волшебники

А утром я понимаю, как сильно волнуюсь, как у меня дрожат колени, стоит только подумать о Хаято, и как все мысли вылетают из головы, будто мне прострелили голову. Снова никому не нужное волнение. И мысли. Тоже никому не нужные. Зачем миру мысли, когда есть стандарты? Зачем мы пишем сочинения в школах, когда их всё равно подгонят под один и тот же критерий? Миру не интересно мнение школьников — школьники должны писать мнение мира: «Быть психом очень плохо, быть с Психом — хуже. Ямамото Такеши не должен говорить с Гокудерой Хаято». Но, если быть честным, мне, наверное, можно плевать на мир с высоты моего сумасшествия. Уже собираюсь принять таблетки, как в дверь на первом этаже звонят. Отец кричит, что пришли ко мне. Спускаюсь, не заботясь, что на мне лишь пижама с жёлтыми уточками, которую мне подарила одна из поклонниц. Хибари она тогда понравилась, да и мне тоже. На пороге стоит Гокудера. Я забываю дышать. — Привет. — Он проходит в дом, не разуваясь. — Мы отправляемся на приключение. — Прямо сейчас? — провожаю Хаято в свою комнату. — Только не в этой пижаме. — Гокудера садится на незаправленную кровать. — Раздевайся. — Что? — замираю, поняв, что прослушал первую часть фразы, но отчётливо услышал последнее слово. У меня краснеют даже уши. — Эта пижама ужасна. — Хаято закатывает глаза и ерошит свои волосы. Я внимательно слежу за ним. — Никаких приключений без нормальной одежды. Краска сходит с лица. Делаю мысленный глубокий и облегчённый вздох. — Если ты стесняешься, монашка, — Гокудера издевается, щурясь и сминая пододеяльник, — то я могу отвернуться. Мне хочется послать Хаято. «Катись отсюда. Но только со мной», — как-то невпопад придумываю. А потом снимаю футболку через голову. — И какое у нас будет приключение? — спрашиваю, надевая рубашку. — Я взял нам билеты на соседний остров. Сегодня там выставка какого-то художника. Думаю, если ты провалился в спорте, то теперь окультуривайся. — Хмыкает. Издевается. Мстит? — С меня развлекательная программа, а с тебя — молочный коктейль. — Любишь их? — Ненавижу, но я чувствовал, что обязан сказать что-то в духе американских фильмов. — Ну тогда, — надеваю джинсы, — ты должен улететь на закате, но обещать вернуться. — Это уже Карлсон. А он шведский. Да и я — далеко не мужчина в самом расцвете сил. — А просто подросток, который желает внимания? — Вот сейчас обидно было. — Гокудера оглядывает меня. — У тебя хоть парфюм-то есть? — Где-то был, — рассеянно оглядываюсь по сторонам. — М-да, и как на тебя кто-то ведётся? — Я красавчик? — подмигиваю, улыбаясь. — Ты тупой. — Я нахожу туалетную воду и показываю Хаято. — Но люди вокруг в разы тупее. — Ненавидишь их, как молочные коктейли? — резкий, но приятный запах бьёт в ноздри. — А сейчас охота сказать что-то в духе Шерлока. — Я не смотрел, — пожимаю плечами. Кладу в рюкзак телефон и деньги. — Программа окультуривания бейсболиста ещё впереди. Мы выходим из дома, и свежий воздух туманит голову, как песня сирен очаровывает заблудших моряков. Неожиданно понимаю, что впервые за полтора года прогуливаю школу просто так, чтобы отдохнуть. Это даже радует, потому что всем стоит хотя бы раз в месяц устраивать себе выходные. Но не такие выходные, когда ты тихо ненавидишь весь мир и помогаешь родителям по дому, а настоящие выходные — со смехом и отдыхом от всех забот. Но я же говорю о настоящем выходном дне с Хаято, а с ним, мне кажется, не бывает дней без забот. Мы приходим на станцию и сразу же садимся на электричку к пристани. Я не знаю, что говорить, а может и знаю, но сейчас любые слова покажутся лишними. Лучшая окантовка волшебных моментов — молчание или разговоры, которые не требуют слов. Мы мчимся мимо поселений, мимо сакурового океана, мимо лазурного неба, мимо подготовки к жизни, чтобы пережить настоящее приключение. Мы мчимся мимо, мы живём, и мне хочется, чтобы мгновения длились, как мои бесконечные истерики. Что эти мгновения откладывались в памяти, чтобы я мог сделать закладки и подчеркнуть важные слова, как в бумажной книге, чтобы я мог возвращаться в свою собственную бесконечность. Хаято читает Кафку в оригинале. Мне смешно — я и слова не выговорю на немецком. Я заглядываю за его плечо. И слова пляшут в ряде фламенко. Ничего не понимаю, но думаю, что Гокудера не стал бы читать что-то, что не может потревожить душу. Это же Хаято: ничего о нём не знаю, но знаю о нём одновременно всё. — О чём говорится в этой книге? — спрашиваю. Мы сидим рядом, спина Гокудеры упирается в моё плечо, а его ноги