Время мертвецов

Время для мёртвых течёт совсем не так, как для живых, да и не в нём одном дело. Воспоминания выцветают как рисунок на застиранной одежде — тоже, должно быть, от частого употребления. Чем ещё заняться мёртвому, как ни вспоминать себя-живого? Единственное, что хоть как-то спасало — попытки всмотреться в «настоящее», увидеть в нём хоть что-то ценное для себя. Но люди живут так быстро — не успеешь моргнуть, те, кто ещё вчера были детьми, сегодня стали дряхлыми стариками. Из памяти стирались имена и лица, но кровь держала не хуже привязи. Он вовсе не против, так даже лучше, так казалось, что его неупокоенное состояние имело какой-то смысл. Как его звали, когда он был живым? Кто был его отец, как выглядела его мать? Он помнил лишь, что был самураем. Помнил, как следить за оружием, как затягивать шёлковые шнуры, подгоняя друг к другу сочленения доспехов, помнил кодекс чести и что должен быть верен своему господину. Сейчас его звали Дзями, а вместо службы господину он пытался защищать его потомков. Выходило как-то неловко и неумело — в итоге, они всё равно погибали, а Дзями даже не сразу сообразил, что люди вообще по природе своей смертны, да и век их не долог. Каждую ночь он обходил поместье: все коридоры, потом по внешней галерее, затем вдоль забора и ещё один круг снаружи. Под его ногами не приминалась трава, но ветки цеплялись за полы одежды, «соловьиные полы» вели себя по-разному — то не издавали ни звука, то скрипели, как им и полагалось. Это беспокоило обитателей поместья, но Дзями не мог ничего поделать — что это была бы за служба, если не нести дозор? Иногда он забывал, что живые почти никогда не видят его, разве что в самые тёмные ночи, когда луна совсем молода, могли заметить неясную тень. Дзями и сам не мог толком понять, как выглядит — казалось, при жизни было как-то иначе: и волосы не такие длинные, и одежда была другой. С каждым шагом он слышал шуршание листков о-фуда, прикрывавших его лицо. Отчего так получилось, что заставляло его прятать облик даже от себя самого? Длинные полы одежды волочились по земле, не оставляя следов, но промокали, собрав с травы утреннюю росу. Дзями сжимал пальцы на рукояти меча и продолжал обход. Порой Дзями чувствовал себя ущербным: другие люди умирали, оправлялись на следующий круг перерождения, а он должен был бродить по поместью неприкаянным духом. Но только иногда — незавершённость и незаконченность были утомительны, но не более того. У него оставались незаконченные дела, по крайней мере, он предпочитал считать именно так. Со временем менялось и это убеждение. В какой-то момент Дзями перестал тяготиться своей не-жизнью, которая не-смерть, приняв такое состояние как данность. Он не нуждался в отдыхе, не видел снов, сил, для поддержания существования, в избытке давали люди, которые верили, что он есть. Никто не отгонял его прочь молитвами, не приглашал священников — Он был защитником дома, верной службой отрабатывая за предоставленный кров. Ни один вор или убийца не смог бы проникнуть, пока Дзями несёт свой дозор. Ежели желающие зла господам входили в дом зваными, Дзями наведывался в их сны. Больше эти люди не возвращались. Для живых время текло совсем иначе: быстро, ярко и мимолётно. Но их память хранила очень много. Они пересказывали друг другу, записывали и снова пересказывали, искажая с каждым разом всё больше и больше. Дзями нравилось слушать людей, потому что кроме как обходить поместье дозором, делать было нечего. Иногда люди говорили о нём — так он и узнал, что его зовут именно Дзями, а не как-то по-другому. Эти истории заполняли прорехи его собственной памяти, видоизменяясь с каждым новым рассказчиком, но основная суть всегда была неизменна и не противоречила тому немногому, что он помнил. Люди говорили, что в поместье живёт онрё — дух самурая, что служил кому-то из предков нынешнего владельца. Дзями помнил: гордость, когда его приняли на службу, своё почтение и безмерное уважение к