волшебники

Открываю глаза. Я должен встать с постели и идти в школу, которую ненавижу, общаться там с людьми, которых никогда не стану уважать, и получать знания, которые никак не пригодятся мне в жизни. Между «я должен, потому что так будет лучше для меня» и «я должен, потому что так нужно» есть огромная разница. Когда я делал что-нибудь для себя? Мне кажется, что весь апрель был чудным сном, после которого трудно принять реальность. Но я должен встать с кровати и идти дальше, потому что… Потому что по-другому нельзя. Прохожу мимо расписания приёма таблеток и срываю его. Безжалостно комкаю лист бумаги, будто символы виноваты во всех моих бедах. Буквы пачкают руки, буквы пачкают душу, буквы говорят мне, что я снова одинок. Надеваю футболку и бросаю в сумку первые попавшиеся учебники. Бреду вниз, едва подавляя желание выйти в окно вместо двери. Упс, перепутал чуть-чуть, но не суть. Апрель — месяц дураков. Май — месяц серьёзных людей. И мы с Хаято с нашей анархией и несуразными разговорами совсем не созданы для агонии весны. Я достаю из кармана телефон Гокудеры. Обычная старая нокиа. В контактах лишь мой номер: ни песен, ни сообщений, ни фотографий. Ничего. Даже записки нет! Даже взгляда! Лишь остался град слов да горстка воспоминаний. Некоторые бесконечности меньше других бесконечностей. Некоторые люди за пару недель становятся ближе всех прежних людей. Некоторые сумасшедшие нормальнее других сумасшедших. Он не мог так просто взять и уйти, оставив меня, как надоевшую игрушку. Он не мог. Я не хочу в это верить. Единственное моё желание — залепить себе глаза зелёным пластилином и сидеть в замурованном подвале без возможности выйти. Нет, Хаято вернётся. Вернётся, потому что он любит меня. Потому что иначе быть не может! — Яммэ-кун! — окликает меня знакомый голос. Киоко равняется со мной, как и пару недель назад. Ну и почему это прозвище прицепилось ко всем? — Доброе утро. Классно вчера было, да? — Ага, — выдавливаю из себя улыбку. С понедельника по воскресение всегда в одном и том же настроении. — Знаешь, я просто хотела тебя поблагодарить. Если бы не ты, я не вступила в музыкальный клуб. Там я нашла себя и обрела счастье, — девушка краснеет и чуть заметно кланяется. — Спасибо тебе. — Я ничего не сделал, — слабо пожимаю плечами. — Что у тебя с Тсуной? — А что, уже нажаловался? — Киоко на мгновение хмурится. — Может, и нажаловался. Жестоко ты с ним, — вздыхаю так, будто мне действительно интересна личная жизнь чужих людей. — Он любит тебя больше всего на свете. — Послушай, — губы Киоко складываются в обворожительную улыбку, — тебя тоже много кто любит, но разве тебе есть дело до них? Я буду действовать так, как посчитаю нужным. — Хорошо-хорошо, — отвечаю ей добродушно. — Знаешь, мне кажется, не будь мы эгоистичными засранцами, то я и ты обязательно поладили бы. Киоко закатывает глаза: — Извини, Яммэ-кун. Я люблю умных, а не благородных парней. В какой-то степени мне стоит быть ей благодарным. Мы проходим сквозь смежные арки деревьев, направляясь в школу. Киоко лопочет о фестивале, а у меня язык не поворачивается что-нибудь рассказать девушке. «Меня бросили», «Человек, который подарил мне настоящую жизнь, сломал мне её», «Хочу заснуть и не проснуться». Наверное, всё, как и было всегда, грустный и одинокий, бреду куда-то, мечтая умереть, а люди вокруг думают о том, какой же я замечательный. Всё было в порядке, пока не появился Хаято и не разрушил моё «в порядке». Ничего не в порядке. Достаю старую нокиа, крепко сжимая её в ладони. Интересно, сколько раз Хаято собирался мне позвонить, но отбрасывал телефон в сторону, не смея нажать на заветную кнопку вызова? Когда и у кого он достал мой номер? И всегда ли я у него был назван в контактах «пустота в моём сердце»? Пустота в его сердце — место для любви. Но любви нет, глупый Такеши, опять ты