Одуванчики

      Милый друг твой не вернется В этот город никогда.

      Поместье тонуло в толстом слое густого серого тумана, поглощенное тихим шелестом травы. Холодный воздух обволакивал все пространство, а сильный ветер бился стекло, норовя заскочить внутрь усадьбы. На улице уже вовсю работали садовники, не обращая внимания на то, что рассвет только-только появился из-за гор черного леса, в котором запели ранние птицы. На кухне готовили прекрасный завтрак в лучших английских традициях, так что ужасно аппетитный запах заполонил весь первый этаж здания, тихонько прокрадываясь и на следующий. Оттуда отчетливо был слышен чей-то храп, сопровождаемый тревожный шепотом, который был вызван недовольством страшных образов во сне и личными внутренними переживаниями.       Чье-то постоянно ворочающееся тело с взлохмаченными волосами, все еще одетое во вчерашний дорогой костюм, развалилось на огромной постели, запутавшись в расписных простынях. Ноги его наполовину лежали на ковре, а остальная часть нетрезвой тушки зарылась носом в одеяло, оставляя себе на щеке огромный красный след. Дыхание мужчины выдавало конкретный перегар после влитых в себя двух бутылкок вина на ужине, а помятое лицо с темными синяки говорили, что ночка оказалась наполовину бессонной. И удивительно, что маленький луч света, защекотавший то, что дрыхло под одеялом, разбудило его своим внезапным появлением, прорвавшись сквозь толщу серых туч.       Лева недовольно заворчал, попытавшись повернуться на другой бок, но вместо этого уперся в подушку, которая валялась таким же непристойным образом посредине кровати. Он глубоко вздохнул и попытался ватными руками сорвать с себя покрывало, как вдруг каким-то образом оказался на полу, да еще и сидя на коленках. Его голова отчаянно кружилась и раскалывалась от боли, а красные глаза пытались сфокусироваться на обстановке, которую поэт начинал ненавидеть всем сердцем. Но только тогда, когда голубоглазый все-таки дополз до раковины и, проблевавшись, умыл свое заспанное, испачканное лицо, он смог попытаться напрячь мозг, чтобы вспомнить все происходящее вчера за столом и после.       Воспоминания бились в его голове настолько хаотично и беспорядочно, что только спустя десять минут особо значимые образы начали всплывать в голове яркими картинками, а с ними приходила и чувствительность ко всему произошедшему. Леве отчего-то захотелось хорошенько треснуть себя по непутевой голове за бестактную халатность и глупое решение согласиться на весь этот бред, ведь за трапезой Август просто нагло споил его до беспамятства, чтобы выяснить все подчистую. Солист припоминал, сколько личного он раскрыл для сознания этого мерзкого деятеля. Но самое главное: куда подевался дневник? Ведь после ужина мужчина отправился на улицу, чтобы подышать воздухом и попытаться покурить, а обратно он возвратился только под утро, то ли оставив важный блокнот в столовой, то ли закинув его к чертовой бабушке. — Блядь, как же я заебался, — Лева больно ударился головой об стенку, возможно, даже нарочно. — Шурик, наверное, начал бы сейчас мне выдалбливать мозг.       Заставив свое качающееся и ноющее тело встать и отправиться на поиски дневника, Лева еле опирался на стенку, чтобы не упасть, что еще говорит о том, как он шел. Его взгляд то медленно заплывал дымкой, то снова становился чистым, а во рту был дикий сушняк. Да только рукопись его бывшей была сейчас намного важнее, чем горький ком в горле, поскольку нет дневника — нет самого солиста. Именно поэтому он с таким упорством пытался добраться хотя бы до письменного стола и посмотреть: не затолкал ли он по пьяни дневник в мусорку или в ящик. Мало того, что он еле смог что-то различить, так еще и блокнота нигде не оказалось.       Тогда, наплевав на свою ничтожную слабость, он все-таки решился спуститься на первый этаж, но перед этим еще разок подошел к любимой раковине, содрогая свой несчастный желудок в жутких агониях.       В коридорах было привычно темно и лишь свечи освещали его сгустившийся мрак. Стремного дворецкого поблизости не было, а дверь в комнату Шуры была плотно закрыта: скорее всего, он сейчас крепко спал после такой же бессонной ночи, только не за бутылкой спиртного, а наедине со своими тягостными мыслями. Единственное окно, сделанное из разноцветной мозаики, свет в себя не пускало, но можно было увидеть, как солнце постепенно поднималось на небосвод, пока Лева еле спускался по петляющей лестнице вниз.       Капля за каплей на улице начал собираться серый противный дождь, перерастающий в ливень. Он ударялся о землю, взметая комки грязи и барабанил по острым крышам в надежде прорваться внутрь. Резко солнечные лучи занимающегося утра скрылись за сворой гробовых туч, а пейзаж потемнел на несколько тонов, укутав поместье во мрак. Садовники заторопились в укрытия, а автомобили начали быстро переставлять в гаражи. Погода решила наконец отыграться на мире, который заскучал без таких мокрых скверностей, и принесла тяжелое уныние на сердце, хотя оно и так давно заседало там.       