господину. Люди говорили, что самурая из ревности убила жена даймё. Дзями помнил: у господина были тёплые руки, и тот никогда не был груб, а Дзями считал, что его долг — подчиняться любому приказу. Он не помнил, любил ли своего господина, но помнил, что ему было неловко перед госпожой. Люди говорили, что хозяйка заперла самурая в темнице, и не то уморила голодом, не то приключилось цунами, и никто не успел его выпустить… Дзями помнил, что умирал медленно, не на поле боя, где это было бы достойно и уместно, помнил, что его смерть была неправильной, нехорошей. Люди говорили, что некоторые люди становятся ёкаями, если в момент смерти испытывают очень сильные эмоции. Дзями им верил. Он не винил в своей смерти господина — с чего бы, если тот был совершенно не причём. Не винил и госпожу — женщины и их чувства слишком хрупкая вещь, должно быть, он сам виноват, что вызвал её гнев. Но не мог смириться с нелепой бессмысленностью своего конца. Однако, и в его нынешнем существовании смысл был — он продолжал служить, пусть не господину, но его потомкам. Это не было равноценной заменой, но он хотя бы чувствовал, что приносит пользу. Дзями очень не хватало господина, кого-то, кому бы он принёс клятву верности, чьи приказы бы исполнял. Тот, кому он клялся служить при жизни, давным-давно лежит в земле. Его потомки не видели Дзями, а многие даже не верили в его существование. Он служил им, как мог, защищая от того, что было ему доступно. Он не мог оградить от болезни и старости, не мог всюду сопровождать. Дзями мог лишь не пускать в поместье чужих и прогонять затаивших зло, мог отгонять дурные сны и хранить покой. Этого было мало. Он хотел господина, которым бы восхищался, уму и мастерству военного искусства мог бы поразиться. Дзями хотел снова ринуться в гущу сражения, повинуясь приказу «В атаку!», а после преподнести господину головы поверженных врагов. Набравшись немного смелости, он мог представить, что господин бы его похвалил, но на самом деле ему хватило бы и одобрительного взгляда. Всё это было ужасно эгоистично, но даже умершие порой мечтают. И потом, всё, о чём мечтал Дзями, было направленно на благо господина и никак иначе. Он хотел приносить пользу, отставив в сторону малейший намёк на собственную выгоду. Но он был мёртв, люди не видели его и лишь иногда ощущали его присутствие — найти себе господина в таких обстоятельствах становилось практически невыполнимой задачей, даже если не принимать во внимание продолжительность человеческой жизни. Его время теперь текло настолько иначе, что живой человек в качестве господина принёс бы лишь краткое облегчение, а затем Дзями погряз бы в муках совести от того, что его существование продолжается. Годы шли, поколения сменяли поколения, усадьба ветшала. Уменьшалось число слуг и стражи. Дзями видел беспокойство людей, но мало понимал в происходящем и ничем не мог помочь своим господам. По улицам стали ходить странные люди в чудной одежде, которые говорили на непонятных языках, а потом из поместья исчезли все самураи. Никто больше не ходил по улицам с двумя мечами за поясом — никто, кроме самого Дзями. В порту было тесно от кораблей, привозивших диковинные товары, процветала торговля, но дела в поместье, что когда-то принадлежало его господину, шли всё хуже. В какой-то момент, когда по улицам уже разъезжали металлические колесницы, которые люди звали «автомобилями» или «машинами», дома освещались электричеством, а в качестве отдыха все предпочитали рассматривать быстро сменяющие друг друга картинки на экранах телевизоров, Дзями понял, что совершенно не представляет, как ему быть дальше. Умер последний хозяин поместья, наследник его господина, оставив после себя одну только дочь. Дзями не знал, как ему быть. По меркам наступившего времени, она и вовсе считалась ещё ребёнком — это довольно часто повторяла мать Шинако-доно. Если бы кто-нибудь спросил его мнения, Дзями предложил бы найти ей подходящего мужа, который женился