забылся. Прогуливаю первый урок вместе с Киоко. Она ест клубничную булочку и качает тоненькими аккуратными ногами, будто они — это крылья. Будь у меня вместо ног крылья, я бы улетел в Италию, я бы исследовал все города, лишь бы найти одного-единственного человека. — Как ты думаешь, — спрашиваю, — ДК имеет доступ к нашим личным делам? — Наверное, — Киоко облизывает пальцы. — Я не состояла там. И тебе не советую. Жуткое местечко. — Ага, — почему-то мы начинаем глупо хихикать. Прихожу в родную школу таким уставшим, будто не спал целую неделю, но вместо душного класса, где, наверное, Ташио уже извёлся от ожидания, направляюсь в кабинет дисциплинированного комитета. Хикари, как и ожидается, почти все перемены проводит там, как в своё время Хибари. Я нахожу её сразу же — Мидорико протирает крупные листья комнатных растений влажной тряпкой. — Привет, — облокачиваюсь плечом о книжную полку возле дерева лимона, — Хикари. — Ой, — девушка дёргается, — ты напугал меня, Яммэ-кун. В её короткие волосы вплетена лиловая лента. Почему-то чувствую непонятную злость. — Извини за вчерашнее, — трудно выдавить из себя даже жалостливую улыбку. — Хаято больше не будет никому мешаться. Влажная тряпка падает у неё из рук. Ни я, ни Мидорико не нагибаемся, чтобы поднять её. — Ямамото-кун, извини. Мне жаль. Нужно было сказать тебе раньше, но Псих угрожал мне, — начинает лепетать, а сама смотрит неотрывно в одну точку. На дверь, но сбежать от разговора не получится. — Тебе жаль? — удивлённо вскидываю брови, но лицо остаётся таким же каменно-серьёзным. — О, поверь, я тоже очень сожалею. Ногой опрокидываю лимонное дерево на пол. Земля из горшка рассыпается по серому линолеуму. — Перестань, пожалуйста, — она неожиданно успокаивается. Понимаю это по переставшим дрожать губам. — Он угрожал мне. Если бы я рассказала тебе об его исключении, Псих бы просто… просто разгромил всю школу. — Ну да, конечно! — запрокидываю голову в беззвучном смехе. Но на самом же деле отчаянно хватаю ртом воздух. — Узнаю черту всех любителей дисциплины! Честь школы дороже всего! — Я хотела тебе помочь! — Хикари беспомощно разводит руками. — Я подговаривала Ташио, чтобы он настраивал тебя против Психа, но… Гокудера был опасен. С ним небезопасно. Он неадекватен. — Он? Опасен?! — роняю стопку книг с полки. — Ты же знаешь, кто из нас двоих неадекватен на самом деле. — Ямамото! — Мидорико в какой-то момент начинает напоминать разозлённую учительницу. — Перестань. Псих уже на пути в Италию. В начальной школе я хотел проколоть себе сердце перочинным ножом. Остановила меня именно преподавательница, показав фокус с большим пальцем. Я в то мгновение подумал, что было бы классно, не будь у меня пальца или руки. А после отложил нож. — У тебя же есть его личное дело, да? — аккуратно переступаю через опрокинутое дерево. — Пожалуйста, скажи мне его адрес или номер телефона. Или что-нибудь, пожалуйста. — Я… — девушка запинается, — я отослала его личное дело обратно ещё на прошлой неделе. Поднимаю с пола тряпку. Она нежно-зелёная, а глаза Хаято были яркими. Линолеум грязно-серый, а волосы Хаято были почти пепельными. Хикари сожалеет, а Хаято уже не вернуть. Протягиваю ей тряпку и разворачиваюсь к двери. — Ямамото, — окликает Мидорико. Может, всё-таки что-нибудь завалялось? — мне очень жаль. — Пошла на хуй, — показываю девушке фак, а после хлопаю дверью. Я понимаю, что зря сорвался на Хикари. Она ни в чём не виновата: ни в том, что любит меня, ни в том, что её шантажировали, ни в том, что Хаято исключили. Она достойна извинений, но я прохожу в класс и занимаю своё место. И что же мне делать, если бесполезно даже пытаться? — Привет, — Ташио садится на мою парту. — Чего опаздываешь? — Это правда, что Хикари просила тебя настраивать меня против Хаято? Он удивлённо моргает, а после его лицо смягчается: — Псих уехал? — вздох