Одуванчики

      Чувствуешь, как возникают из пены Лица, что хотелось бы видеть поменьше.

      Еще долго Лева не мог собраться с мыслями, коря себя за отчаянную слабость, коря свое безвыходное положение и чертову жизнь, которая мгновенно разрушилась тем самым утром, когда он услышал звонок. Солист всем сердцем надеялся, что сможет доказать вину Августа, раз и навсегда поставив в этом страшном деле точку, но, к сожалению, никаких весомых причин, чтобы обвинить деятеля, у него не было, а значит оставалось лишь одно: признать поражение. Признаться самому себе, что эта партия больше никогда не будет сыграна, потому что была настолько неудачна, что пришлось распрощаться со всем дорогим.       Поэт сидел в саду, на небольшой лавочке, глядя на маленький фонтан. Его руки дрожали, комкая тайные листы, а сознание, давившее черными мыслями, не давало даже глотнуть свежего воздуха. Его прокуренные легкие, кажется, совсем перестали работать, сердце билось все медленнее и медленнее. Ильин нервно курил возле Левки, искоса наблюдая за ним и думая о своем будущем. Видимо, он тоже осознал, что судьба поэта была разорвана в клочья и он превратился в обычную, никому не нужную куклу без целей, без имени, без собственного лица. Никакого смысла жить дальше у него не было, так же как и строить какие-то запутанные отношения, заводить семью. Лишь по одному взгляду мужчины было видно: он лишился рассудка, попав в ловкую паутину страстей. И если бы не она, возможно, сейчас жизнь плескалась в его уставшем, мертвом взоре. Душа Левы медленно и мучительно умирала, и лишь тело оставалось, словно испорченный подарок.       Тихо журчала чистейшая вода в мраморном фонтанчике, утопая в его далеких недрах. Еще тише шелестела трава, и почти беззвучно копошились в ней маленький муравьи, не способные из-за теплоты сада уйти в долгую спячку. За стеклянными стенами «парника» медленно падал снег, иногда кружась в красивом танго, и пронзительно выл злостный ветер, убегающий в черное логово леса. За это короткое время успело стемнеть, и маленькие фонарики напоминали звезды, окутывая поместье в сказку. Да только в нашем случае это сказка была с очень несчастливым концом. Отсидев себе все, что можно, Шура покинул машину и закурил, мерцая ярким огоньком зажигалки во мраке. Холод мгновенно пронзил все его утомившееся существо. — С этим придется смириться, — тяжело вздохнул Август, потушив окурок в небольшой пепельнице. — Вика была странной девочкой… — Я уже это слышал тысячу раз, — безэмоциональным голосом отчеканил солист, неотрывно глядя в пустоту. — Но ведь тебе повезло. Пусть ты и стал ее жертвой, ты не умер.       Голубоглазый горько усмехнулся, печально осознавая, что с ним случилась не просто смерть, а убийство собственной личности. Этот, на первый взгляд, глупый и нелепый случай раз и навсегда загубил его голову, и теперь оставалось лишь закрыть дверь в когда-то существовавший внутренний мир. Он разлагался на части, и от этого было дико больно, но вот сердце, как последняя сука, заставляло тело жить против воли, вернее, существовать. Глубока была река, глубока рана… — Она тебя правда любила. И очень сильно. Удивительно, что ты остался цел, ведь все, кто ей был дорог, умирали, оставались калеками… Она надеялась, что, заменив меня тобой, избавится от проклятья и у нас все будет хорошо… Но вышло совсем по-другому, — тело Ильина пробивала волнительная дрожь, в голосе появились нотки ненависти, и он снова потянулся за сигаретами. — Именно поэтому я хочу узнать, кто убийца. Хочу отомстить ему. Самолично закопать в землю… — Не проще было самому найти его? — хмыкнул Лева. — Вика попросила тебя об этом. А для меня ее слова важнее любого закона.       Повисло неловкое молчание. Мысли солиста плавали в густом сером тумане, сознание отчаянно билось в агониях и не хотело верить в действительность. Как бы он хотел сейчас вернуть свое прошлое, научиться ценить все то, что ему досталось с таким трудом и с такой легкостью кануло в темную воду. Внутри все нутро сковывала корка острого льда, заставляя больное сердце кровоточить. Мужчина старел душой и только сейчас понимал, как глупо все это время выглядел. Он ведь действительно был уже далеко не мальчик, а все пытался чего-то достигнуть, проявить активность, и вот чем она обернулась. Выхода из этой ситуации не было, и лишь одно желание теплилось в груди: поскорее очиститься от всей этой грязи, которая мерзко прилипла к душе. В глазах блеснул последний огонек жизни и воцарилась вечная зима, холодная и страшная. — Это она написала в саду про Ромео? — Лева встал с места и свернул потрепанные листы в конверт, положив его в карман. — Да… Когда уезжала… — сглотнул Август, затягиваясь никотином. — Ты ведь найдешь его? — Уже скоро. Я позвоню. — Спасибо.       