бы, войдя в её род и взяв её фамилию, но никому и в голову не пришло поинтересоваться его мнением. Не смотря на все странности с его памятью, к этому моменту он помнил свою историю куда как лучше, чем немногочисленные жители старого дома. Кажется, верить в духов и потусторонние силы уже считалось «не модно». Шинако-доно была последней из рода его господина, возможно, после её смерти он больше не будет привязан к земле или хотя бы к этому месту. Дзями было больно видеть, во что превратилось поместье — если бы он только мог, сам бы взялся подлатать крышу или заменить прогнившие половые доски, позабыв о том, что такой труд не пристал самураю. В доме больше не было слуг и, судя по всему, было не очень хорошо с деньгами. И какой смысл в том, чтобы сторожить от ворья, когда хозяева сами продавали последние ценные вещи? Никто больше не вздрагивал и не пугался, когда под неслышной поступью Дзями внезапно начинали скрипеть доски — дом постоянно издавал странные звуки, куда уж духу угнаться за пением ветра в прохудившейся крыше? Вероятно, лучше всего разглядеть Дзями можно было в ночь новолуния — среди этой непроглядной темени он даже ощущал себя более реальным, чем обычно. Хуже всего — в дождливые ночи. Не слышимый за шумом, невидимый за пеленой дождя, он всё равно был, всё так же обходил коридоры и комнаты поместья, по большей части пустующие, проходил по энгаве, а потом и вдоль забора. Ему казалось, будто дождь плачет вместо него, раз уж он сам не может оплакать ни собственную смерть, ни тоску и неприкаянность. В дождливые ночи Дзями казалось, что он сможет вот-вот раствориться в потоках воды и упокоиться с миром. Должно быть, он слишком обленился за последние годы и привык, что ничего не происходит. Потому что в одну из таких дождливых ночей он далеко не сразу ощутил присутствие чего-то постороннего. Иногда, очень редко, он сталкивался с другими ёкаями, здесь была его территория, и никто больше на неё не претендовал. Но эта сила не была похожа на ёки, как будто имела совсем другую природу. Множество мелких созданий с неприятно-обжигающей силой пыталось проникнуть в дом. Дзями даже был рад поводу достать из ножен клинок, однако всё оказалось не так просто. Сколько бы он не поражал эти создания, они приходили снова и снова, каждую ночь заполняя дом и нарушая покой хозяев. А потом люди, желавшие зла Шинако-доно, пришли днём, и она сама отворила им дверь, а значит, Дзями почти не мог вмешиваться. В его власти было разве что войти в их сны кошмарами, но они никогда не оставались ночевать. Впервые на его памяти в дом пригласили священника, чтобы изгнать злые чары, но тот даже не пытался атаковать самого Дзями. Он убеждал, что в доме опасно, обклеивал стены полосками бумаги, с начертанными на них заклинаниями, но это ничуть не мешало Дзями, как и прежде, бродить по всему поместью. Нет, то были вовсе не защитные о-фуда. Теперь Дзями не обходил дозором весь дом, каждую ночь он проводил у изголовья Шинако-доно, оберегая её сон от странной магии священника. Дзями не понимал, как мог человек, посвятивший свою жизнь служению богам, выживать кого-то из дома, но выглядело всё именно так. Всё чаще и чаще приходили люди, предлагавшие продать усадьбу. Матушка Шинако-доно даже готова была согласиться, но сама девушка была непреклонна, ведь это была земля её предков. И Дзями явственно видел, как много Шинако-доно унаследовала от них — силу воли, решимость и непреклонность. Она не пасовала перед трудностями, Дзями невольно гордился ей. Какое-то время Дзями полагал, что сложившаяся ситуация это как раз то, ради чего он всё ещё был здесь. Угроза, с которой не смогли бы справиться живые воины, как бы ни старались. Вот только священника не останавливало то, что каждый день приходилось возобновлять заклинания, он ни разу не остался на ночь сам, понимая, что творения его магии не исчезают просто так. Священник пересказывал легенду о самом Дзями, выворачивая на изнанку причины