Память вещей

Дин часто приходит сюда и подолгу стоит, глядя сухими пустыми глазами на то, что когда-то давно, в другой жизни, так много для него значило: на грязный, покрытый ржавчиной металлический бок Импалы. Он никогда не забирается внутрь, не уступает назойливому желанию сесть на водительское сидение, погладить руль с потрескавшейся кожаной обмоткой, оставить на нем медленно угасающее тепло своих ладоней. Обычно он просто смотрит на умирающий осколок своей души, бездумно, чувствуя, как с каждым вдохом все крепче и крепче сжимаются вокруг него объятия поселившейся в нем пустоты. Но иногда, если он уже достаточно пьян, воспоминания короткими вспышками прошлого все же пересекают, казалось бы, бескрайние просторы благословенной пустоты в его душе. Чаще всего это Сэм. Да что там, это всегда Сэм. Только Сэм. Брат спит, расслабленно разметавшись по пассажирскому сиденью, отключившись от всего, спокойный и далекий от тревог. И Дин старается ровнее жать на педаль газа, чтобы убаюкивающий шум двигателя старой машины не сорвался с тянущейся низкой ноты, не разрушил неожиданным диссонансом мелодию знакомой Винчестерам с детства колыбельной. Позже он обязательно резко затормозит и с ехидной усмешкой повернется к брату, чтобы полюбоваться, как тот всполошенно вынырнет из своего сна. Но это будет потом, а сейчас Сэм спит. Иногда Сэм улыбается во сне, но эта улыбка мимолетна, а уж для Дина, чье внимание сосредоточено на стелющейся под колеса машины дороге, и вовсе редкость. Ему больше знакома тревожная складка меж бровей брата, твердая, немного скорбная гримаса, в которой изгибаются его губы... И все же чаще всего в своих воспоминаниях он видит Сэма безмятежным; таким, каким хотел бы его помнить, пусть прошедшие годы и сделали все, чтобы разрушить и отправить в небытие этот образ. А еще ему вспоминаются бесконечные перебранки, тогда еще невинные и лишенные неизменного напряжения поздних лет; розыгрыши, которые зачастую превращались в целое соревнование, кто кого больше достанет... И сколько же подзатыльников понадобилось отвесить Сэму для того, чтобы донести все же одну простую истину: любые шутки заканчиваются в тот момент, когда от них страдает обивка его детки. Когда волна воспоминаний откатывается назад, оставляя его с пустотой, которая жадно рвется заполнить образовавшийся вакуум в его душе, Дин часто моргает и возвращается в настоящее. И перед ним снова лишь ржавеющая Импала - умирающая часть его души. Единственное, что все еще связывает его с прежним Сэмом, напоминает о нем; что по-прежнему рвет сердце на кровавые ошметки. Дину же остается лишь память и мелкая пыль ржавчины на ладонях.