Ничего не сказав напоследок, голубоглазый, морально обессилевший и уставший, поплелся прочь из затемненного сада, мысленно представляя, как он катится по наклонной на самое дно. Его согревало лишь то, что осталось терпеть совсем немного, и тогда можно будет утонуть в черной пустоте, а может быть, продолжать мучиться всю оставшуюся жизнь. Август еще долго сидел на той небольшой лавочке, опираясь на трость и грустно наблюдая за тем, как прозрачные струйки воды стекают по белому мрамору в маленькую ванночку. Две рыбы плавали в ней. Одна была чистая, почти белоснежная, но с маленьким черным пятном, а другая чернее самой ночи, но с проблеском светлого. Не каждый убийца оказывается грешником, не каждый святой молится на иконы в глубокой тишине. И лишь ветер завывает свою печальную колыбельную, никогда ничего не меняя.       Всю дорогу домой Лева неотрывно смотрел на дорогу и старался больше не думать о том, что, несмотря на все свои старания, его игра была позорно проиграна, а дверь в прошлую, тихую жизнь эгоиста крепко-накрепко закрыта. Хотелось раскаяться и, может быть, даже пустить скупую слезу. Ах, какое же это вранье! Здесь не обошлось бы и без тяжких рыданий, протяжного волчьего воя, в кровь разрывающего едва дышащую грудь, но колеса автомобиля резко затормозили, прерывая поток невеселых мыслей. Шура тревожно оглядел бледнеющего на глазах друга, такого уставшего, что, казалось, даже дуновение ветерка сотрет его с лица земли или втопчет в асфальт, и вышел из машины, чтобы помочь ему дойти до дома и не дать свалиться на полпути.       Проницательность гитариста его не обманула, и Левчик действительно пару раз чуть не умудрился упасть на ступеньках, а когда пытался открыть квартиру, то дрожащие руки, как и все тело, не дали ему даже попасть ключом в замок. Шурика очень пугал этот тусклый, серый взгляд, безвыходно и бесчувственно смотрящий в собственную пустоту. Он боялся оставлять поэта одного, накручивая себя нехорошими мыслями о том, что может произойти. Голова так и рисовала картинку, как это худое существо наливает себе чай и выплескивает весь кипяток на себя. Так и застыл гитарист в плохо освещенном коридоре, не задавая лишних вопросов, почему Лева вернулся в таком настроении. Не было никакого смысла его терроризировать.       Все же откинув глупые фантазии в сторону, Шура твердо решил уходить, не поддаваясь жалости и сочувствию, пытаясь подобрать нужные, не обидные слова. Он резко стал копошиться в карманах, притворно делая вид, что снова куда-то спешит, и солист быстро смекнул, что скоро останется один на один со своими кошмарами во мраке холодной квартиры. Тело Левы снова задрожало подобно осиновому листу, ноги подкосились, а душа окончательно разорвалась, выплеснув наружу ужасающую боль; из глаз его внезапно потекли слезы, а руки резко схватились за рукава друга. Мужчина с ревом упал на колени, зайдясь в громком истеричном вое, и схватился за ноги гитариста, шокированного таким поведением. Шурик был в замешательстве, не сразу среагировав, что произошло, отчего чисто интуитивно попытался отпрянуть от голубоглазого, но его крепкая хватка не позволяла сделать и шаг назад.       Он рыдал, словно маленький жалкий ребенок, выкрикивая неразборчивые слова, прижимался небритой щекой к ноге друга, почему-то молил его о пощаде и винил себя в самых жутких грехах. Поначалу Шура растерялся, но потом мгновенно пришел в себя и, скинув с себя уличную куртку, попытался поднять трясущееся в агониях тело, которое так и норовило разорвать ему джинсы и продолжить кукожиться на сквозящем полу, царапая себе руки и горло. Но поднять солиста не удалось: он был словно обессилевшая игрушка, мертвая кукла, но при этом все еще кричащая от внутренней боли раскаянья. Смотреть на это было невыносимо. Каждая клеточка длинноволосого сочувствовала другу, пускай он еще и не разобрался, в чем состояла суть проблемы. — Я должен был сказать тебе это раньше… Шурик, родной, я ужасен, я жуткий грешник… — более разборчиво, но все так же хрипло шептал Лева, утопая в горьких слезах. — Больше не будет, как раньше. Мне суждено мучиться до конца жизни… — Ну что ты как маленький… — спокойно произнес Шура, осторожно опускаясь возле друга и стискивая его в теплых объятиях. — Левка, прекрати рыдать и объясни мне, в чем дело. — Век мучиться мне… — Лев, прошу, просто расскажи.       