и следствия, приписывая ему ненависть к роду его господина, которой не было и в помине. Дзями было неприятно это слушать, как будто от того, что говорил священник, что-то могло измениться в нём самом. Кто-то распускал мерзкие слухи и про поместье, и про саму Шинако-доно. Один раз сказали, будто она одержима злыми духами, второй, кто-то повторил, и вот уже все стараются держаться от неё подальше. Дзями хотел бы помочь ей, как-то её поддержать, но в сезон сливовых дождей он был мало различим человеческим взглядом, даже если стремился показаться на глаза. Он только и мог, что быть рядом, сторожить её ставший беспокойным сон. Но даже если Шинако-доно и замечала его, то лишь пугалась ещё сильнее, веря лживым словам священника. А потом Дзями внезапно почувствовал ёки, очень странную, будто приглушённую. Шинако-доно пригласила в дом несколько людей примерно её возраста, которых Дзями прежде не видел в городе: троих юношей и четырёх девушек. Но ни внешний облик, ни попытка скрыться в числе других Дзями ни обманули. Он смотрел на них не глазами, он чувствовал силу — будто спящую, свёрнутую тугими кольцами, в любую секунду готовую прорваться наружу и заполнить собой всё, — внутри одного из гостей Шинако-доно. Одна из девушек тоже не была человеком — воздух вокруг неё дрожал от морозной ёки, кое-как замаскированной принятым обликом, но юноша был гораздо сильней и опасней. Пока все столпились у входа, Дзями шепнул ему: «Не приближайся к этой девушке», хоть и понимал, что в этом мало смысла. Казалось, ёкай всё равно сделает то, зачем пришёл, но долг Дзями — охранять поместье и потомков его господина, и он готов сделать ради этого всё. Даже умереть ещё раз. Он старался не выпускать из виду Шинако-доно, но опасаясь пришлых ёкаев, не подходил слишком близко. Маскируясь под людей, они притупили своё восприятие, иначе у Дзями не было бы и шанса расслышать хоть что-нибудь из их разговора, а так он мог уловить общий смысл. Эта группа именовала себя охотниками на ёкаев и прибыла в дом по просьбе Шинако-доно. «От этого святоши никакого толку», — сказала она и поделилась с гостями тем, как ей страшно. Вечером девушки улеглись спать рядом с ней, успокаивая Шинако-доно разговорами, отвлекая от неприятных мыслей, юноши договорились о дежурстве. Дзями, притаившийся в спальне, почувствовал, когда заклинания священника обрели плоть, и тут же услышал за тонкой перегородкой голос ёкая, притворявшегося человеком: — Они другие! Это не ёкаи! Должно быть, священник вздумал напугать всех сильнее обычного, доказать, что никто не может преодолеть «злые чары» этого дома, вот только он явно не ожидал, что один из гостей вытащит спрятанный до этого меч и разрубит одно из его творений. Дзями не видел этого, он охранял Шинако-доно, но почувствовал. Все прочие гости сбежались в спальню, зажгли яркий свет, и можно было за неё уже не опасаться. Тогда он осторожно выглянул в коридор и успел увидеть, как всё ещё сохранивший человеческий облик ёкай прячет в карман обгоревший обрывок листка о-фуда. Днём он выглядел совершенно безобидно — невысокого роста, худощавый и с плохим зрением, сложно заподозрить кого-то подобного в том, что непроглядная темень ночи ему не помеха, что клинок в его руках танцует легко и стремительно. Да и сам меч был не так прост, хотя самым странным в нём было то, что он излучал не ёки, а силу, очень сходную с той, что вкладывал в заклятия священник. Зачем ёкаю охотиться на других ёкаев? Это его способ обрести большую силу? Дзями не мог этого понять, а не зная причин, не представлял, как реагировать на его появление. Если он пришёл помочь Шинако-доно, как говорил, то какой ему в этом прок? Размышляя, он едва не пропустил момент, когда в дом снова пришли бандиты, желавшие выкупить эту землю за бесценок. Дзями было вполне по силам заставить уйти непрошеных гостей, но теперь он беспокоился за Шинако-доно — было бы правильней сопровождать её всюду, — но в доме не было других