Кукла для колдуньи

      С нежных молодых листьев стекали капли дождя, терялись в траве, рассыпались брызгами на голове старой каменной бабы, поставленной в незапамятные времена, когда не было ещё леса, когда люди ещё не жили осёдло, а кочевали в пёстрых кибитках. С тех времён осталась в жителях села гордость вольного народа, легкость на подъем и любовь к ярким одеждам. На девушек в расшитых блузах, ярких многослойных оборчатых юбках, в шалях, небрежно накинутых на точёные плечи, можно было любоваться бесконечно. Глянет такая жгучими очами, взмахнёт густыми стрелами ресниц и пропал парень, утонул в глубине колдовских глаз. Поговаривали, что не только красоту принесли из глубины веков гордые дочери кочевого народа, некоторые из них сохранили способности своих праматерей. Об этом говорили шепотом, стараясь, чтобы не узнали чужаки — слишком тайное знание было, слишком жуткое. Изредка на свет появлялась необычная девочка, несущая в себе всю память предков. Об этом событии узнавали задолго до её рождения, по событиям, случившимся среди народа. Однажды просыпались люди от грохота — на чёрном ночном небе бушевала гроза, сверкали молнии, били по земле тугие струи ливня, ветер срывал шатры и гнал их по степи, сбивал с ног прямо во взбитую дождём землю. Три дня грохотала гроза, и успокаивалось небесное воинство только в тот момент, когда приходила на землю новая жрица Памяти. Девочка могла родиться в любой семье, она всегда приходила ночью, в самый глухой час Волка. Рождалась с одним криком, сообщающим, что в мир пришла новая жрица, и смотрела осмысленно, но самой главной приметой была метка над левой грудью — звезда в полумесяце. Девочка росла, и с каждым годом просыпалась её память, пока не становилась она полноправной хранительницей наследия предков. И жила она в почёте и уважении до глубокой старости, чтобы потом, в момент смерти, передать свои знания своей преемнице. Так было век за веком, процветал степной народ, помнивший своих предков, ведь без памяти о прошлом нет будущего. Росли дети, расцветали девушки, набирались мужества юноши, и новое поколение вставало рядом со старым. Чтили они родителей и дедов, гордились своим народом, смотрели смело в будущее.       Крик роженицы разорвал тишину в ночи, и повивальная бабка снова склонилась к женщине. — Ну что ты орёшь, оглашенная? — ворчливо спросила она. — Эээээ… — отвечала роженица. — Не кричи, тужься… ещё, ещё немного…       За стенами шатра слонялся отец, слушал крики жены, притихли старшие дети, не понимающие, почему так трудно рождается новый ребёнок. Вот всего-то два года назад появился у них братик, легко, как и положено истинному сыну степей. А тут с утра мать мучается и всё никак разродиться не может.       Шаркая мягкими ичигами*, подошла старая бабка, посмотрела недовольно на сына, шуганула внучат, чтобы не путались под ногами. — Не родила ишо? Поди предкам помолись, поди… поди… неча тут маяться, — прогнала она сына. Откинула полог и зашла в шатёр, сноха металась по ложу, стонала, тужилась, и снова расслаблялась между схватками. — Не торопись сильно, жрицу рожаешь, старая - то ишо не померла, вот и маешьси.       То, что родится жрица, странным образом успокоило мать, и она перевела дух, до часа Волка ещё есть время, а всем известно, что хранительницы Памяти раньше не приходят в этот мир. Так и вышло — крик новорожденной огласил своды шатра глубокой ночью, и в тот же миг испустила дух старая жрица. — Я нарекаю тебя Алимой, — торжественно проговорила бабка.       Впрочем, выбора имени и не было, всех хранительниц звали Алима, и означало это мудрость и знание. Вынесла бабка новорожденную за пределы шатра, объявила всем, что пришла в мир новая Хранительница. И никто не заметил, как изо рта роженицы выскользнула серая тень, обернулась юркой змейкой и исчезла за пологом. Кричала пришедшая в мир девочка, требовала внимания и пищи, но та, что должна была напоить её молоком, тихо остывала на ложе. ————————- *И́чиги — вид лёгкой обуви, имеющей форму сапог, с мягким носком и внутренним жёстким задником.