закинуты на сидение. — Один чувак превратился в жука, но внутренне он остался человеком, а его семья видела в нём лишь монстра. — Символично. Осекаюсь, понимая, что сказал лишнего. А потом вспоминаю второе условие. «Никогда мне не лги». Нет, говорить правду и говорить то, что думаешь — две разные вещи. — Когда я начал курить, моя сестра устроила настоящую истерику, как предки этого чувака. — Гокудера перелистывает страницу. — Так что более чем символично, это жизненно. — У тебя есть сестра? — Манерная дрянь: красит волосы в розовый, а потом визжит, что я похож на хиппи с фенечками. — Будто хиппи — это что-то плохое, — фыркаю. — Лучше походить на Иисуса Христа, чем убивать с его именем. — Гокудера откладывает книгу, а я понимаю, что у нас будет потрясающий разговор. — Зачем люди воюют? — Спроси макаронного монстра, — смеюсь. Хаято бьёт меня по голове книгой. — Люди воюют, чтобы переиначить границы, чтобы получить лучшее, чтобы просветить, чтобы спасти, чтобы… для многого. — Война даже во имя свободы ужасна. Электричка останавливается. — Этот мир ужасен, — говорю я. Хаято подпрыгивает и прячет книгу в сумку. За окном шумит океан и кричат чайки. Не хочу думать, что должен быть частью чего-то другого. Этот мир отвратителен. Так почему Гокудера, которого мир считает ужасным, на самом деле самый потрясающий из всех людей, которых я встречал и могу встретить? Хаято покупает два билета до соседнего острова. Отплытие через полчаса. Мы садимся прямо на палубу — моряки собрались в каюте капитана и что-то обсуждают. — В детстве я мечтал стать моряком, чтобы бороздить океаны и открывать новые страны. Мне казалось, что в мире осталось множество неизведанного. Оказалось, что мир исхожен вдоль и поперёк, — Гокудера достаёт сигарету. Бриз развевает серебряный дождь его неровно стриженных волос. — Можно стать ещё космонавтом, — смотрю на небо и задыхаюсь от солнечного света. — Или психиатром. Не знаю: издевается ли Хаято надо мной или нет; но мне всё равно. Если я снова попаду в психиатрию, то хочу, чтобы Гокудера лежал на соседней койке. — Знаешь, что я понял? — начинаю говорить, когда пароход отплывает. — Ты говоришь, что война ужасна, но сам же и воюешь против всех устоев. — Это последняя война в моей жизни, — едва слышу голос Хаято, — я выиграю. Мне больше никогда не придётся нарушать чужие границы, потому что мир не будет нарушать моих. — Всё, что ты делаешь, — это месть? — наклоняюсь чуть ближе. — Это жизнь, придурок. Настоящая жизнь, а не такая, как у тебя. Хаято будто отталкивает меня своими словами. Мне кажется, что он живёт в своём мире, полным приключений и ярких красок. Мне кажется, что он далеко, но между нами всего пара сантиметров. — Сейчас под нами протекает настоящая жизнь, — говорит Хаято. — Океан — настоящая вселенная. Гокудера тоже океан, который больше любой вселенной. — Если бы я был русалочкой, то никогда бы не стал менять хвост на ноги. — Хаято курит. — Меня достал человеческий мир. — Ты не пошёл бы на сушу даже ради любви? — облокачиваюсь на бортик. — Любви не существует. Есть химические реакции, есть привязанность, есть привычка, есть романтизация выброса ферментов, а любви – нет. Я начинаю хохотать, потому что мне смешно. Потому что, наверное, это правда. — После «Ромео и Джульетты», — Хаято тушит окурок о бортик, — я совсем в неё не верю. — Не представляю, что с тобой станет, если ты прочитаешь библию. Всё ещё смеюсь, а Гокудера говорит одним своим взглядом, что я идиот. А я думаю, что становлюсь настоящим идиотом только с ним. Мы сходим на пристани. Солнце заливает океан другим тёплым океаном, и мне становится весело — два океана, два неба, что встречаются на горизонте, которого нет. Я покупаю Хаято молочный коктейль, как только мы выезжаем в город. — Выставка начнётся уже через десять минут, — он хлюпает трубочкой. — Мы же успеем к открытию? — Не знаю, — пожимаю плечами. Мы едем в центр города, и я понимаю, что мне нравится слово «мы». Мне хочется, чтобы в нём был особый подтекст, который я пока не могу прочесть, но Гокудера же умеет расшифровывать нерасшифровываемое? По крайней мере, я на это надеюсь. Хаято вертит в руках брошюру, вычитывая что-то о современном искусстве: я разглядываю облака и хочу, чтобы они были тоже частью искусства. Серьёзно, мне кажется, что природа — настоящее искусство, которое порождает само себя: вытачивает, собирает по крупицам, испаряет, роняет неуклюжими каплями. Мне нравится думать, что я тоже часть современного природного искусства. И