Лева тем временем заплутал среди обширных темных комнат и только через полчаса смог найти основную гостиную и выход, за которым лил ужасный дождь. Он презрительно фыркнул, поняв, что сегодня вряд ли удастся выйти на улицу без зонта, но тут же ехидно улыбнулся, припомнив, что на нем был помятый костюм, который, в принципе, было не жалко. А намочить голову не казалось такой уж проблемой. Но сейчас у солиста была совершенно друга задача. Ему предстояло найти хозяина дома. Только толку от этого не было, потому что Ильин словно сквозь землю провалился. К счастью, на пути ему попалась какая-то симпатичная молодая служанка. — Простите, — с улыбкой обратился он к ней, немного смущаясь своего неопрятного вида, — где я могу найти Августа Александровича? — После завтрака он отправился в закрытый сад, — мило ответила девушка, совершенно не обращая внимания на внешность гостя. — Думаю, он еще там.       Даже не поблагодарив очаровательную служанку за оказанную помощь, безбашенный Лева со всех ног пустился на выход, где ему, к сожалению, не соизволили дать зонта, но жажда высказать все накипевшее этому мерзкому человеку преодолевала любые мелкие преграды в виде погоды, поэтому солист бросился на улицу в том виде, в котором, собственно, и был. Пиджак его быстро намок, взлохмаченные волосы противно прилипли ко лбу, а ноги наступали в лужи, образовавшиеся в спусках каменной дорожки, ведущей к закрытому саду. Его переполняла дикая злость на все и вся, отчего в глазах блестел яркий огонь ненависти и возмущения. Руки то и дело сжимались в кулаки, а до следующего здания, в котором по идее должен был находиться Ильин, оставалось всего пару шагов.       Со вздохом невероятного облегчения солист вошел в павильон и тут же поторопился снять с плеч влажный пиджак, отжав его в первую попавшуюся клумбу. Его бесило абсолютно все и вся. Даже собственное мнение теперь казалось таким никчемным, что появилось желание отправиться к Шуре и уехать отсюда к чертовой бабушке. Если бы не гордость, которая захлестывала все эмоции. По дрожащему лицу стекали холодные капли, доходя до подбородка и падая в бездну; губы кривились в горькой усмешке самому себе, а руки отчего-то стали трястись. Тратить время на осмотр сада голубоглазый не стал, но сразу приметил его величие и красоту.       Здание очень походило на парник и лишь потолок его был стеклянный, так что было видно, как унылый дождь стекает вниз к горизонту. Хоть павильон был достаточно небольшим, высокие вековые деревья дорастали аж до потолка, а сладко пахнущие разноцветные цветы и ароматные кустарники с ягодами, наверное, очень редких видов обвивались вокруг них. Посредине всего этого зеленого великолепия стоял белоснежный фонтанчик, вокруг которого расположились небольшие скульптуры в виде ангелов. На их лицах был изображен ужас, нежели всеобщая любовь. И лишь журчание чистейшей воды успокаивало такую своеобразную обстановку извечной депрессии, что хотелось скорее усесться на лавку, коих здесь было две, укутаться в плед и предаться обстановке черной романтики. — О, друг мой, Лева! — наигранный голос донесся до слуха солиста. — Я-то думал: после вчерашнего ты проспишь до конца дня. — Да ты, сука, специально меня напоил, чтобы украсть дневник! — взревел Лева, набрасывая на плечи плохо выжатый пиджак и обращая свой грозный взор на улыбающегося Ильина.       Появившийся будто бы из ниоткуда Август, одетый в длинный черный плащ, привычно опирался на свою излюбленную трость и со скрытой насмешкой наблюдал за тем, как краснеет от злости лицо гостя, такого мокрого и неотесанного. Его черты были прилежны и мягки, волосы аккуратно расчесаны, а мысли в голове разложены по полочкам. Нисколько мужчина не боялся такого ненавистного взгляда голубых холодных глаз, все еще немного затуманенных вуалью прошедшей ночи. Он просто выжидал, когда солист наконец вытреплет себе нервы, высказав все накипевшее, а Ильин примет свою позицию лучших аргументов вместо глупых оправданий. Этот человек был не промах и вряд ли смог бы попасть в тяжелую ситуацию, имея удивительный склад ума. Не просто же так он имел в своем кармане такое огромное богатство. — Короче, мне срать на все доказательства, которые ты выдвинешь в суде, — продолжал бесчинствовать солист, сплевывая каждое слово. — Я не собираюсь помогать тебе в этом деле. — А он хорошо тебя настроил, — язвительно отчеканил Август, рассматривая свои белые ручонки. — Кто? — Друг твой, — этот козырь не мог не сработать. — Он… он здесь вообще ни при чем! Это мое собственное решение, — поэт начинал закипать только сильнее, чувствуя, как его выставляют ничтожеством, умевшим лишь прогибаться под кого-то. — В таком случае вынужден тебя расстроить, но дневник я не забирал, — ненавязчиво произнес Ильин. — Вчера ты забыл его на столе.       