слуг, которые могли бы проследить за порядком. И всё же, безопасность Шинако-доно была важнее. Время для мёртвых течёт совсем не так, как для живых, Дзями в очередной раз убедился в этом, когда понял, что опоздал — пока он предавался размышлениям, бандиты уже нашли Шинако-доно в порту. Вот только в этот раз она была не одна, а её новые друзья и не подумали испугаться. Наоборот, это бандиты, поймав на себе взгляд того необычного ёкая, разом растеряли весь свой пыл и поспешили убраться подальше. — Не нравится мне всё это, Цурара, — тихо сказал он, немного отстав от своих друзей. — В доме есть ёкай, предупредивший меня не приближаться к Шинако-сан. Но те, что появлялись ночью, были другие. Кто из них Дзями, о котором все говорят? — Вы уже что-то поняли, Рикуо-сама? — спросила юки-онна. — Выглядит так, будто якудза используют ёкая, чтобы скупать землю. Но люди не могут управлять кем-то подобным… — задумчиво протянул он. Дзями поспешил скрыться, пока его не заметили. Этот Рикуо был не только силён, но и умён. Не хотелось бы вступать с ним в конфликт, но пока не стало ясно, ради чего он здесь, Дзями предпочёл бы держаться от него подальше. Шинако-доно, несмотря на собственные слова о том, что печати бесполезны, всё равно снова пришла к священнику. Он дал ей четыре новых талисмана, которые запечатают двери её комнаты так, что никто не сможет войти. Силы четырёх сторон света объединяться для того, чтобы до утра двери не открылись. Дзями был в комнате, когда она клеила на стены эти печати, так что ему они не должны помешать. Барьер, который они создавали, действительно был очень мощный — он попробовал коснуться стены, но обжёг ладонь. Никто не сможет выйти отсюда до утра? Это звучало подозрительно, ведь если никто не сможет войти, некому будет прийти на помощь. Дзями старался не показываться на глаза Шинако-доно, боясь её испугать. Самым простым было дождаться, пока она уснёт и попробовать подцепить печати мечом, раз уж он не в состоянии притронуться к ним голыми руками. Но она беспокойно ворочалась несколько часов, а потом о-фуды начали съёживаться, будто покрываясь подпалинами, и превратились в невиданных прежде чудовищ. Шинако-доно закричала от страха, бросилась к двери, но не смогла её открыть, потому что мешал барьер, который она сама же и поставила. И у Дзями не было другого выхода, если он хотел спасти её — пришлось стать видимым, вытащить из ножен клинок… Он видел, как неловко она оступилась, ноги запутались в одеяле, и Шинако-доно рухнула на футон. Это было хорошо, теперь он не боялся случайно задеть её. Убить было так легко — оказалось, достаточно задеть даже кончиком меча, как ужасный монстр падал на пол обгоревшим листком бумаги. Дзями думал, что теперь придётся как-то объясняться с Шинако-доно и что дверь в комнату придётся сломать, ведь иначе барьер не даст им выйти, но перегородка с грохотом отъехала в сторону, и на пороге появился тот самый ёкай, Рикуо, на этот раз в своём подлинном облике. Дзями никогда не встречал таких прежде, но готов был не медля броситься в бой, если бы он угрожал Шинако-доно. — Я не враг, — тут же сказал Рикуо. — По дороге расскажу подробней об этом фарсе с «нападениями Дзями». Шинако-доно очень быстро взяла себя в руки и теперь жаждала разобраться во всём. Она своими глазами видела, как в чудовищ обратились печати священника и что на помощь ей пришёл тот самый Дзями, нападениями которого её так пугали. В непроглядную темень ночи она шла вместе с двумя ёкаями, собираясь задать некоторым очень неудобные вопросы. — Я сразу почувствовал, что в доме не только ёки, но и другая сила, — на ходу объяснял Рикуо. Он подстроил свою походку под торопливый шаг Шинако-доно, закинул на плечо обнажённый меч и явно наслаждался ночной прогулкой. — Слишком много заклинаний, которые ничуть не мешали, обрывки о-фуда… Тебя пугали не ёкаи, Шинако-сан, а сикигами — творения оммёдзи. Ёкаям ни к чему выживать людей из дома, напротив — нам нужны