облечения. — Извини. Мы не могли тебе сказать. — Что? — вымученно улыбаюсь, стараясь унять злость. — Не могли?! Вы?! — Ты бы всё равно не послушал! — Ташио сжимает кулаки. — Ты только и думал, какие все плохие и какой твой Псих хороший. — Он… — встаю со стула, — он не просто хороший. Он лучший из всех людей. — Твой лучший-из-всех-людей шантажировал Хикари её же безопасностью. Знаешь, что он сказал? — одноклассник неаккуратно вскакивает с места и едва не поскальзывается на скольком полу. — Он сказал, что начнёт манипулировать тобой, что убьёт твоими руками Хикари и сломает тебе жизнь, если мы что-нибудь расскажем. — Думаешь, что я тебе поверю? — хмурюсь, не в силах выдержать напряжения. — Вы лгали мне. Вы видели, как я привязываюсь к Хаято, но не удосужились предупредить, что он меня оставит? А теперь говорите, что сожалеете, но думаете, что меня волнуют ваши слова? — Ямамото, ты наш друг, — Ташио осторожно тянет ко мне руки. Наверное, успокоить хочет или задушить. — Мы всегда любили и поддерживали тебя. — Где вы были, когда мне ставили диагноз? — хватаюсь за голову, до боли сжимая волосы. Невыносимо оставлять все мысли у себя в голове. Они уже начали гнить. — Где же вы были, когда я пытался умереть? Где же вы были? Где? — Яма… — Вас не было. Никого. Я всегда был один. И когда я перестал чувствовать себя одиноким, меня все предали, — чувствую, как дрожат губы. — Что мне делать, Ташио? Что мне делать? Звенит звонок, и класс заполняют ученики. Хватаю сумку с пола и выхожу в коридор. Подхожу к открытому окну. Именно здесь я извинился перед Гокудерой после нашего официального знакомства. Он тушил окурки о подоконник, но в последний раз он прислонил зажжённую сигарету к моей душе. Выхожу во двор. Май цветёт и пахнет цветами в школьном саду. — Эй, Такеши! — слышу голос тренерши. — Чего прогуливаешь? — Извините, — выдавливаю из себя. — Надумал о возвращении? — спрашивает она, но после, поглядев в моё лицо, добавляет: — Что случилось? — Ничего, просто всё стало слишком трудным, — женщина ерошит мои волосы. — Я не знаю, что мне делать. — Кажется, твоя жизнь начала напоминать подростковый фильм, — она улыбается. — И я, как мудрая учительница, должна сказать какую-нибудь умную вещь. — Я был бы не против, — ухмыляюсь. — Хорошо, — тренерша прикладывает ладонь к своему округлому подбородку. — Улыбайся и иди дальше, Такеши. Ты всегда так делал. — Ага, — снова смеюсь. — Очень умно. — Думаю, тебе не хочется возвращаться в бейсбол? — догадывается она. — Нет, я хочу. Просто никак не могу понять, стоит ли следовать своей дорогой. В историю проще влипнуть, чем войти. А у меня ни то, ни другое не получается. — Решать тебе, — тренерша хлопает меня по плечу. — Тебя все любят, Такеши. Ты отличный парень. Небрежно отбрасываю её ладонь и иду к воротам. «Ты отличный парень»! Все так говорят. Все говорят, что дорожат мной. Но это не так. Гокудера, ну скажи мне, зачем ты сделал всё это? Зачем был со мной до последнего дня? Зачем ушёл, рассказав лишь малую часть всей истории? Зачем шантажировал моё окружение? Зачем разбил моё сердце? Зачем нужны границы, а, Хаято? Они нужны для удобства. Будь удобен другим, не нарушай границ — всё будет в порядке. Но если только ты пересёк собственную и чужую разметку, то будь готов к последствиям. Хаято не знал о чужих белых линиях, зато прекрасно прятал свои. И я капитулировал без единого выстрела. Встаю на край моста, по которому прохожу каждый день. Река шумит далеко внизу. В Намимори нет огромных переправ, но есть тысяча маленьких мостиков. Набираю в лёгкие воздуха. Я же просто хотел жить по-настоящему. — Ямамото! Рассекаю воздух длинными ногами. Я хотел проколоть себе сердце. Я хотел наглотаться таблеток. Я хотел вырезать смысл жизни у себя на запястьях. И наконец-то меня дождался последний полёт. Каждый объект в космосе обречён