Солист все еще шептал какую-то странную лабуду, хватаясь за помятый свитер кареглазого. Ему было слишком больно и страшно осознавать, что сейчас придется говорить правду, выплескивать из себя всю грязь и признавать, что это расследование было глупой ерундой, обманом, враньем. Оно не несло в себе никакого смысла, ведь изначально все и так было ясно. Лицо мужчины опухло от слез, веки еле приоткрыли красные глаза, в которых почти не плескалась жизнь, а взор медленно поднялся на гитариста, нисколько не смутившегося от произошедшей ситуации. Он видел Леву в разных состояниях, делил с ним всю свою осознанную жизнь и на самом деле очень сильно любил, пускай и отрицал иногда это. И только взглянув в эти темные, умиротворяющие глаза, поэт решился начать свой тяжелый рассказ, освобождая плечи от первой тонны груза.       Коридор окутал густой мрак, из окна посвистывала метель, а единственная лампочка, зажженная по приходу домой, тускло горела в гостиной, освещая маленький клочок на полу. Часы нервно тикали на кухне, отбивая ритм времени, стены готовились слушать исповедь. Шурик тихо гладил музыканта по спине и по спутавшимся, отросшим волосам, прижимал его голову к груди и шептал какие-то ласковые глупости. Он надеялся услышать более внятный ответ, хотя понимал, с каким трудом тот дастся другу. Он просто хотел услышать правду, кроме которой ничего не признавал. И Шура был готов на любой ее исход, даже на самый печальный. — Я виноват в ее смерти! Я! — вскричал солист, прижимаясь к другу дрожащим телом. — Все это время… Все это бессмысленное расследование я просто искал себе оправдание. Пытался доказать свою невиновность… — Лев, ну что за глупости ты говоришь? Какой из тебя убийца? — Самый настоящий, Шурик, — Лева поднял свой взгляд, такой холодный, отрешенный от реальности, — алчный и жутко трусливый…       Повисло тягучее, волнительное молчание, сопровождаемое лишь отрывистым дыханием голубоглазого и бешеным стуком сердец. Шуре становилось страшно лишь от одной мысли, что сейчас солист по-настоящему изливает ему всю душу и нет вранья в каждом его слове. Ему становилось страшно осознавать, что тот пухленький следователь был абсолютно прав и самый близкий, отчаянный и такой ранимый человек оказался виновником кровавой пирушки. Не хотелось об этом думать, не хотелось ни на секунду представлять картинку со всем происходящим, да и без должных фактов это была бы пустая фантазия. И чем мрачнее становилось внутри, тем темнее становилось вокруг, и казалось, будто маленький коридор утопает в черноте, а ветер, бродивший по полу, сливается с телом воедино, навсегда порождая в нем холод. — Я ведь знал, чем обернется та свадьба, — хриплым шепотом начал Лева, все еще находясь в успокаивающих объятиях гитариста. Шура молча слушал его неторопливый рассказ, упираясь опустошенным взглядом на слабо освещенную стенку. — Изначально мы не планировали жениться. Мы вообще ничего не планировали…       Внезапно комната покрылась золотистыми лучами света, в окне поменялось время года и громкие песни птицы захватили атмосферу, создавая неповторимый уют. Вот на кухне показалась женская утонченная фигурка, стоящая возле плиты и выпекающая аппетитные оладушке на анти-пригарочной сковороде. На ее лице отражалась глубокая дума, она хмурила брови и на автомате готовила завтрак. Полив готовую порцию панкейков кленовым сиропом, хозяйка положила их на стол перед любовником, откинувшимся на стуле и читающим какую-то очень интересную газету. Он изредка дотягивался до небольшой чашки с кофе и посматривал в окно, из которого дул свежий ветерок, еще не наполненный одуряющей жарой.       Мужчина не стремился сразу же вычистить всю тарелку до блеска, делая вид, будто действительно увлечен горячими новостями из тупой желтой прессы. Он уже в который раз прочитывал одну и ту же строчку, потому что кожей чувствовал напряжение девушки, застывшей перед ним и нервно потирающей худые руки. В ее взгляде мелькало смущение, которое невозможно было не заметить. И на душе было настолько паршиво, что чертова память забыла напомнить о том, что плита все еще не выключена и растительное масло, словно злая змеюка, шипит и плюется. — Что-то случилось? — любовник отложил газету на стол, встревоженно посмотрев на женщину. - Вик, ты сегодня сама не своя.       Виктория замялась, отводя полные нерешительности глаза в сторону, будто пыталась найти, за что зацепиться и отвлечься от невеселых, гнетущих противоречий, давно тревожащих ее сознание. Мысли так и сдавливали все ее огромное, тайное существо. Лева тяжело вздохнул и пододвинулся на край стула, чтобы взять белую тонкую ручку девушки в свою, и крепко сжал ее ладошку, невольно проведя пальцем по порванной линии жизни. В последнее время ему было очень ее жалко. Наблюдать за депрессией пусть и не самого дорогого, но знакомого человека довольно непросто, если, конечно, ты не конченный эгоист, коим солист порою бывал, а может, и всегда жил в тени собственничества, но, по крайней мере, он умел сочувствовать. Хотя бы иногда проявлять некоторое внимание и озабоченность к людям. Жаль, что не слишком часто. — Я никогда не говорила с тобой… по душам, — выдохнула девушка, нервно рассматривая пальцы партнера. — Если тебе это нужно… — Нет, ты меня неправильно понял, — перебила Вика. - Лев, я прекрасно знаю, что ты меня не любишь. Чтобы так, по-настоящему. У тебя есть другой человек на стороне, и даже не спорь. Я это знаю, и меня все устраивает. Дело в другом.       