люди, ведь именно вы даёте нам силу, своей верой и страхом. А вот скупкой земли занимаются люди: просто бизнес и ничего личного. Дзями шёл рядом с Шинако-доно, готовый защищать её от любой опасности, и поражался, насколько легко и непринуждённо Рикуо говорит с ней. Да и она, казалось, не придавала ни малейшего значения тому, что рядом с ней идёт ёкай. Рикуо привёл их в штаб якудза, хотевших выкупить эту землю. Дзями скользнул следом, невидимый, неслышимый, но от того не менее опасный. Долго ждать не пришлось, священник сам признался, что был заодно с бандитами, явно ничуть не стыдясь содеянного. — Непослушных девочек надо наказывать, — сказал он, неприятно ухмыляясь. Дзями уже хотел было показаться, но первым успел Рикуо: — Низкопробный священник, собирающийся изгнать Дзями — это смешно. Натравливать сикигами на тех, кто с тобой не соглашается, а потом всюду орать о проклятии и злых чарах… Люди не видели его, укрывшегося в тенях, но слышали и испугались. — «Вы прокляты Дзями», «Я изгоню Дзями», — продолжал передразнивать священника Рикуо, а потом вдруг оказался совсем близко к нему, приставив к его горлу лезвие меча. — Какой удобный способ подзаработать, не правда ли? Кажется, он считал происходящее чем-то вроде развлечения, иначе не стал бы устраивать целое представление, но Шинако-доно нравилось, да и страх этих людей было так легко обратить в силу. Стоило людям понять, что перед ними не человек, а ёкай, как все эти бандиты мигом растеряли свою уверенность и расползлись по углам, как крысы. Только священник попытался было призвать своих сикигами, но Дзями легко рассёк мечом листки о-фуда, закрыв собой Шинако-доно. — Ещё одно чудовище! — в панике воскликнул священник, нелепо плюхаясь на пол. — Чтоб вы знали, это и есть настоящий Дзями этих мест, — усмехнулся Рикуо, а потом достал огромную пиалу и дунул на поверхность налитой в неё жидкости: — Мейкешисуй Сакура! Синеватое пламя взметнулось к самому потолку и балки занялись уже самым обычным огнём. Рикуо подхватил Шинако-доно, перекрытия рухнули уже практически за их спинами. Какое-то время она смотрела на пламя, а потом повернулась прямо к Дзями, до того как он успел бы скрыться от её взгляда. — Дзями… — сказала она, стиснув руки у груди. — Почему ты помог мне? Разве ты не ненавидишь нашу семью? Он не знал, что можно ответить на эти слова, он так давно ни с кем не разговаривал, что почти позабыл, как это делается. — Пусть ты и потомок той, что убила его, ты также потомок его господина, — вместо Дзями ответил Рикуо. — Всё это время он защищал вас. Дзями молчал, не зная, как передать словами то, что он чувствовал. Он хотел бы сказать, что умер, не испытывая ненависти. Всё, о чём он думал в тот момент, это не собственная смерть, а то, что он больше не сможет защищать своего господина. Именно сожаление о том, что он не может больше защищать его, оставило Дзями на земле бродить неупокоенным духом. Шинако-доно подошла ближе, а потом сказала, будто бы всё услышала и поняла: — Прости, что так относилась к тебе, и спасибо, что спас меня, что защитил. Столько веков Дзями мечтал услышать эти слова, и сейчас в нём будто оборвалась натянутая нить, стало легче дышать. Шинако-доно в этот миг была так прекрасна! — Твоя верность впечатляет! — сказал Рикуо. Эти слова Дзями не мог оставить без ответа. Говорить оказалось на удивление сложно, а голос даже ему самому показался тихим шелестом дождя: — Я не знаю, кто ты, но благодарю от всего сердца. Рикуо усмехнулся и произнёс, протягивая ему пиалу, полную саке: — Я — вакагасира Нура-гуми, Нура Рикуо. Я собираюсь стать повелителем всех духов и собираю своё Хякки Яко, поэтому мне нужен такой, как ты! — Повелитель всех духов? — переспросил Дзями. Столько лет он мечтал обрести господина, но думал, что это уже невозможно, ведь он мёртв. Но этот ёкай почему-то напомнил Дзями его прошлое. Ты пришёлся мне по душе — я хочу, чтобы ты служил мне. Будь со мной! Он вдруг вспомнил