Нежней меня никто не звал

Он догадывался, что сразу не получится ничего, что за каждый сантиметр между ними придётся бороться, рвать зубами, крошить лёд, отогревать пространство ладонями, живым теплом. Она будто бы нехотя, с опаской пропустила его за порог. Руки дрожали, и каждое движение отзывалось болью в голове, ей казалось, что у неё жар, температура под сорок, воздух обжигающе-ледяной, безжалостно вторгается в грудь, и она, непременно, вот-вот умрёт, просто упадет бездыханной к его ногам. Но этого всё не происходило. Настасья держалась настороженно, не подпускала его близко. Курила, щурясь на него сквозь табачный дым, и многозначительно молчала, перекладывая голову с одного плеча на другое, как сова. Ему было немного странно и слегка неуютно, раньше с Настасьей всегда было легко, но теперь не раньше. Он боролся с собой, чтобы заговорить, чтобы спросить хоть что-то, а потом понял, что ему непросто с ней говорить, а вот молчать получается идеально. Она тяжело дышала и старалась собраться с мыслями, но в голове, как тогда, в ту решающую встречу, было пусто. Там шумело море, и кричали чайки. Она тревожно дернула плечом и, скрестив руки на груди, неожиданно отошла к окну, вжалась в стену, будто бы и вовсе забыв о его присутствии. Он понял вдруг, что Настасья не вызывает у него ровным счетом никаких эмоций, просто рядом с ней он живет сильнее, чем без неё, рядом дышится и думается легче, и сердце ровнее бьётся, и он может быть сам собой, вот за это он её любил, да, всё-таки любил. Она медленно обошла стол и встала за его спиной, опуская ладони на сутулые плечи, чувствуя ритм его дыхания, тепло тела под тканью свитера. Саша прикрыл глаза, замирая, вспоминая те немногие секунды, когда она к нему прикасалась. Она всегда была чуть теплой, лёгкой, почти невесомой и неощутимой, призрачной, как апрельский ветер. Настасья медленно выдохнула и прислонилась щекой к его седеющему виску. Он тоже постарел за это время, но несмотря на всю скребущую боль, обмороженные куски души, он всё равно оставался самым. Нужным, понимающим, он оставался Сашей Васильевым, которого она любила до немоты и дрожи в кончиках пальцев. И любила бы всегда. Научилась любить на расстоянии, в коме, не видя и не слыша. А теперь он вернулся, опять курит на её кухне, с садистским удовлетворением улыбается подаренной им гитаре в спальне, смотрит чуть грустно, но ласково, дышит глубоко, размеренно. Они долго стояли на пороге. Когда-то давным-давно он никак не решался остаться в этом доме, теперь не решался уйти. Он был серьёзным и немного печальным, как всегда, трогательным, смотрел на неё своими льдистыми глазами, и Настасья совсем терялась, ощущая его ладонь между своими лопатками. Сашиной нежности ей вообще доставалось очень мало, можно было по пальцам пересчитать эти минуты, и вот теперь она жгла, как ментол, как морозный воздух. — Настась, я уезжаю, — тихо протянул он. — Я всегда уезжаю, ты знаешь. И всегда возвращаюсь. Она кивнула, невесело усмехаясь уголком рта. Посмотрела под ноги, борясь с неизвестно откуда взявшейся обидой, подняла глаза на него опять. Сначала он смотрел виновато, стараясь заглянуть в самую душу, прочитать все её мысли, прожить все её чувства, а потом принялся целовать, извиняясь, вальяжно и одновременно до звона в ушах искренне. А Настасья держалась рукой за воротник его свитера и задыхалась, пропадала с концами опять, не было ей с ним мира, и без него тоже. Дверь слегка щелкнула, закрываясь за ним, щелкнула сочувственно и будто бы предлагала ей не расстраиваться. Настасья вдохнула глубже, чувствуя, как истерика, запертая в теле, въедается в грудину и поспешила шагнуть в тёмную комнату, радуясь тому, что маленький Сашка давным-давно спит. Саша уезжал на гастроли спокойным и чуть более улыбчивым чем обычно, что одновременно радовало и огорчало Ольгу. Ей он больше нравился весёлым, но в то же время её слегка пугала мысль о том, что радуется он скорой разлуке с ней. Сашу присутствие Ольги больше не трогало нисколько, часто он вообще забывал о ней, и как только поезд