Лева немного смутился, отведя задумчивый взор в сторону, и с негодованием припомнил, что в данный момент у него как раз-таки никого не было на стороне. Он временно не общался с Шуриком в плане близких отношений, хотя порой к нему действительно тянуло какое-то животное желание. В окно на мгновение постучал маленький воробушек своим острым клювом, смахнув крылышками несколько листков с оконной рамы. Ветер забился в форточку и с грохотом ее закрыл, образовав звенящую тишину в квартире. В голове так и кольнуло знакомое предчувствие беды. Кажется, солист почувствовал, что скоро нагрянут большие перемены, способные разрушить всю его хрупкую жизнь, а пока Лева, потупив глаза, сидел на кухне возле от чего-то ухмыляющейся девушки, которая внезапно вырвала свои руки из его ладоней и присела на противоположный стул. — Нам нужно пожениться, — выпалила Виктория, затейно улыбаясь. — Что, прости? — Лева поперхнулся собственным кофе. — Мне нужно выйти за тебя замуж для получения наследства от семьи, — повторила девушка, еще больше вгоняя партнера в ступор. — Ну же, Лев, не тупи. Это называется брак по расчету. — А, ты об этом… — Так ты согласен или нет?       В голубых океанах зажглась яркая искорка ярости, смешанная с жаждой отмщения, и легкая ухмылка коснулась потрескавшихся губ. Мужчина уже представил, как молодожены страстно и показушно целуются возле алтаря, осыпанные сверху донизу лепестками белых роз, а подле стоит угрюмый, сконфузившийся гитарист, плененный пылкой ревностью. Леве до дикости хотелось заставить Шуру испытать все те горькие эмоции, которые примеряет на себя человек, жалеющий о содеянном расставании, заставить ненавидеть свою сущность. Он почувствовал невероятный прилив сил от этой находчивой идеи и уже просто не мог дать отказ своей любовнице, которая тем временем быстро просекла, что выгоду от брака получит не только она. Да только Вика планировала не наследство получить, а самую настоящую душу. — И я согласился… Шурик, я согласился на собственную погибель, потому что был конченным самовлюбленным эгоистом… — на последнем слове рассказчик запнулся, зарывшись опухшим от слез лицом в кофту друга. — Но это был мой первый грех…       Каждое слово солиста Шура с болью в горле пропускал через себя, представляя все малейшие детали его истории. Ему даже казалось, будто на кухне и впрямь сейчас состоялся тот роковой диалог между ними, договор, сломавший столько людских судеб. Мрак продолжал сгущаться вокруг, но гитарист не выпускал из своих рук дрожащее тело партнера, горько рассматривая его залитые отчаяньем глаза. Тишина звенела в ушах, и лишь ветер, все так же гуляющий по полу, свистел нелепую песню, а вместе с ним рушился мир, приобретая новые краски следующей истории. Лева тяжело вздохнул и продолжил раскаянье, чувствуя, как под головой ровно бьется сердце Шурика. — Уже перед подготовкой к свадьбе началась какая-то хрень…       В этом же коридоре в лучах природного света появилась прежняя фигура Левы, ухмыляющяяся своему свадебному внешнему виду и поправляющая сдавливающий галстук на шее. Он приглаживал свои непослушные густые волосы, пшикался ароматным одеколоном и стряхивал пылинки с черного блестящего на свету пиджака. В кармане у него уже давным-давно хранилась коробочка с обручальными кольцами, а также излюбленная пачка сигарет на тот случай, если все пойдет не по плану или просто захочется перекурить на свежем воздухе после шикарного банкета. Пожалуй, только вечеринка расстраивала солиста, поскольку он до одури ненавидел разноцветных дамочек, любительниц сплетней и слухов, которые так и норовили перемолоть кости всем присутствующим на свадьбе. Также его раздражал задорный тамада, да и вообще гул, стоявший в огромном зале, где всех заставляли плясать, как ненормальных.       