Попробуем снова

Они расстались. Это было неизбежно. Грегори только потом понял это. Сначала эйфория была. Холмс на него внимание обратил. Снизошел с высоты-то своей. А в итоге все проще оказалось. Зимой всем тепла хочется. Особенно когда ветер завывает в трубах и гоняет по хмурой улице пожухлые листья, вновь и вновь заставляя вспоминать о худших днях в своей жизни, а серые тучи за окном, да погода промозглая и вечная слякоть только реальности этим воспоминаниям добавляют. Точно переносят туда – в самые отвратительные воспоминания. Хлопья снега еще в окна бьются, разбиваясь о стекло, но продолжая свой натиск, будто это могло бы помочь им попасть в комнату и не растаять бессмысленно на тротуарных дорожках лишь секунду спустя. Как мотыльки летели они на свой огонь, точно так же поступал и Грегори. Каждой животинке, каждому человеку хочется тепла в холодную зиму. И Майкрофт, как оказалось, не был исключением. Он был уверен, что это ничего не стоит. Что это не важно для них обоих. Грег только благодаря большой силе воли ему в холеную рожу кулаком не зарядил, когда этот политик отмороженный завил об этом своим чертовым полным ледяного спокойствия и невозмутимости голосом. Всего лишь ничего не значащая интрижка. Поцелуями, лаской, нежностью, Лестрейд всеми силами весну пробуждал в душе этого человека. Отогревал этого заледеневшего скромного служащего. Вытаскивал по одной эмоции из его скорлупы. Ломал и крушил ледяные стены. Радовался безумно и искренне каждой маленькой победе, каждой едва заметной улыбке на губах этого чопорного зануды. Согревал его морозной зимой. И согревался сам от каждой проявленной им мимолетной заботы, от каждого вроде б даже и ничего не значащего жеста, от каждого доброго слова. Чтобы услышать, что все это – ничего не значащая интрижка. Всего лишь удовлетворение обычных физиологических потребностей. Ничего не стоящая связь, которую лучше разорвать. Майкрофт Холмс ушел из его жизни, застегнув последнюю пуговицу на своем пальто и с тихим хлопком закрыв за собой дверь. Он оставил только ключи на тумбочке и стерильно чистую фарфоровую кружку, которую самолично когда-то притащил в его, Грегори, квартиру. Кружка в тот же момент полетела в стену и разбилась на десятки осколков. Инспектор не знал, на кого он злился тогда. На себя за дурацкие фантазии? На толстокожего политика? На чертову кружку, которая почти радостно поблескивала своим белым боком, стоя посередине его обеденного стола. Его. Больше не их. Кружку он склеил потом, конечно. Каждый осколок собрал. Было чем заняться одинокими вечерами, вместо выпивки и просмотра идиотских телепередач. Майкрофт не любил, когда он напивался. Морщился при этом ужасно и отправлял в ванную, причитая что-то о загубленном здоровье и убийстве собственной печени. Как будто ему было до этого какое-то дело. Как будто теперь какое-то дело было Лестрейду до того, что там чертов Холмс любил, а что нет. Но время шло. Оно, как известно, хороший лекарь. И Грегори почти забыл обо всем этом, лишь иногда крутил в руках пестрящую трещинами кружку и позволял себе вспомнить о том времени. Будто мазохист какой-то каждое воспоминание перебирал и плохое, и хорошее. И сожалел. Безумно сожалел, что отпустил, позволил уйти… в какой-то степени даже сам вынудил. Ну что ему стоило промолчать? Не поинтересоваться, какого черта он вечно уходит ни свет, ни заря, и почему бы ему не остаться с Грегом немного подольше. Не возмущаться по поводу того, что он хрен поймет кем себя чувствовал, когда Холмс только потрахаться заходил и уходил, стоило только им обоим кончить. Ведь и не так часто такое бывало. Не причитать, ворчать и громко восклицать, переходя на крик, о том, что трудоголику этому гребаному бумажки в сотни раз дороже Грега. Что он баба какая, что ли? А все ж обидно было, больно даже. И когда просыпался один в холодной постели, и когда первым, что видел после крышесносного оргазма, была застегнутая на все пуговицы жилетка от ненавистного порой костюма-тройки, и когда Майкрофт посмотрел на него таким взглядом, точно убьет сейчас, в тот вечер, когда он нечаянно на какие-то суперважные бумажки, которые любовник в первый и в последний раз принес с собой в его квартиру, шоколадом капнул. Сюрприз любимому сделать хотел. От скукотени этой отвлечь. Любимому… Хах. Как оказалось, просто любовнику. И все же боль притупилась. Спустя время, конечно. Но почти улеглась, затихла и лишь изредка давала о себе знать, в то самое время, когда мимо проезжал автомобиль с правительственными