С этими словами мужчина достал из-за пазухи тот самый потертый блокнот и добродушно протянул его в руки Левы, который на автомате прижал дневник к себе. Он мгновенно засмущался, осознавав свою ошибку, то, как некультурно нагрубил, обвинил Августа в совершенно несодеянных делах, да и себя выставил на посмешище. Не стоило переходить на личности, толком не разобравшись в деле. В который раз поэта подводил его собственный язык, а также порушенное правило: сначала думай, а потом действуй. Теперь же в его душе бушевал вулкан эмоций, которые разрушали хрупкое существо. Но самое главное, с каждым новым спором и диалогом с Ильиным Лева осознавал, что данное расследование он делал только потому, что хотел выделиться на фоне собственного друга. Просто доказать, что он независим и ответственен вне командной игры. — Прости, я… — Ты все еще хочешь судиться? — перебил Август. — Нет, — Лева виновато потупил глаза. — Я сегодня же приступлю к делу. Но перед этим хотел бы с тобой поговорить… о Виктории.       Лицо Августа резко посерьезнело, и он утвердительно кивнул, поманив гостя за собой прогуляться в другую часть сада. Сначала они шли абсолютно молча, не спеша оглядывая красоты, которые здесь разрослись. Один раз взгляд Левы зацепился за какие-то красные ленточки, обвязанные вокруг маленькой яблони, поскольку на них было явно что-то написано красивым рпочерком, будто это являлось выпускной повязкой. Слегка прищурившись, солист прочел лишь начало этой надписи: «Всегда…» — поскольку они внезапно повернули в какой-то темный закоулок, видимо, специально отведенный для определенного растения. Этим чудом в отдельной клумбе оказалось небольшое скопление одуванчиков, невероятно пышных и ярких, словно солнце. — Вика очень любила одуванчики, — загадочно прошептал Ильин, рассматривая отгороженные сорняки. — В записке она попросила меня, чтобы я всегда сажал их в нашем саду. — Ты скучаешь по ней? — Лева внезапно замялся, но все же не смог удержать вопрос в себе. — Наверное. Знаешь, мы ведь росли вместе и, только когда меня отправили служить, мы перестали общаться. Она была младше меня на три года, поэтому осталась здесь. Хромой я как раз стал после неудачной практики в армии. Полжизни мы провели в этом саду. Да, Лев, я начал скучать еще тогда, когда мы стали отдаляться. Ты ведь это хотел узнать? — Да, извини… Я, пожалуй, пойду приведу себя в порядок. — Больше не теряй дневник и держи его в надежном месте.       Поглощенный в свои тяжелые мысли, Август остался дальше рассматривать свои любимые одуванчики, будто эти сорняки были необычны, и вслушиваться в шум дождя, пока Лева медленно и очень тихо покинул его, выйдя из теплого помещения с парниковым эффектом. Резкий холод обдал его шею, и капли снова заползли под одежду, мерзко прилипая к коже, а в голове поселилась такая тоска после того разговора, что хотелось поскорее забыться, меланхолично закурив у себя в комнате. В его глазах застывали самые странные противоречия, руки крепко-накрепко прижимали дневник к себе, укрывая от назойливого дождя. Черное небо сейчас так хорошо описывало настроение, бушевавшее в потерянной душе. Путь петлял и уже скрыл мужчину в усадьбе, которая услужливо приняла его мокрое унывающее тело.       Лева уже чувствовал дрожь, гулящую по его бледной замерзшей коже, от природного холода, который прокрался к нему не только в душу, но и на его физический носитель. Очередная дорога под сильным ливнем выдалась хуже прежней и теперь солист подозревал, что свой прекрасный месяц он потратит и на расследование, и на лечение от простуды. Мужчина утирал свое уставшее лицо от назойливых капель, застывших на его редких морщинах и ресницах. Но при этом такой вид вряд ли бы вызвал жалость, ведь каждый второй возвращался с прогулки подобно дворовому псу, промокшему до нитки. Дневник, к счастью, остался сухой, а на остальное было в принципе все равно, поскольку отсидеться в ванной и рядом с каминным теплом дело временное.       В этот раз мужчина запомнил дорогу хорошо, но только по пути к своей комнате его никак не могли отпустить тяжелые мысли. Ему начинало казаться подозрительным вся эта история, от чего желание прочесть дневник только усиливалось, чтобы наконец узреть отношения Августа и его сестры. Здесь явно было что-то нечистое, и объяснение смерти девушки исходило из истоков реки ее детства, которое непосредственно было проведено в этом поместье. Возможно, несмотря на то, что Ильин скучал по Вике, именно он мог быть причиной ее кончины, но тогда доказать свою невиновность у Левы совершенно не было шансов. Но в этом случае у зеленоглазого было оправдание того, что все эти мысли являлись бредом головного мозга; в конце концов, какой дурак будет просить расследовать дело своих же рук. Все было слишком запутано.       