Внезапно из соседней комнаты вышла ярко накрашенная Вика с роскошной прическо и пока что в легком черном котельном платьице, которое потом она планировала поменять на пышное белоснежное свадебное платье. Но поскольку до свадьбы расхаживать в присутствии мужа она так не могла, по ясным всем причинам, девушка отрыла самое элегантное платье из своего небольшого гардероба. Она медленно подошла к Левчику и обняла его со спины, расстегивая тонкими пальчиками пару первых пуговиц на его рубашке. Лева немного смутился, но ответил невестке заводной улыбкой, обычно сшибающей всех девушек из первых рядов наповал. Виктория тоже растянула губы, но, скорее, не совсем искренне. — Левчик, милый, у меня к тебе маленькая просьба, — проворковала девушка, положив свой подбородок на плечо будущего мужа. — Для тебя все, что угодно, — солист смотрел на них, как в зеркало, и подмечал, как же они с виду чертовски подходят друг к другу и не вызывают ни малейших подозрений на неверность. — Не зарекайся, — шепнула девушка на ухо партнеру, обдав его горячим дыханием так, что по коже любовника прошелся целый рой мурашек. — Можешь незаметно уехать со свадьбы чуть пораньше? Лучше даже сразу после церемонии. Только в мою квартиру. — Зачем? — мужчина нахмурился. — Не хочу засиживаться. Помнится, ты тоже не любишь все эти шумные компании. А так будет повод как можно раньше закончить свадьбу. Тем более я приеду, и тебя ждет небольшой сюрприз…       Девушка, игриво закусив красные губки, умело забралась рукой под рубашку возлюбленного и медленно погладила его подтянутую грудь, прижимаясь своей щекой к щеке партнера. Не сказать, чтобы Леву дико возбуждала Вика. В сексуальном плане она не отличалась от других девушек и была чем-то вроде небольшого перекуса между обедом и ужином. Безусловно, девушка умела еще как заводить и порой придумывала немыслимые вещи, но, когда солист вспоминал свои близкие отношения с собственным другом, то сразу понимал, что тешиться с девушками колоссально другое. Ему, конечно, нравилось получать удовлетворение с ними, но настоящий ураган эмоций и, в конце концов, чувства, по идее, именуемые любовью, Лева испытывал к Шуре и понимал, что очень хотел вернуться к их прежнему образу жизни. Именно поэтому он хотел заставить его ревновать, именно поэтому он делал этот необдуманный шаг и сейчас так странно улыбался, пристально глядя на пожирающие его изнутри томные глаза девицы, которые притаились в зеркале и загадочно блестели. — И я снова согласился, — горько подытожил поэт, безжизненным взглядом глядя на появившуюся в окне луну. — Я не знал, что меня ждет. Я не мог предположить, что случится… Мне особенно тяжело говорить об этом. Шурик, прошу, только не перебивай.       А гитарист и не собирался перебивать. У него никогда не было такой нехорошей привычки, тем более когда человек перед ним раскаивался, раскрывал самую страшную тайну своей жизни, что было немаловажно для потерянной души. Шура продолжал гладить трясущиеся плечи и спину друга, изредка пытаясь взглянуть в его слегка прикрытые, затуманенные глаза. Жалость так и сверлила горло, отзываясь в нем тупой болью. Лева жмурился от внутренних переживаний, чувствуя, как небольшой холодок пробегает под его кофтой и забирается в растрепанные волосы. Он чувствовал теплое дыхание партнера, и холодный отблеск луны, криво ложившийся на мужчин, так внезапно появившейся на черном небосводе. Солист тяжело вздохнул, окончательно закрыв глаза. — Я уехал со свадьбы почти сразу, как и просила Вика, к ней домой… о чем очень сожалею.       Лева, словно восковая свеча, медленно таял от внезапного страха, неподвижно стоя на пороге квартиры жены. Он шокировано глядел на представшую перед ним обстановку абсурда и вакханалии, и сердце учащенно билось у него в груди. Душу мгновенно сковал одуряющий холод, ватные ноги не слушались, отказываясь заходить в коридор, а пальцы задрожали, схватившись за металлическую ручку, чтобы уберечь солиста от обморока. Переборов себя, мужчина сделал шаг вперед и тихо прикрыл за собой дверь, медленно пройдясь по входной комнате. Поэт сглотнул, поправив галстук на шее, и, кажется, побледнел еще на несколько тонов. Квартира Вики была полностью разгромлена.       Пытаясь понять, что могло произойти, Левчик аккуратно переступал осколки, разорванные книги и заляпанные страницы, пробираясь в заветную гостиную. В каждой комнате, будь это кухня или спальня, на полу было разбросано столько хлама, что среди всего этого хаоса трудно было различить что-то оставшееся целым или хотя бы слегка покоцанным. Дорогие картины и мебель были порваны, фарфоровые вазы напрочь разбиты, на разбросанных по всему периметру женских шмотках красовались огромные дыры, оставленные, по видимости, ножницами; тюль в гостевой комнате свисала с разбитого окна, возле которого расположилось невероятное количество пустых бутылок спиртного и, конечно же, осколков, выпавших из рамы. В воздухе чувствовался приторный запах водки и сигарет, и как пить дать, вокруг царил серый туман, напоминающий излюбленный курильщиками дым, или странный дурман, от которого мгновенно начинала кружиться голова.       