номерами и слишком затемненными стеклами, когда где-то на периферии зрения мелькали полы чертовски дорогого пальто, и, конечно, каждый раз, когда Грегори натыкался взглядом на склеенную им из осколков кружку, которую так и не выкинул по какой-то неизвестной причине. Возможно все прошло бы и вовсе когда-нибудь. Затянулось, забылось. Но видимо у Судьбы были совершенно иные планы на этот счет. Можно было бы сказать, что они встретились совершенно случайно. Просто столкнулись где-нибудь… неожиданно. И напыщенный этот индюк осознал все свои ошибки, едва взглянув на инспектора, вновь воспылал к нему страстью и сделал предложение, стоя на коленях посреди остановки метро или супермаркета. Но не так все было, конечно. Это и дураку понятно, что так только в фильмах бывает. Да и не в стиле Майкрофта Холмса такое. Нет, определенно не в его стиле. Холмс ждал его. Просто как обычно, сидел в его кресле, в его квартире и преспокойно попивал чай из той самой чертовой фарфоровой кружки (хотя клея там сейчас было куда больше, чем фарфора, и как только не протекла?). Будто и не было ничего. Ни чертовски длинных недель одиночества и волчьей тоски, ни боли той, что будто сердце Грега на кусочки такие мелкие разрывала, что и не склеишь никаким суперклеем. Ничего. Он просто сидел и пил гребанный чай. Честно сказать, инспектор сначала в осадок впал. - Здравствуй, - произнес Холмс своим обычным раздражающе ровным и спокойным голосом и едва заметно усмехнулся, отставив кружку на кофейный столик. - Привет, - откликнулся Грегори, придя в себя. - Так и будешь стоять в дверях? - Что ты здесь делаешь? - поинтересовался Лестрейд немного грубее, чем рассчитывал. Но наплевал на это, для пущего эффекта скрестив руки на груди и облокотившись плечом о дверной косяк. Он не собирается прибедняться перед этим хмырем. И упрощать ему задачу тоже не планировал. - Я уже не имею права даже навестить тебя? - приподнял бровь Майкрофт в своей обычной манере и поднялся с кресла. - Ты сам его у себя отнял. - У меня был не лучший период. Ты же знаешь, какой может быть моя работа. - Ты знаешь, сколько времени прошло, Холмс, с тех пор, как ты отшил меня? У нас даже отношений по твоему мнению не было, - почти прорычал инспектор и сдержал порыв отойти на пару шагов назад, заметив, что политик слишком быстро подошел к нему почти вплотную. Он решил, что не станет проявлять слабость, не будет показывать насколько сильно подобное отношение ранит, не собирается вдыхать аромат этого невероятного мужчины, наслаждаться едва ощутимым теплом его тела и всматриваться в его глаза, надеясь найти там хотя бы проблески эмоций, однако сделал все с точность наоборот. - Я сожалею, что некорректно выразился. Уверяю тебя, это не совсем так, - произнес он и Грег почти поверил. Слишком уж тон был… несвойственный этому ходячему айсбергу. Будто бы действительно полный сожаления. Но этого не могло быть. Только не с Холмсом. - Ты ни черта не сожалеешь. Чтобы сожалеть, нужно чувствовать или хотя бы понимать. Ты совершенно точно ничего не чувствуешь по отношению ко мне и, уж тем более, ничего не понимаешь, - возразил Грегори и дернулся, совершенно не ожидая, что Майкрофт подойдет к нему опасно близко, проведет кончиками пальцев по шее, поднимаясь все выше, зароется пятерней в его седые волосы, посмотрев в глаза искренне так, с мольбою и непередаваемой болью во взгляде. - Я люблю тебя, - выдохнул Холмс в его приоткрытые губы, едва ли осознавая, как близко они стоят. Или же наоборот - слишком хорошо понимая это. И Грег умом-то понимал, что это самое ужасное, что он может сделать, что он не должен так поступать, если у него есть хотя бы капля самоуважения, что правильным решением было бы выгнать этого чертового самоуверенного болвана на фиг из своей квартиры. Никогда больше не видеться с ним, избегать его, пока не затянутся на сердце все чертовы раны. Но вместо всего этого, он сам притянул Холмса ближе и поцеловал его пылко и страстно, отдавая себе отчет в том, что простил его еще в тот самый момент, как увидел в этом гребанном кресле с кружкой в руках. Потому что прекрасно видел и осунувшуюся фигуру, и круги под глазами, слишком уж бледный даже для его глупого трудоголика вид. Потому что откуда-то знал - такими вещами Майкрофт шутить не станет. Потому что плевать на это все. Они позже со всем разберутся. Поговорят обо всем и обсудят, а пока… пока ему достаточно всего лишь касаться этого человека, целовать его, дышать им, и ничего больше не нужно. Они просто попробуют снова.