобиль за собой — шлейф пыли, подозрение оставляет за собой обиду, уже не за хронометр, верно прослуживший долгие годы, и не за себя, нет, — обидно, в первую очередь, за неё саму. За то, что так легко пасует перед не самыми непреодолимыми трудностями. За то, что капризничает и огрызается, не скажешь даже «как ребёнок» — ребёнком и терпения, и воспитанности ей было не занимать. Впрочем, в двенадцать лет после всего, что ей пришлось пережить и на что пришлось пойти, защищая свою жизнь и вместе с ней невольно — своё право на руководство «Хеллсингом», впору было уверовать, что место во главе семейного дела уготовано ей самой судьбой. В четырнадцать лет под знаменем подросткового оппортунизма было проще не отступать под уговорами почтенных джентльменов: «Тебе это не по плечу. Живи для себя». В шестнадцать Интегра спешила достичь всего и вся, отгородившись шорами этого всего и вся от любых альтернатив. Но теперь, в семнадцать, завещание отца, убийство дяди, союз с пятисотлетним вампиром не имеют над ней прежней гнетущей власти. Чужая воля ей больше ни указ, ни ориентир, который непременно следует держать за упрямо выпрямленной спиной. А уж альтернативы в кипящей университетской среде предстают перед ней во всём возможном изобилии.       Вдобавок, наверняка мальчики. Интегре семнадцать, и ничего в ней не назовёшь не привлекающим внимания; фигура, роскошная шевелюра, титул, темперамент — всё при ней. Дочь сэра Артура, спокойно привык думать о ней Уолтер, и лишь недавно спохватился: дочь не кого-нибудь, а нашумевшего в своё время Артура Хеллсинга.       Вместе с тем, как раз Уолтер и способен представить, что Интегра должна сейчас переживать. Одно дело — теоретически знать, что за оградой «Хеллсинга» твои сверстники, да и те, кто постарше тебя, живут по-другому, что на их плечах не лежит ответственность за судьбы всей Британии; знать, что они могут позволить себе вести себя как дети. И совсем другое — воочию увидеть, что ты даже не представлял себе толком, что такое «вести себя как дети». Увидеть, как вопиюще-беззаботно живут молодые люди даже круга самой леди Интегры. Особенно молодые люди круга леди Интегры. Поначалу она несомненно была потрясена их беззаботностью. А потом — потрясена осознанием, что до сих пор считала подобную беззаботность недопустимой, невозможной для себя.       Как в притче про солнце и ветер, перед трудностями Интегра только вооружается основательнее, а вот ласкающее тепло солнца неудержимо манит скинуть доспех, признаться почтенным джентльменам: «Мне это не по плечу. Я хочу жить для себя». Бросить «Хеллсинг». Бросить его, Уолтера, как бросила здесь, посреди дороги, и всё-таки обида пронзает до печёнок. Только если долговязая девица, с бранью пинающая изгородь, смотрится забавно и лишь самую толику — нелепо, то вытворяющий то же самое старик будет выглядеть, самое меньшее, убого.       Обиду Уолтер сглатывает и готовится перейти на бег. До административного комплекса отсюда — не больше часа трусцой, не запыхается даже. И тут из тишины, из беспокойного шуршания приморского ветра выкристаллизовывается рокот мотора. Просто рокот на грани слышимости; но, усиливаясь, он обретает и направление, и знакомую тональность. Вскоре Интегра аккуратно тормозит рядом. Избегая встречаться взглядом, она передаёт ему через окно хронометр. Тепло от нагревшегося металла просачивается сквозь перчатку.       — Восемь пятьдесят, — лёгкая гундосость в голосе выдаёт то же самое, что и чуть припухшие веки. Восемь пятьдесят, подтверждает хронометр. Нет, конечно, ничего невозможного в том, чтобы просто остановить отсчёт на восьми пятидесяти. Но не для Интегры. Не в двенадцать, не в четырнадцать и даже не в семнадцать. Старый идиот, если бы она собиралась всё бросить и сбежать, зачем ей сдался бы хронометр?       — Хорошо.       Интегра самую малость не сдерживает улыбку, и усомнись всё-таки Уолтер ранее в её правдивости, от знакомой реакции на обычную скупую похвалу у него точно отлегло бы от сердца.       — Просто не могла сосредоточиться на такой скорости, когда на пассажирском сидении был кто-то ещё... маячил, — коряво оправдывается она.       — Сказали бы сразу, сэр Интегра. Я бы перебрался назад. И не маячил.       Вскинув голову, Интегра затыкает его одним упрямым, возмущением полыхнувшим взглядом. Хватит прикидываться. Не в маячении дело, как тебе прекрасно известно.       — Садись, — открыв дверь, широким шуточным жестом приглашает она. — Побуду ещё за рулём.       Копируя дотошность самого Уолтера, Интегра не заводит, пока он не пристегнётся. Но не спеша пристёгиваться, Уолтер достаёт из внутреннего кармана немного вычурный старомодный портсигар. Сигары, на которые рассчитан его размер, Интегре пробовать, безусловно, рановато, так что Уолтер подобрал изящные некрепкие сигариллы. Если уж леди изволит курить, то пускай курит хотя бы приличный табак, а не первую подвернувшуюся в супермаркете дрянь.       Неизбежное удивление Интегра прячет в долю секунды. Чересчур сосредоточенно выдерживая невозмутимый вид, принимает из рук Уолтера сигариллу. Подаётся было вперёд, когда Уолтер протягивает зажигалку, как подаётся, должно быть, к неотёсанным мальчикам-сокурсникам, но, почувствовав или поняв что-то, замирает. И, улыбнувшись ровно на полдюйма, позволяет Уолтеру самому поднести огонёк к кончику сигариллы.       Интегре семнадцать. И она за рулём.