Лева не дошел до своей комнаты буквально несколько сантиметров, потому что его затуманенный взгляд случайно упал на приоткрытую дверь в спальню Шурика и с любопытством потянул хозяина за собой. Дыхание мужчины резко замерло, руки, настырно сжимающие несчастный дневник, затряслись от волнения, а губы, синие из-за глупой прогулки под дождем, задрожали подобно осиновому листу. Странно, но возможно такая резкая смена состояния обуславливалась тем, что солист догадывался чем там шуршит друг и так стремительно перемещается от стены к стене — он собирался домой. Друзья еще ни разу не были друг без друга больше недели, и даже когда решались покончить со всем раз и навсегда, чудом, или какой-то магией сталкивались нос к носу. Такие встречи заканчивались довольно предсказуемо тепло.       Почти бесшумно поэт зашел в комнату, без единой эмоции смотря в спину Шурику, хотя в сердце его однозначно что-то екнуло и хотело дать о себе знать, да только захлебывалось в собственной гордыне. Гитарист, все еще не замечавший внезапно появившегося на пороге товарища, тщательно убирал за собой комнату, поскольку терпеть не мог оставить что-то неубранным, даже в такой усадьбе, где за тебя все делали слуги. Он успел прибрать большую постель, точно такую же как у Левки в комнате, только сшитую в других тонах, и достать свою кофту, которая прошла здесь всеобщую стирку. Желание забрать здешнюю одежду у гитариста абсолютно не было; впрочем, в этом доме у него ничего не вызывало доверия, да и дико хотелось смотаться незамеченным — не получилось. — Уже собираешься? — бросил в тишину Лева, будто говорил о чем-то обыденном и не интересовался об этом искренне.       В атмосфере отчетливо шумел все еще не проходящий ливень, отрицательно сказывающийся на обстановке. Шура резко обернулся, скрывая эмоциональный блеск в глазах. Сначала он просто молчал, вглядываясь в уставшие черты пришедшего гостя, который был мокрый до малейшей нитки. От чего-то в душе даже блеснула капелька жалости к такому скукожившемуся существу, пытающемуся доказать своей наигранной серьезностью, что ему глубоко наплевать на происходящие. Гитарист сделал пару коротких шагов в сторону друга и медленно протянул руку, оставляя такого в замешательстве, но вместо того, чтобы дотронуться до голубоглазого, он с равнодушным выражением лица прикрыл входную дверь и, повернувшись спиной к поэта, отошел обратно, терзая в руках чистый свитер. Неужели этот вечно серьезный человек нервничал? — Да, — легко ответил Шура. — Хочу как можно скорее домой. Здесь как-то серо… Погода раздражает. — Думаешь в Москве она лучше? — усмехнулся солист, подходя чуть ближе к другу, который как-то странно прятал взгляд на этой чертовой кофте. — Привычней.       Разговор никак не хотел завязываться. Впрочем, и говорить было не о чем. Хотелось ли им прощаться? Спорный вопрос. Они до сих пор не понимали с какой стороны обманывают друг друга: притворяясь, будто два разных человека, охладевших в отношениях, или любящие люди, прошедшие сквозь огонь и воду. В глазах обоях горело какое-то странное сомнение, скрываемой за тонкой серой пленкой обыденности и серьезности. С возрастом все радужное действительно становится каким-то грязным, черным и порочным. И не было уже противоречий, вроде — это аморально, так быть не должно. Скорее, они приняли свои чувства, но не разобрались в их правдивости, честности и возможно увековечения.       Но печальные мысли, так неожиданно свалившиеся на голову, так же внезапно улетучились в далекие края, когда Шура повернулся и ощутил на своей шее знакомое горячее дыхание. Все это долгое нудное время голубые глаза пожирали его со спины и приближались, подобно хищному зверю, охотившемуся на свою жертву. Немыслимая дрожь и легкий жар пробежались по вмиг вспотевшей коже, лица их в недоумении уставились друг на друга, будто только что музыкантам стерли память и теперь они стали такими нерешительными и робкими, что весь целый свет затих, оставив звук сердец. Шура невольно прикоснулся к влажному пиджаку друга. Неужели сама судьба предоставила шанс проститься. — Ты промок насквозь, — загадочно прошептал гитарист. — Простудишься. — Кажется, я уже болен. Вылечишь?       Знаете ли вы, как рушатся обидные фразы и споры от единственных слов, таких глупых и несчастных, но при этом невероятно нежных и чутких. Такие фразы поймет не каждый и не каждый найдет в них что-то сверхъестественное, чтобы наконец понять горечь всего происходящего. Возможно, такой переменой настроения они хотели сказать друг другу: «всего хорошего»; потому что вряд ли, при негативном исходе расследования, у них получится стать намного ближе, чем есть.       