Поэт боялся потерять сознание от увиденного, едва дышал, хватаясь за сердце. В голове тут же промелькнула мысль, что здесь побывала целая орда воров, а может, они до сих пор сидели в какой-нибудь комнате. Но, обойдя всю разгромленную квартиру, Лева не наткнулся ни на одного чужого человека и вернулся в гостиную, отчаянно упав на колени посреди нее. Он взял в руки изорванные в клочья фотографии, попытавшись разглядеть на них себя и Вику, наткнулся на странную книжку про пособие по самоубийству и, самое главное, заметил пару листков со своими стихами, которые он однажды, посвятив жене, подарил ей на день рождения.       Со лба стекали холодные струйки пота, пиджак уже валялся в стороне, потому что мужчине тут же стало неумолимо душно и в горле, как назло, пересохло. Он не знал, куда деваться, что говорить Вике, а впрочем, она все равно не брала трубку. После нескольких попыток дозвониться до нее, Лева плюнул на это дело и решил дождаться девушку на кухне, запивая горе простой водой. Ведь она обещала приехать, а значит все будет хорошо. Солиста частенько охватывала паника в таких непредвиденных ситуациях, тем более Виктория теперь была далеко не чужим человеком и, если честно, он начинал переживать за нее. Во время свадебной церемонии она довольно странно себя вела, сторонилась всех гостей. Хоть девушка и была интровертом, но с настолько убитым и отрешенным взглядом на мир в день праздника Левка еще никогда ее не видел.       На кухне творилась вся та же ахинея, только в квадрате. На столе стоял прозрачный стакан с водой, а возле него расположилась горстка разноцветных таблеток и странная маленькая записка: «Выпей, пока не поздно». При ее виде у Левы снова задрожали руки. Он перебрал все возможные варианты взлома квартира, даже предположил, что это могли быть его яростные фанатки, которые ревновали кумира к новоиспеченной женушке. Могли быть и не поклонницы, а, наоборот, ненавистники. А уж стать Джоном Ленноном и умереть от руки ненормального парня солист ох, как не хотел. Поэтому он твердо решил, что, как только Вика вернется домой, а по ее словам это должно было произойти в течение получаса, они позвонят в полицию и найдут этих злоумышленников.       Но самое паршивое было то, что мужчина понятия не имел, где у девушки хранятся различные драгоценности, что еще больше его удручало, хотя на вид был произведен лишь разгром, никак не воровство. Ведь в случае второго вынесли бы все. Скорее всего, просто мощная угроза. Слишком мощная…       За окном тем временем начинало темнеть. Небо окрашивалось в синие тона, хороня солнце; зловещий месяц с острыми концами будто предвещал беду, а вольный ветер, все еще бьющийся об форточку, громко завывал не детскую колыбельную. Веяло вечерней прохладой, запахом бензина и выхлопных газов с трассы, которая так неудачно пролегала прямо перед домом Вики. Листва деревьев упоительно шуршала, постоянный гул машин раздражал, а людские голоса вызывали глубокую неприязнь к окружающему. Жизнь продолжала иметь свое место во всеобщем круговороте, пока кровь в жилах холодела от страха всего случившегося.       Поставив кипятиться чайник, Лева откинулся на поскрипывающий стул и остался дожидаться жену на кухне. Он нервно закурил, сбрасывая пепел прямо себе под ноги на пол, где все равно творился дикий беспорядок и трэш. Руки дрожали так, что мужчина несколько раз чуть не обжегся об яркий огонек сигареты, а на душе и в голове было настолько хреново, что чертово время, как назло, текло мучительно медленно. Однако минут через двадцать дверь в коридоре едва слышно щелкнула, впуская в квартиру растрепанный женский силуэт в свадебном платье. Вместе с ним по комнатам разлетелся жуткий плач, больше похожий на вой или душераздирающий вопль какого-то ночного лесного зверя. Солист вздрогнул от неожиданности и неаккуратно потушил окурок об стол, глянув на виднеющийся в двери коридор.       Неожиданным и одновременно таким долгожданным гостем оказалась Вика, которая тут же ринулась на кухню, сопровождая это неестественным плачем, спотыканием на поломанных каблуках и падением на пол. От одного вида женщины поэту стало не по себе, так что он тут же вскочил с места и, мгновенно похолодев от увиденного ужаса, подбежал к ревущей девушке, попытавшись поднять ее за искалеченные руки. Виктория напористо вырывалась, пыхтела и кричала; косметика на ее бледном лице была страшно смазана, платье порвано в клочья, на руках виднелись кровоточащие порезы и темные синяки, а из носа текла алая струйка свежей крови. Солист растерялся, теряясь в собственных догадках. Не успел он отойти от одной шокированной новости, как тут же появилась другая. В таких ситуациях, в особенности, когда кто-либо истерил, очень помогал Шурик, и частенько жертвой стресса становился сам Лева, но вот в роли добродетеля, поддерживающего и успокаивающего, голубоглазый выступал редко. — Левушка, хороший мой, меня хотят убить! — выла девушка, кидаясь к ногам солиста, тем самым вызывая у него лишь смущение от происходящего. — Господи, кто?! — не веря своим ушам воскликнул Лева, нервно хватаясь за стенку. — Ты!       