то, что, казалось, совсем уже стёрлось из его памяти. Нура Рикуо был одновременно чрезвычайно похож на Садамори-сама и был совсем другим. Тогда, много веков назад, Дзями не раздумывая пошёл на службу, счастливый от того, что в нём увидели что-то ценное. Нура Рикуо готовился к войне и хотел видеть в рядах своей армии лучших воинов, услышал о нём, прибыл сюда, увидел его в деле и сказал, что впечатлён. Дзями не мог устоять. — Ты обменяешься со мной сакадзуки? — настойчиво повторил Нура Рикуо, всё ещё протягивая ему саке. И Дзями шагнул ему навстречу, с почтением принимая чашу обеими руками. Услышав слова благодарности от Шинако-доно, он больше не был привязан к этому месту, он выполнил свой долг и теперь был волен сам решать, как поступать дальше. Теперь у него снова был господин, новая цель и новый смысл. Его новый господин был наследником клана, в его поместье было множество слуг, и Дзями впервые с момента смерти почувствовал, что время для него течёт так же, как и для живых, могучим потоком, наполненным множеством событий, врезающихся в память. Он слишком привык к одиночеству и слабо представлял себе, что ему теперь следует делать и как себя вести. В светлое время суток господин принимал вид человека, посещал школу, а по ночам занимался делами клана, заключал договорённости с союзниками. Дзями проводил время в тренировках, восстанавливая прежние навыки. — Должно быть, ты очень красив, раз жена твоего господина воспылала такой сильной ревностью, — услышал он как-то поздним вечером, когда на город уже опустилась темнота. Слова господина заставили Дзями вздрогнуть и невольно опустить меч. Рикуо-сама сидел на широкой ветке вечно цветущей сакуры, что было его любимым местом отдыха, а Дзями даже не понял, в какой момент господин начал наблюдать за его тренировкой. — Мне сложно об этом судить, господин, — ответил он. Исписанные заклинаниями листки, прикрывавшие его лицо, зашуршали, когда он покачал головой. Быть красивым — это преступление? Прежний господин часто хвалил его, как за внешность, так и за старательность и храбрость. Что дурного в том, что он выполнял приказы, даже если они заключались в том, чтобы согревать его постель? Хочет ли Рикуо-сама от него того же или вопрос был задан просто из любопытства? Дзями не знал, как реагировать как поступить, не хотел признаваться даже себе, что был бы только рад сдвинуть изголовья. Среди ночной темноты его посмертного существования господин сиял как путеводная звезда, волосы отливали холодным отблеском луны, а в движениях было столько силы и грации, что невозможно отвести взгляд. Господин был прекрасен, прикосновения его ёки — восхитительны, но Дзями не был уверен, что вправе даже мечтать о близости с ним, пока не принёс хоть какой-то реальной пользы. Господин спрыгнул с дерева и внезапно оказался совсем близко. — Ты позволишь? — спросил он, и Дзями мог только кивнуть. После нескольких сотен лет молчания говорить было всё ещё непривычно. Он ожидал, что господин захочет увидеть его лицо, но тот прежде провёл по его волосам, пропуская сквозь пальцы текучие, как вода, пряди, и лишь потом совсем чуть-чуть приподнял один из листков о-фуда. Вроде бы, в этом прикосновении не было ничего особенного, но Дзями дрожал, не то от страха, не то от восторга. Кончики пальцев господина лишь чуть-чуть тронули его щёку, но Дзями показалось, что он не испытывал ничего приятнее. — Ты очень красивый, Дзями, — тихо прошептал ему на ухо господин, придвигаясь ещё ближе. — Настолько красивый, что мне даже не хочется, чтобы твоё лицо видел кто-нибудь ещё кроме меня. Время для мёртвых течёт совсем не так, как для живых. Но это становится совсем не важно, когда речь заходит о ёкаях. В этот момент время будто бы остановилось совсем, а потом Дзями впервые с момента смерти почувствовал, как в груди забилось сердце. Тук-тук. Тук-тук. — Всё будет так, как того желает мой господин, — сказал Дзями тихим голосом, так похожим на шелест дождя.