Люди до сих пор гадают, что такое любовь. По научному факту это некое явление, протекающее на основе гормонов и ферментов, а с точки зрения психологии это нечто, не имеющее даже мотивов. То есть, любовь даже нельзя отнести к такой науке, как психология! Любовь является поступком, но никогда не угадаешь, почему она была совершена. Родственные души находят друг друга и их тянет, независимо от прошедших ссор и сомнений. Их тянет, потому что хочется. И больше нечего сказать.       Без лишних романтичных слов Шура медленно стянул с друга влажный пиджак, отпуская его во власть притяжения. Он красиво соскользнул на пол. Голубой взгляд томно следил за ловкими пальцами, которые не торопясь расстегивали пуговицы на заляпанной рубашке, нарушавшей все каноны интимных сцен в книжках. Они все еще стояли на тех же местах, неподвижно, и, кажется, весь этот ритуал был не зачем или просто протягивал трепетные мгновения, но, однако, потихоньку чувства, ранее так хорошо скрываемые во взглядах музыкантов, начали проявляться. И в них была некая тоска о предстоящей разлуке, как странно бы это не звучало. И вместе с рубашкой, мягко слетевшей с оголенных плеч, увеличилась страсть, невероятно наращивая ядерный темп.       Лева неудержимо впился в податливые губы друга, которые мгновенно ответили на его яростные поцелуи. В ту же секунду он углубил странные ласки, а пальцы сами собой стянули с плеч Шурика ненужный предмет одежды. Мужчина прихватил губами нежную мочку уха кареглазого, аккуратно отводя его длинные волосы в сторону. Они знали друг друга наизусть и при этом, с каждым новым томный, горячим вздохом открывали какие-то невообразимые ощущения. Но даже таких бурных прикосновений губами, порядком прокушенных и кровоточащих, им становилось мало, а одежда тем временем стремительно улетала на пол, рассеивая по комнате запах вожделения. Жар проносился по всему телу и обволакивал остальное пространство, делая ранее холодное помещение до изнеможения душным. И за окном больше не был слышен шум дождя.       Шура первым проявил инициативу и, мягко толкнув голубоглазого в грудь, повалил его на старательно заправленную постель, уже успевшую превратиться в сборище смятых простыней. Кровь, чуть ли не вскипающая в их венах, уже успела согреть солиста, попавшего сегодня под сильный ливень, и теперь он не казался таким холодным, а, наоборот, был горячим и манящим. Впрочем, внутренне он также преобразился.       Лева чувствовал, как друг постепенно берет все под свой контроль, слегка приминая его под себя, и нежно зарывается в его спутанные влажные волосы, одновременно страстно сминая искусанные губы. В голове творился какой-то странный сумбур, накал чувств зашкаливал в этом танце любви, а мысли просто не могли сосредоточиться на чем-то здравом, когда их оголенные жаркие тела сплетались между собой и делились непозволительной, аморальной лаской.       Гитарист медленно спускался легкими поцелуями на тонкую кожу шеи поэта, изредка прикусывая ее, отчего тот слегка вздрагивал, но все равно подавался навстречу ласкам. Длинноволосый целовал каждый миллиметр его шеи, вдыхая родной запах и вслушиваясь в удовлетворенное дыхание партнера. А Леве казалось, что сейчас он совсем перестал собой владеть и действительно готов был отдаться коварному искусителю полностью, до последней капли. Его глаза горели пошлой страстью, иногда соприкасаясь со взглядом карих, почти черных глаз. Тишина теперь не казалась такой пустой, ведь в ней были слышны отголоски одинакового течения жизни.       Влажной дорожкой одуряющих поцелуев Шура непозволительно близко спустился к самым разведенным ногам партнера, нависая над его телом, плавящимся от ласки, и нежно поглаживал бедра, с томительным ожиданием рассматривая сладостную мольбу в любимых чертах лица, которые так и твердили, что готовы отдаться в его немыслимый плен страсти. Он что-то тихонько прошептал солисту на самое ухо, отчего тот мгновенно покраснел, ехидно усмехаясь, как вдруг гитарист принялся медленно поглаживать большим пальцем его встающий член. Первый стон сорвался с покусанных губ голубоглазого, ударяясь эхом о толстые стены комнаты. Он прикрыл глаза, вдыхая горячий воздух и расслабляясь от ласки опытных рук. Волны жара скручивали низ живота, а дыхание совсем сбилось с нормального ритма.       Пытаясь расслабить каждую мышцу партнера, Шура заставлял тонуть или даже захлебываться друга в наслаждении, не переставая менять ритм движения рукой. А как только он прервал ласки и услышал недовольное мычание, тут же накрыл внушительную эрекцию ртом, не спеша облизывая набухшую головку. Лева, уже порядком задыхающийся от страсти, не переставал издавать тихих стонов блаженства, которые с каждым разом становились только громче, как только гитарист начинал помогать себе рукой и ритмично заглатывать член на всю длину. Другой рукой он незаметно оглаживал ягодицы партнера и из-за неимения специальных средств по старинке использовал слюну, уже растягивая тугие мышцы прохода ловкими пальцами.       