на смерть. — Ямамото! — отчаянный крик сверху. Поздно. Майская вода такая же холодная, как и январская. Я никогда не любил купаться в открытых водоёмах, но всегда ходил, если звали, на пляж. Но теперь погружение в воду — дельная трата времени. Лёгкие начинает жечь, будто кто-то поджёг их зажигалкой. Я же из ваты. Вату сжечь проще, чем скомкать. Мне говорили: «Пей три таблетки с утра, Ямамото». Мне говорили: «Пей три таблетки на ночь». Мне постоянно говорили, что я должен сделать и как. Но никто не спрашивал, чего хочу я. Хаято — единственный человек, который мог предугадать меня. Который мог злить, радовать и печалить одновременно. Гокудера, пожалуйста, не оставляй меня. Да, я простой подросток. Да, я люблю тебя несуществующей любовью. Но вернись. Пожалуйста. Вернись. Я знаю, тебе это под силу: повернуть время вспять, заставить всех притвориться, что ничего не было. Я знаю, что ты сможешь сделать всё, потому что ты с другой планеты. Потому что ты настоящий волшебник. Прошу, сотвори для меня это чудо. Вернись. Я чувствую, что начинаю засыпать от нехватки воздуха и болезненного горения лёгких. Заснуть и не проснуться. Заснуть, чтобы стать свободным. Пусть моё тело приплывёт в Италию. Чувствую, как чья-то рука хватает меня за волосы. Толчок вверх. Искры в глазах. Боль в лёгких от кислорода. Боль в глазах от света. Боль во всём теле. Боль. — Вызови скорую! — слышу знакомый крик. — Быстро! Скорую! Смутно вижу бледные руки с тонкими запястьями и грубыми пальцами. Эти руки давят мне на грудь. Харкаю водой так, будто хочу выплюнуть с ней и свои внутренности. — Он жив! — кричит Тсуна. — Ташио, беги и спроси у кого-нибудь полотенце! Он жив. Господи, жив. Вода вытекает из носа, и меня выворачивает на голые камни. Животом чувствую худое бедро Хибари. Его пальцы надавливают на корень языка. — Хибари-сан, что нам делать?! — Савада, наверное, плачет. Бледная рука растирает моё плечо: — Сколько ещё вытаскивать тебя? Меня тошнит на ботинки Кёи. Я едва разглядываю его серые глаза после рвоты. Он здесь. Почему он здесь? Почему здесь Тсуна и Ташио? Хибари вытирает мне лицо мокрым рукавом рубашки. Догадываюсь, что он нырнул за мной. Это же он кричал моё имя на мосту! На плечи накидывают полотенце и снимают ботинки. Вижу, как Мидорико отдаёт Хибари какую-то сухую одежду, и заторможено пытаюсь понять, что вообще происходит. — Идиот! — кричит Ташио, когда подъезжает скорая. — Сезонные игры скоро, а ты с моста! Идиот! Дебил! — Успокойся, — говорит Хикари железным голосом, даже не взглянув на него. Тсуна тоже заканчивает истерить и подбирает мою мокрую одежду. — Лучше отдай Хибари-сану свою рубашку. Он может заболеть. — Пострадавший может ходить? — подбегает медсестра, смотря на кучку людей и одного почти-утопленника. — Да, — голос у Хибари даже не дрожит. Чувствую, как в кармане что-то вибрирует. Это же нокиа! Старая нокиа Хаято! Я знал. Я знал, что он меня не оставит. Сейчас я выскажу ему всё, что думаю. Как можно дать человеку надежду, а потом уйти, выдав едва понятный монолог? Как можно дружить с человеком и шантажировать его окружение? Как можно любить человека и утверждать, что любви нет? Как можно говорить, что границы не нужны, а после окружить себя забором? Тянусь к карману, но ничего не нащупываю. Пустота. Тянусь к своим вымокшим джинсам, которые не успел подобрать Тсуна: деньги от отца и больше ничего. Поднимаю взгляд на воду и понимаю, что утопил телофон Хаято. Утопил пустоту в его сердце. Хибари помогает мне подняться и крепко приобнимает за плечи. Его руки дрожат то ли от холода, то ли от чего-то другого: — Выздоровей до моего дня рождения, — говорит Кёя равнодушно. — А ты приезжай на сезонные игры, — я улыбаюсь. А после меня снова рвёт водой, отчётливо вижу на камнях вчерашнюю горсть лекарств. И мне почему-то кажется, что я точно буду в порядке.