Внезапно девушка залилась громким ужасающим смехом. Ее безумный ответ донельзя испугал солиста, от чего тот с ужасом отпрянул назад, столкнувшись со столом и случайно опрокинув чашку с горячей водой на пол. Кипяток мгновенно намочил разные бумаги и тряпки, растекшись по всему периметру кухни. Лева отчаянно зашипел от неприятного покалывания на коже, когда пара небольших капель чая упала на его ладонь, но тут же опомнился, обращая все свое внимание на едко хохочущую девушку. Гибкое тело Вики извивалось в странных позах, ее пробивала немыслимая дрожь, ногти царапали кожу лица, а избитые в кровь коленки разъехались в сторону, так что невестка упала лицом в пол, но продолжила неестественно смеяться, все больше и больше затуманивая и пугая несчастного партнера. Она валялась во всеобщем хламе, пыталась дотянуться до ног поэта, что не приносило никаких успехов: мужчина, до сих пор не веря в действительность, метался от одного угла кухни к другому. — Все мои планы идут к черту! — кричала Вика, хватаясь за стенку, чтобы попытаться подняться. — А ведь это ты виноват! Если бы ты искренне любил меня, я не была бы проклята. Мне нет больше смысла жить… — Вик, ну что за глупости ты говоришь? .. — едва выдавил из себя солист, сжавшись возле кухонной тумбочки.       Девушка небрежно стерла с лица капли алой крови и злорадно улыбнулась, наконец-то вытянувшись в полный рост. Она медленно подошла к мужчине, тихонько прижав его к мебели своим телом, и достала из-за его спины небольшой листок, вручив потрепанную бумагу с ручкой в руки. Солист опешил, глядя в испачканное лицо девушки и ее пронзительные, вычерненные глаза, которые готовы были поглотить его целиком, забрать грешную душу в ад, но никак не помиловать, никак не отступить. Несмотря на свое половое превосходство, сейчас Лева чувствовал себя дико подавленным, маленьким человечишкой, не имеющим право на собственное мнение, да даже на свободу. Кажется, нервы совсем начинали сдавать и хотелось громко закричать, плеваться от презрения к себе же и ударить дурную девчонку по щеке, чтобы доказать свою правоту. Однако все жесткие слова, как назло, застряли поперек горла, а накипевшая в кулаках сила погасла, как свеча под дуновением ветра. Лишь испуганный, застывший взгляд стравливался со взором Виктории. — Пиши левой рукой, — приказала девушка.       Лева послушно, сам того не понимая, надавил острием ручки на листок и стал внимательно вслушиваться в каждое слово Вики, неотрывно глядя в ее горящие жаждой отмщения глаза. Он записывал четко, без малейших ошибок, будто выучил посмертную речь наизусть, а девушка все диктовала и диктовала какую-то ахинею, настырно и с какой-то уверенной ноткой задачи, уже заранее зная, что через какое-то время эти самые строчки Левчик будет держать на обыске ее квартиры, пытаясь найти ответ на вопрос: «Кто же убийца?». В ней горело желание заставить поверить мужчину в то, что именно он самый настоящий преступник и именно он довел девушку до ее кончины. Вика уже представляла его невероятное удивление, глупое и наивное желание оправдать себя, которое все равно не увенчается успехом и падет в пропасть собственного эгоизма и лжи. — Это мои последние строчки. Я уже слышу шаги своего убийцы. Он кричит на меня, он хочет убить меня… — нашептывала ему она.       Когда речь девушки резко прервалась, Лева послушно поднял на нее загипнотизированный взгляд. Он до сих пор не понимал, что происходит и почему не пытается уйти к черту из этой проклятой квартиры. Ноги, казалось, приросли к полу и не хотели его отпускать, а руки протянули готовую записку ухмыляющейся девушке. Она мигом выхватила листок из его пальцев и медленно, даже как-то вульгарно покачивая бедрами, подошла к столу, где все еще стоял стакан с водой и лежала горсть разноцветных таблеток. Отложив в сторону посмертное письмо, Вика покрутила в руках пару таблеток и, окинув мужа презрительным взглядом, поднесла горстку к своим губам. Солист, полностью охваченный ужасом и липким страхом, стоял в паре метров от девушки и не мог вымолвить даже слово. Он будто находился в заглюченной прострации и никак не мог вернуться обратно в действительность.       