Лева начинал прогибаться в спине, на его щеках непривычно появился румянец, а в глазах таяла невообразимая нежность. Это двойное удовольствие его одновременно убивало и возрождало на грешную землю. Не было никакого стыда, а лишь чувства поглощали освободившуюся душу, и было по настоящему хорошо, сливаясь воедино с любимым человеком в это интимное танго.       Лизнув набухшую головку, Шура на секунду отстранился и дунул на нее горячим дыханием, подразнивая солиста, пока тот отчаянно требовал продолжения, подаваясь бедрами навстречу пальцам и издавая полувздохи, полустоны. Но вместо очередных касаний гитарист поочередно вынул пальцы и захватил в плен манящие губы, унося партнера в сладкие узы невероятно глубокого поцелуя, проникая в самое его нутро.       Их языки переплетались так, как переплетались внутренние существа, горящие невероятным желанием. Шура тоже не желал оставаться в стороне и стремился получить свою порцию удовольствия, коварно закончив начатое и в этот раз самолично околдовав чувствительное тело солиста. Не переставая целовать жаркие губы, он снова проскользнул пальцами в узкий проход, надавливая на заветную точку внутри, отчего по коже солиста прошел целый рой мурашек, а громкий стон наслаждения был прерван жадным поцелуем. Гитарист старался как можно аккуратнее растягивать друга, ни в коем случае не желая причинить ему вред, и, когда все-таки решил, что тот готов, чисто интуитивно прошептал ему успокаивающие слова, медленно проникая в горячее, тягучее тело.       Они сливались физически, поначалу довольно медленно, без резких и лишних движений, чтобы предотвратить резкую боль, которая все же проявлялась, но преодолевалась Левой. Он всем видом показывал, что можно и продолжать и не волноваться, поскольку за остротой неприятных чувств он ощущал, как в него по капле перетекает удовольствие и, главное, то самое осознание, что ты наполнен до отказа. Они проникновенно смотрели друг другу в глаза, светящиеся заботой, пытаясь понять, почему в жизни так часто отдаляются и закономерно встречаются таким интимным образом. Неужели эти отношения были лишь наркотической зависимостью и не являлись частью социума, желанием делиться обществом и покорять друг друга словами? Возможно, им хватало этого.       Постепенно гитарист наращивал темп, с каждым разом все глубже и глубже проникая в жаркую полость. Они начинали двигаться друг другу навстречу, ловя одинаковый ритм. Горячие дыхания снова переплетались в поцелуях, расходясь в такт телам. Стоны становились требовательнее, развязнее. Лева просил поступать как можно жестче, неосознанно шептал любимое имя и снова уходил в упоительный поцелуй с кареглазым, чувствуя, как они потихоньку сходят с ума вместе с бешеным ритмом, который совсем сбился с назначенного курса. Комната наполнялась обоюдными вздохами, сладостными вскриками и прерывистыми выдохами в разряженную атмосферу. <tb>Балансируя на грани, Шура быстро обхватил своей ладонью член любовника и начал массировать его в такт собственным движениям, пока они оба не достигли своей звезды, качнувшись на самом краю ярчайшей бездны и с головой упав в ее водоворот неги, проникающей под кожу. Вдох-выдох. Дождь окончательно перестал лить за окном.       Комната снова потускнела и стала привычно серой, а небо, даже когда прекратился ливень, не смогло уничтожить черные тучи, плавающие в общей скудной массе. Вокруг воцарилась странная атмосфера и тишина, такая привычная. Почему она успевает испортить столь яркие эмоции? Мужчины лежали на мокрых простынях, переводя дыхание. Постельное белье было небрежно скомкано, их взгляды, уже испытавшие реальность, выпав из чудной картинки страсти, отчего-то стали смущаться друг друга и смотрели в абсолютно разные стороны. Запах пережитого переизбытка эмоций, этого бурного секса, резко заменился привычными отголосками сырости.       Приподняв подушки и укрывшись одним одеялом на двоих, они, не произнеся и слова вслух, решили все-таки молча провести некоторое время в уюте и тепле, пока за окном собирался очередной дождь, да и к тому же было довольно холодно. Лева отыскал пачку сигарет и затянулся одной смрадной палочкой, выдыхая клубы серого дыма в разряженную атмосферу. Шура также последовал его примеру и, облокотившись на острое плечо друга, выкуривал пока что первую сигарету, поскольку был точно уверен, что однозначно захочется еще. Тишина давила им на уши, порой свистела. Им было плевать на бардак, который они устроили, на возможность того, что кто-то слышал их томные вздыхания. Сейчас это было неважно, ведь вместе так близко, душевно они не находились очень давно. Клубы дыма улетали под потолок, растворяясь в едва приоткрытом, сквозившем окне. — Все? — голос Левы был необычайно низок. — Все, — Шура прикрыл уставшие веки: он не спал всю ночь из-за своих размышлений. — Ты прав, нам надо учиться жить по отдельности.       