тронулся с Московского вокзала, он выпустил все мысли о ней из своего сознания. Первые четыре дня прошли быстро, слаженно, удачно. Он пел с удовольствием, которое снова заполнило его, он созерцал, растворялся в музыке. Привычный мир опять завертелся на своей оси, наполнившись новым блеском и едва ли не иссякшим волшебством. Предчувствие чего-то грандиозного жгло под ребрами, ныло, просилось наружу. Он брал гитару, понимал, что абсолютно счастлив в этой бесконечной дороге, редком сне и работе на износ и не мог ничего писать. Закусив губу озабоченно покачал головой, не понимая, почему не складывается гармония, а потом вспомнилась она. Конечно. Настасья. Он даже в голос рассмеялся. Настасья, будь она неладна. С ней всегда не писалось. Никогда не писалось. Саша вернулся в её жизнь, и она, поставленная на паузу в момент расставания с ним, вдруг прошла вперед на несколько часов, а затем он снова исчез, уехал, и всё постепенно начало возвращаться на круги своя. Проснувшись на следующий день, Настасья сначала недоверчиво лежала в кровати без всякого движения, стараясь понять, что же всё-таки происходит, потом не увидела вокруг чего-то небывалого, и с угрюмым смирением принялась за то, что делала уже три года — стала изображать жизнь. А затем в один момент телефон содрогнулся, и глупое сердце сделало то же самое. Смс пришла со знакомого номера, о котором она до сих пор не вспоминала, но и забыть не смогла. «9», — написал Саша. Настасья часто задышала, чувствуя, как кровь застучала в висках. Жизнь устала стоять на пороге и уже нетерпеливо барабанила в дверь. Саша вернулся и навещал её довольно часто. Они гуляли вдоль Невы, как это было когда-то давно, подолгу молчали. Выбрались куда-то далеко за город, где за хмурым, но редким хвойным лесом седел под нескончаемым февральским ветром и редким серым снегом финский залив. Настасья жмурилась на ветру, и в тайне надеялась, что он сможет унести из её головы все воспоминания и мысли о Саше, потому что любить его она могла, а верить – нет. Он брал её за обветренные и онемевшие руки горячими ладонями, помогал прикуривать на ветру, гладил по шее, улыбался, шутил, приглашал в театр, создавая впечатление того, что он с ней, по-настоящему. И она очень хотела этому верить, хотела и не могла, потому что так уже было. Саша и Сашка удивительно ладили между собой. Вернее, они почти не общались, но в те моменты, когда они молча оставались наедине, едва замечая присутствие друг друга, становилось понятно, что и мужчине, и ребенку очень уютно в обществе друг друга. Саша не удивлялся этому, узнавая в Сашке себя. Его воспитывала Настасья, та самая женщина, что была его внутренним камертоном, та, по которой он мог настраивать свою душу, буду уверен, что обладает идеальным слухом. Однажды он невзначай поинтересовался, какое у ребенка всё-таки отчество. Тему отцовства с Настасьей они в открытую так и не обсуждали, но этого и не требовалось. Настасья, отпившая в этот момент чаю презрительно фыркнула: — Саш, а какая собственно разница? Ты безответственный родитель. Я знаю, я сама весьма посредственная мать. Одна надежда, на то, что он умный мальчик. Отчество по мужу, по тому самому. Саша невнимательно слушал её, впрочем, он не хотел спорить. Настасья была права, он бы никого не смог воспитать, только не мешать, только помочь советом. Но трое сыновей и чужое отчество одного из них заботили его сейчас меньше, чем звук собственного имени, произнесённый её ртом. Настасья смотрела на него, чуть нахмурившего, закрывшего глаза, прислушивающегося к одному ему слышной музыке. Усмехалась и старалась не думать, что он делает сейчас перед ней. Почему не ночует, зачем вернулся и где теперь его жена. Что вдруг изменилось? Кто она для него и зачем ему? Она знала, что он для неё всё. Старалась не думать об этом всё время, прятать глобальную вещь за обыденностью, смириться с таким положением дел и потихоньку обретала уверенность. Человек, живущий в полуразрушенном доме со временем перестает бояться того, что крыша обвалится. Завтра не наступит никогда.