Руки обмякли, по лбу стекал холодный пот, в глазах горел животный страх, и в тот самый момент, когда пальцы со злостью стали запихивать в собственный рот огромную горсть смертельных таблеток, Лева сорвался и подбежал к Вике, больно схватив ее за плечо и вдарив мощную пощечину. Девушка замычала, но проглотила все препараты до единого, в конечном счете громко засмеявшись и упав на колени, словно сломанная кукла. Солист резко закричал на нее, просил выплюнуть все проглоченное, даже порывался притащить девушку к унитазу, но она больно царапала его по лицу, оставляя красные отметины и капельки крови. Виктория была охвачена собственным безумием, пила его, словно сладостный нектар, не переставая радоваться бешеному волнению Левки, который, как ненормальный, выплевывал гадости в ее адрес и дрожащими руками пытался сдвинуть глупую тушку с места. Только все его попытки канули в воду. — Дура! Что ты наделала?! Какая же ты дура! .. — вопил поэт, безудержно тряся тело смеющейся девушки. — Быстро выплюнула! Быстро, я сказал!       Когда Вика постепенно переставала сопротивляться, Лева решился на радикальные методы и стал насильно раздвигать ее губы, но как он ни надавливал на ее стиснутую челюсть, все было безрезультатно. Девушка не стремилась раскрыть рта, а в глазах ее плескалась огненная ненависть смешанная с ликованием. Чего она добивалась этим поступком? Зачем решилась на собственную погибель? Тогда голубоглазый еще не знал, что Виктория пожертвовала собой, чтобы он наконец-то понял свои жизненные ошибки. Перестал так эгоистично относиться к течению времени и отношениям. К людям, которые идут ради него на компромисс.       Когда страх достиг своего пика, а матерный запас слов кончился, Лева резко отпрянул от девушки, чтобы перевести дух и нормально взглянуть на обстановку. Но ничего не менялось. Вика сплевывала кровь с покусанных губ, утирала нос, лежа в огромном хламе разбитых, разломанных вещей, а легкий вечерний ветерок все еще дул из форточки, трогая ее неопрятные спутанные волосы. Мужчина держался за голову, пытаясь найти выход из положения, но, как назло, не мог заставить себя позвонить в полицию и, самое главное, вызвать скорую помощь. Он, как маленький ребенок, тупил на ровном месте, все еще не веря в происходящее. Супруги с невероятным омерзением смотрели друг другу в глаза. — Беги, убийца. Ты грешен. Ты виноват в моей грядущей смерти… — хриплым голосом выдавила из себя девушка, пытаясь встать на изорванных локтях. — Ты убийца.       Лева вздрогнул от ее страшно холодных слов, будто испуганный кролик, неотрывно смотрящий в горящие жаждой глаза подкрадывающейся смерти. Он больше чувствовал себя жертвой, нежели охотником. Если бы осознание пришло именно в тот момент, то, возможно, судьба Вики кардинально изменилась. Но поэт поступил как подлый самовлюбленный трус и медленно зашагал в сторону коридора, не оборачиваясь на болезненное сопение жены. Она тем временем поползла за ним, разрывая зубами и так кровоточащие губы. Девушка только желала, чтобы солист как можно скорее свалил к себе домой и затем мучился до конца своей жалкой жизни. Она желала ему прожить долгое время с самобичевание, долгое время со вскрывающимися ранами. — Уйди прочь, — зло бросил мужчина через плечо, уже дотрагиваясь до своей уличной куртки. — Трус… — кряхтела она, — Действие таблеток необратимо и я скоро сдохну, а вот ты будешь мучиться до самого последнего дня. Беги, подлец! Ты никогда не изменишься! — Дура, — плевок.       Дверь с грохотом захлопнулась. Сердце солиста громко стучалось об ребра, желая выскочить из груди. Ему было очень страшно осознавать свою виновность, ведь он бросил живого человека умирать, загибаться там на полу, харкая кровью и горькой слюной от выделившегося сиропа таблеток. Лестница плыла у него перед глазами, ноги почти не слушались, и мужчина пару раз чуть не упал и казалось, будто где-то все еще кричала Вика: «Беги! Убийца! Нет тебе прощения… Ты убил не меня, ты убил всех нас!»       И только сейчас, когда горькие слезы травили душу, а Шурик с дрожью в руках не переставал успокаивать его исхудавшее тело, Лева понимал: он убил не Вику, а всех своих близких. Убил эгоизмом, которым жил с самого рождения. Шура слепо верил другу, закрывал на все его бзики глаза, угождал ему, любил и прощал. Даже сейчас закрыл глаза на столь ужасный поступок музыканта, прокручивая в голове все идеи освобождения от тюрьмы. Он был чересчур рациональным человеком, чтобы задумываться о совести, которая, несмотря ни на что, будет терзать их обоих. Это внутреннее существо невозможно было вылечить. Ему нельзя было дать взятку, потому что таковы были правила существования мира в нутре. Да только сейчас он начал рушиться как у гитариста, так и у солиста. — Я убийца, Шур! Я та тварь и скотина… Я должен был не слушать ее и вызвать скорую, но я испугался. Слышишь?! Испугался! — Лева выл подобно зверю. — Вика была права. Я жил ужасной жизнью и никогда никого не ценил и останусь этим убивцем навсегда. — Мы оба, Левчик, — шепотом, с жалостью. — Сейчас я убиваю тебя.       Любовь есть сущее преступление и последующее наказание.

      И все же хотелось бы видеть поменьше Мертвых детей и умирающих женщин.