За оставшееся время этого дня они не сказали друг другу и слова, а просто разошлись по разным комнатам, как в море корабли. Шура решил перенести свой переезд на завтра, сам не понимая собственного решения, однако утром следующего дня он действительно уехал из поместья на такси. Лева даже не проводил его. Он сидел в своей пустой комнате, выпивая первую бутылку коньяка, которую он выпросил у слуг Ильина, и упивался собственным одиночеством, глядя на мокрое стекло окна. Дневник, так и не открытый, пылился на письменном столе, а комната пропиталась запахом горечи и дорого алкоголя. Странная смута накрывала голубоглазого. Его даже не смущал тот факт, что он находится не у себя дома. Все воспринималось как должное.       С хозяином усадьбы он тоже не особо общался. Август подозрительно исчезал каждое утро и возвращался только к вечеру. Люди говорили, что у него дела по бизнесу, а солист считал, что этот чудаковатый деятель просто что-то скрывает ото всех. Он бы и сам желал иметь какую-нибудь полянку на далеком холме средь леса, куда бы смог убегать каждое утро, чтобы любоваться рассветом и отучаться от прошлой жизни. Ведь друзья по правде решили проверить, смогут ли они за эти короткие три недели научиться жить друг без друга, потому что невозможно по иному понять: истинны ли чувства или просто навязаны. Может, их тянул лишь инстинкт и ничто более.       Бестолку проводить свое время в этой чертовой дыре тоже не являлось основной задачей солиста. Просто так получалось. Он снова ластился к своему любимому окну, тяжело вздыхал, приподнимая брови или, наоборот, хмурясь, и ходил от стенки до стенки, изредка поглядывая на лежащий дневник, но не решаясь до него дотронуться. Что-то пугало его в этом обычном потрепанном блокноте. Будто то, что в нем хранилось, могло рассказать Леве его личную жизнь, то, что по сути он не помнил и не хотел бы вспоминать, потому что слишком сильно этого боялся. Серый взгляд его был напряжен и вместо разрешения проблем впивался в бутылку с алкоголем. Шура оказался прав: без него солист — никчемная тряпка, которая пусть и приняла решение расследовать дело, этого все равно не делает.       На улице медленно сгущался предвечерний мрак, хотя и до этого толстый слой туч заседал на скорбящем небе. Оставив на каменных дорожках поместья глубокие лужи, дождь резко прекратился минут десять назад. Ветер становился сильнее, забираясь под воротник какому-то слуге, видимо, торопящемуся на кухню для того, чтобы начать готовку ужина Ильина. Лева же не ел второй день, совершенно не чувствовал голода. Он даже не замечал, как его щеки постепенно начинали впадать, лицо становилось совсем осунувшимся, а прежняя стройность твердила, что в скором времени парень будет выглядеть болезненно. В его рту бывал лишь привкус горечи от любимых тонких сигарет и терпкого спиртного, отчего организм ныл и порой бунтовал, обвиняя хозяина в эгоистичной безбожности.       Краем уха Лева услышал, как большие часы в коридоре пробили ровно шесть часов вечера. По его телу прошелся мерзкий холодок какого-то предчувствия, и ноги сами собой зашагали к столу, где селился тот самый дневник. Возможно, он сел за работу лишь от нечего делать, поскольку скука в душе так и искрилась, вызывая отнюдь не положительные эмоции на уставшем лице. Поэт жался от холода в своем новом свитере, ведь отопления здесь так такового не было, а камином мужчина пользоваться побоялся. Он присел за старый письменный стол, протирая ладонью запылившийся блокнот, и взглянул равнодушными глазами на обложку рукописи. Она была совершенно обычная, из кожи, возможно, натуральной, но безо всяких символов и загадок.       Тяжело вздохнув, мужчина включил старую лампу, стоявшую на самом краю. Она тоже начинала покрываться тоненьким слоем пыли после последней уборки cлуг: им не особо удавалось прибраться в комнате солиста с того момента, как он приехал сюда, поскольку в их глазах мужчина являлся странноватым, вечно сонным человеком, круглосуточно не выходившим за пределы четырех стен, что было правдой.       Он мягко провел пальцами по книжному переплету, внезапно загораясь тайным любопытством, и все-таки отворил обложку, вглядываясь в первые строчки, которые были красиво расписаны на тонкой страничке. Поэт сглотнул, вспоминая, как уже читал первую фразу, обращенную к его персоне, но тогда он робко отложил рукопись в сторону и продолжил напиваться. Сейчас же мужчина планировал прочитать первую главу дневника, как было написано здесь. Никаких дат и подписей, лишь заглавие: «О детстве».       «Здравствуй, дорогой Лева. Я ждала нашей встречи.       Я так по тебе скучала. Меня уже нет и, к сожалению, ты читаешь лишь воспоминания моей больной головы. Просто пойми: я хочу, чтобы ты знал, кто мой убийца, хочу, чтобы ты проник в самую суть моего сердца…       Но не все так просто, родной. Я же не могу уйти из жизни, не оставив после себя загадок, верно? Да и ты, я думаю, не такой глупый человек, чтобы не расшифровать их и самому не докопаться до моей участи, той истинной правды, от которой у тебя мороз по коже. Пожалуй, стоит начать с рассказов о моей длинной жизни, так скоропостижно закончившийся. Я ведь никогда с тобой не делилась своим прошлым, да и в общем, какими-то мыслями.       Я родилась в ночь с тридцать первого декабря по первое января. Люди праздновали Новый Год, мой папаша пил, а мать производила меня на свет. Возможно, поэтому она отдала меня на попечительство своего брата, Александра Сергеевича Ильина. И да, не удивляйся, но фамилию мне пришлось взять дяди, поскольку затем свою мамашку-алкоголичку я больше не видела. Саша говорил, что она уехала, но я-то знала, что в его аристократических кругах просто не принято говорить, что собственная сестра спилась во дворах, трахаясь со множеством мужиков.       Так началась моя печальная история.       На тот момент у дяди уже был сын. С женой он благополучно развелся, а вот наследника оставил себе. Ты уже знаешь его. Думаю, об этом чуть позже.       В возрасте четырех лет я была очень злобной, двуличной девчонкой. Я дралась с мальчишками из детского сада и, конечно же, издевалась над слугами в поместье. Меня пытались учить этикету, но, видимо, врожденные манеры достались мне от тупоголовой матери. Я ненавидела весь свет, была белой вороной и очень любила рисовать мертвецов. Мне казалось, что эта моя участь. Что вокруг все умирают, а я иду сквозь время и пространство. И погибают они по причине того, что я такая испорченная. Сейчас это так смешно звучит…       Через год у меня появился первый друг. На тот момент я еще не общалась с двоюродным братцем, да и он игнорировал меня, мелкую и никудышную тварюгу, которая позорила богатую семью. Причем друг этот был довольно не сговорчив, но очень ласков. Мы с ним проводили очень много времени. И знаешь, дядя уже понадеялся, что я изменюсь в лучшую сторону, что больше не придется водить меня к личному психологу и прописывать все новые и новые таблетки. Но не тут-то было.       Мы, как обычно, проводили с ним очередной вечер, и тогда мне пришло странное виденье. Я думала: это привидения, но нет: они были больше похожи на демонов, которые забрались в мой сон, превратив его в сущий кошмар. Мне было так страшно… Лева, знал бы ты, как я этого не хотела, но… я убила его своими детскими ручонками. Своего первого и последнего друга. Дядя похоронил его на соседнем кладбище. Мне было уже все равно.       Ты хочешь знать подробности? Думаю, ты и сам сможешь найти моего Чарли…».       Холодный пот стекал по лбу Левы. Чувства, переполняющие его тело, заставляли содрогаться несчастное тело в страшных агониях. Руки тряслись, цепляясь за край страницы. Больше он не мог выдержать и строчки, не мог продолжить читать этот немыслимый бред. В голове не укладывалось: как такая хрупкая, маленькая девица с белоснежной кожей и большими глазами была сущим дьяволом? Она уничтожала его существо, пугала, как никто другой. И поэт понимал, что это только начало расшатанных нервов и сбившегося дыхания.       В глазах по-прежнему был пережитый ужас, а мозг поработила назойливая идея заполучить ответ. И будто не было ничего кроме нее. Лева потихоньку убивал в себе человека, чтобы узнать истину, навсегда прекращал думать о будничных проблемах, в том числе и о том, что за плечами у него музыкальное прошлое и недавно произошло расставание с самым близким человеком. Он просто становился машиной, сущим безумцем, желающим побыстрей отделаться от новой волны кошмарных образов, которые поселила в его голове еще живая частичка погибшей девушки. Ему даже начинало казаться, что она переродилась в этот потрепанный блокнот и следила за ним едким взором бесчинствующих глаз.       За чтением он даже не заметил, как за окном воцарилась кромешная темнота, а значит время стремительно близилось к ночи. Мужчина захлопнул этот чертов дневник и, схватив его в руки, убежал прочь из комнаты, пытаясь нормально дышать.       Он слишком хорошо представлял, где искать первого друга Виктории. Осталось только спросить у прохожих: где здесь самое ближайшее кладбище, Наверное, сейчас там было особенно страшно, да только на душе еще паршивее.

      И зажигать пьяные звёзды Нет, без тебя так будет сложно…