Нежней меня никто не звал

Все случилось очень быстро и очень неправильно. Сумбурно. Он глубоко вздохнул, ощутив скребущую боль в прокуренных легких, и попытался снова сфокусироваться на происходящем. Картинка не складывалась. Жена на другом конце комнаты тупо смотрела в стол и тяжело дышала, всхлипывала, болезненно, с трудом поднимала саднящие от слез веки. Он приложил ладонь ко лбу и, не зная, куда себя деть, точно так же принялся разглядывать столешницу. Браво. Он должен был бы быть крайне доволен собой, наконец-то сделал то, что хотел, освободил их обоих от иллюзий, вросших в привычку. Но дивный новый мир отчего-то нисколько не радовал, он скорее походил на пепелище. Серое, холодное, выжженное, неприспособленное для жизни. «Вижу руку мастера», — мрачно кивнул он сам себе. Давай. Он сам с расчетливостью хирурга уже две недели перерезал нити, прочно связывавшие их уже два десятилетия. Получалось тихо, незаметно. Он всегда умел быть обходителен, когда это было нужно. Теперь дело осталось за главным, и финал будут играть уже в открытую. — Саш, — начал он, пытаясь попросить жену не плакать, - Саш, я… — Молчи, — она судорожно выдохнула, поднимая на него глаза. Больше плакать сил не было, но дрожь невысказанной боли крепко вцепилась ей в горло, от чего говорила она сдавлено. – Всё, что бы ты ни говорил, всё это не имеет смысла. Смысл имеет то, что ты делаешь. Он откинулся на спинку стула и снова прокрутил в голове события прошедших трех дней. Нет, совсем он не был незаметен и аккуратен, не был он и точен. Или был? Просто женщина, некогда любимая женщина, с которой вместе пройден долгий путь, учится понимать без слов, учится реагировать на наклон головы, на случайно брошенное с фальшивой нежностью слово, на то, что засыпает он теперь с трудом. Сомнений нет, она знала. Всё это время знала и всё это время претворялась, что всё в порядке, в надежде, что он успокоится, забудет и всё придёт в норму. Раньше приходило. А вот теперь не вышло. — Я не могу остаться, — нахмурившись, протянул он себе под нос. — Это будет самой большой ложью в моей жизни. Это были долгие и счастливые двадцать лет. И я любил тебя каждый день. Но если я сейчас скажу, что люблю тебя, это не будет иметь никакого смысла. Прости. И сколько ни повторяй, правдой это не станет. Ты и сама поймешь, рано или поздно, задохнешься в фальши. Он посмотрел на жену. Она замерла, напряженно, выжидающе, совсем как хищник перед прыжком. — А с тем, что для меня это правда, с тем, что я тебе люблю, ты не считаешься? — она отдышалась, и некрасиво, ребячески шмыгнула носом, его сердце болезненно сжалось от жалости, от презрения к себе за то, что заставил её плакать, за то, что преднамеренно уничтожил обожаемый ею мир. — О детях мне, видимо, спрашивать тоже не нужно. Он втянул голову в плечи, совсем как школьник, на несколько секунд задержал дыхание, обдумывая происходящее. Дети. Детей он любил, детей вмешивать в происходящее не стоило, да просто нельзя. При чем здесь они? Любовь двух взрослых людей и любовь отца к детям — это очень разные вещи. — Или для тебя уже ничего святого нет, я тебя спрашиваю? — голос жены опять начал дрожать и набирать истерические ноты. — Саш, я… — он хотел было как-то объясниться, но потом опять сбился, принялся ловить ускользнувшую мысль, но утомленное сознание отказывалось концентрироваться, и слова расплывались во все стороны, как скользкие рыбы, он не мог поймать их. — Знаешь, что? — жена выпрямилась, опираясь на стол, он посмотрел на неё снизу вверх, уже смутно догадываясь, что сейчас произойдет. — Уходи. Всё, конец, свободен. Уйди сейчас же, и больше не попадайся мне на глаза. Я скажу, когда сможешь забрать вещи. Вперед, птица, лети! Он покорно выпрямился, ощущая, как груз ответственности постепенно начинает покидать насиженное место где-то у основания шеи, и держать голову становится все легче. Остановился в дверном проеме и напоследок посмотрел на жену исподлобья, посмотрел благодарно, спокойно, умиротворяюще, желая ей всего самого хорошего, надеясь, что рано или поздно она сможет его простить. — Пока, Саш, — в полголоса пробормотал он на пороге. Она не вышла провожать, но наверняка могла слышать. Он летел вниз по лестнице, как всегда не дождавшись лифта, перепрыгивая через несколько ступеней сразу, отчего чехол с гитарой – все, что он забрал с собой, — небольно ударял по затылку. Всё было так, как будто ничего этого, никакой этой жизни и не случилось. Как будто он не сорокалетний мужчина с обязательствами, а двадцатилетний юнец, все имущество которого умещается в черном футляре на плечах. Оказавшись на улице, он вдохнул полной грудью ледяной воздух, тот отдался болью в истерзанных легких, но уже как-то по-новому. Запрокинув голову, он долго и жадно смотрел в бледное февральское небо над городом, в котором смутно угадывались звезды, а потом закурил и совершенно некстати рассмеялся, переминаясь с ноги на ногу. Господи! В этот мне все казалось таким смешным и несерьезным. В самом деле, на что можно рассчитывать, когда ты по своей доброй воле вдруг отказываешься от того, что казалось единственным настоящим в этом мире. Выходит, ошибался. Глупец, глупец. Какой же он дурак, как можно было решить, что хоть что-то бывает вечным? Как можно было внушить кому-то, пускай и по неосторожности, эту мысль? Он докурил, губы все ещё кривились в рассеянной улыбке, с которой он не слишком охотно, но всё же боролся. Не тот момент, чтобы вот так от души хохотать. Или тот? А Ольга встретила его радостно. Другая дверь, другой звук звонка, другая прихожая, он оглядывал уже знакомый дом, пока она, счастливая и дрожащая от смеха, висела у него на шее, и думал, может ли он привыкнуть к этому? Ольга была смешливая, жизнерадостная, немного жесткая. Она частенько тормошила его, когда он впадал в свое любимое чуть грустное, задумчивое состояние, возвращала его в реальность. Иногда раздражала, тогда он без предупреждения исчезал. Но вообще Ольга нравилась ему. Ольга была самой настоящей Хельгой, валькирией, и ему — викингу — была под стать. О ней легко писались песни, и всё казалось очень настоящим и правильным. Пока однажды утром, проснувшись рядом с Ольгой, и услышав от неё своё имя, он вдруг не содрогнулся, задыхаясь в пошлости и обыденности. «Саша», услышанное им только что, было ужасно, отвратительно в своей насущности. Его тонкий, сюрреалистичный мир вдруг стёрся, обточился о камни повседневности, и волшебства, которое ежесекундно сопровождало его до этого, больше не стало. Он понял, что ошибся. Это было вина не Ольги, совсем не её. Он помнил день и час, когда свернул не туда, сам принимал все решения, которые привели его в то место, где он оказался, в такое сегодня, где звук собственного имени похож на удар в лицо. Глупо было ожидать, что последствия никогда не найдут его. Нет. Это все круги на воде, эхо решения, принятого три года назад. Он жил, не бежал, но уверенно шёл вперёд, не оглядываясь. И вот теперь эхо догнало его, брошенный камень породил цунами, волна захлестнула его с головой, окатила ледяной пеной реальности. Решение пришло легко, моментально, вместе с очередным вдохом. Он молча встал, слегка нахмурив лоб, потянулся за рубашкой. Время собирать камни.