человечество — тоже искусство. Каждый человек — отдельное полотно, которого ткут тысячи случайных мыслей, взглядов, людей. Каждый человек — история, которую можно растягивать до бесконечности и сокращать в три слова. Каждый человек — это картина впечатлений. Картина, которая рисует сама себя. Мы заходим в просторное светлое помещение. Попадаем на конец речи представителя художников и громко аплодируем со слушателями. — Ты разбираешься в искусстве? — Хаято тянет меня к первой попавшейся картине. — Неа, — мы замираем у двухметрового полотна. Три четверти его занимает горизонтальная тёмно-синяя полоса, оставшаяся четверть — приглушённая голубизна, а поперёк двух полос лежит третья — чёрная, перечёркивающая картину посередине. — Давай, попробуй объяснить мне смысл этого, — Гокудера пытается нахмуриться, но я вижу, что сейчас он в добродушном настроении. — Ну, — почему-то даже не смотрю на картину, потому что не могу оторвать взгляда от Хаято, когда он смотрит на меня так, что дыхание сбивается, как после пробежки. — Тёмная горизонтальная полоса — это море. Оно охватывает большую часть суши и всё ещё не исследовано до конца. Светлее — это небо. Небо всегда манило море. Море любит небо и стремится достать до него, оно тянет волны, как море, как можно выше, но волны каждый раз разбиваются о скалы, потому что небо недосягаемо. И на этой картине им дали шанс. Настоящий шанс встретиться. Но если небо и море встретятся, то исход будет один — чёрная полоса. Смерть. Разрыв. Я не мог свести хотя бы на секундочку взгляда с Хаято, чувствуя волнение и странную уверенность одновременно. — Вау. — Хаято чешет затылок. — Не думал, что ты способен на такой анализ. — Мыслишь стереотипами? — ехидно толкаю его в бок. — Ах ты! — Гокудера потирает ушибленное место. — Иди сюда! Сейчас я тебе такие стереотипы покажу! Я заливаюсь смехом и бегу мимо картин. Мне кажется, что я настоящий маг, который бродит сквозь время и пространство искусства. Из одного измерения в другое. Люди удивлённо оглядывают нас с Хаято. Смеюсь так громко и бегу так быстро, что начинает кружиться голова от настоящего счастья. Здесь и сейчас — я свободен. Здесь и сейчас встретятся море и небо. Хаято прыгает на меня со спины и виснет на мне, как маленький ребёнок: обхватил ногами поясницу, а руками — плечи. Иногда я забываю, что почти на голову выше несносного блондина. — Догна-а-ал! — Гокудера тяжело дышит мне в шею. — Чёртов спортсмен. — Подтверждаю стереотипы. Мы останавливаемся у сюрреалистической картины в самом нелепом положении. — Ты разбираешься в искусстве, Хаято? — немного поворачиваю голову, а Гокудера утыкается носом мне в щёку. — Неа. И ты должен мне ещё один молочный коктейль. Я буквально катаю на себе юношу ещё полчаса, а после мы идём в маленькое кафе на углу. — Ты меня удивляешь, — Хаято позволяет себе лёгкую улыбку. — Я никогда не был так счастлив в Японии, как сегодня. — Это благодарность? — смотрю на нежные фиалки, растущие у окна в аккуратных горшочках. — Наверное. — Гокудера пьет коктейль. — Просто мне захотелось вдруг поделиться с тобой этим. — Хорошо. Я никогда не был так счастлив в жизни, как сейчас. — Даже когда выигрывал региональный кубок? — Я променяю все свои кубки на мгновение с тобой. Неожиданно понимаю, что сморозил глупость, и краснею, не зная, как подавить смущение. Единственное утешение — такой же красный Хаято напротив. Мы возвращаемся в Намимори под вечер, нагулявшись и наговорившись. В электричке Гокудера не читает Кафку, а лишь перемывает косточки всем немецким писателям, с чьим творчеством был знаком. — Хаято, а сыграй на губной гармошке. — Вижу, как блондин непонятливо хмурится. — Пожалуйста. — Ну… нет. Я пока только учусь, — голос у Гокудеры почему-то хриплый. — Я буду рад услышать всё, что угодно. — Эм, давай, я сыграю завтра? — Хаято краснеет. — Я изучаю мелодию, которую называю песней Питера Пэна. И ты будешь первым, кто её услышит, ок? — Обещаешь? — восторженно смотрю на него. — Ага. Мы прощаемся у станции. Перед тем, как разойтись в разные стороны, я касаюсь на несколько мгновений кончиков пальцев Хаято своими. Мне кажется, что в это мгновение где-то должна пройти линия, но не чёрная, как на картине, а другая — цвета волшебства. Дома выпиваю три таблетки и впервые ощущаю, что они действительно помогают справиться с тревогой. В моём коридоре не прибавилось табличек, но в очередной раз мысленно поднимаю взгляд на: «ДРУЖБА НЕ ДЛЯ СУМАСШЕДШИХ» и вижу, как она медленно гаснет. Может быть всё-таки «для»?