Часть 8
5 ноября 2015 г., 13:57
Уже неделю Идзаки и Генджи вели себя, как два ебливых пуделя, трахаясь, где только можно, а где было нельзя — жарко тискались, целовались жадными, похожими на укусы поцелуями и наскоро дрочили друг другу, даже не всегда успевая кончить, если кто-то их почти застукивал. Идзаки предупреждал Генджи, что если их хоть кто-нибудь за этим зажопит, будет пиздец, на что Генджи с беспечным смехом ответил:
— Скажем, что один поскользнулся, упал на другого и случайно воткнул в него член.
Идзаки осталось только приложить ладонь к лицу и сдаться, поэтому при всякой удобной и неудобной возможности Генджи тащил его то в старый заброшенный туалет, то в укромный угол заднего двора, то в заваленную хламом кладовку, в которой раньше держали уборочный инвентарь. Сопротивляться у Идзаки сил не было, а если он и пытался, то, как только Генджи наваливался на него горячим телом, прижимая к стене, и начинал грязно домогаться, последние остатки разума и сил мгновенно исчезали по-английски, не прощаясь.
Ну ладно, Генджи было простительно — пацан наконец-то дорвался до секса. Но Идзаки не мог понять, что происходит с ним самим, что такого в этом лохматом, тощем и длинном, как гвоздь, придурке, что у него сносило крышу от одного взгляда на то, как Генджи усмехается, как курит, как ходит вразвалочку, позвякивая цепочкой на угловатом бедре, как закидывает пятерней назад падающие на лицо волосы, как сидит, широко расставив колени, будто у него там конский член мешается, как смотрит… Вот то, как он смотрел на Идзаки, сводило с ума сильнее всего. Сколько всего было в этом взгляде, а больше всего — лютого голода, отчего низ живота скручивало сладким томлением. В компании друзей они вели себя как ни в чем не бывало, перекидывались ничего не значащими фразами, ржали над какими-то глупостями вместе со всеми, дурили, бесились, как малолетки, играли во что-нибудь, но даже среди толпы они всегда оставались наедине, и взглядами говорили друг другу куда больше, чем словами и жестами. Это безумно заводило Идзаки, и, судя по многообещающим взглядам, Генджи заводило не меньше. А еще у них теперь была тайна — одна большая тайна, разделенная на двоих, о которой никто не должен был знать.
Поэтому иногда они доигрывались в гляделки до такой степени, что едва выдерживали, когда же, наконец, будет можно смыться и где-нибудь уединиться, чтобы предаться жесточайшему разврату.
Сегодня была суббота, и у них впереди целых два дня и ночь, чтобы натрахаться до икоты. Родители Идзаки опять свалили к бабушке до вечера воскресенья, а Генджи притащился к нему еще до полудня. Он отоспался и, не зная, чем себя занять дома, явно рассчитывал, что уж у Идзаки-то ему точно будет, чем себя развлечь. Естественно, Идзаки с ним в этом был безоговорочно солидарен.
На улице стояла жара, и даже прохладный душ после каждого захода почти не спасал. Тело тут же покрывалось испариной, даже если просто лежать и лениво ласкаться. Простыня липла, путаясь в ногах и скручиваясь под задницей в противные складки. Однако мысль о том, что можно заниматься этим хоть целый день, пока уже не останется сил, и не бояться, что в любую минуту кто-то застукает, очень воодушевляла — такие моменты выпадали редко, поэтому нужно было пользоваться по полной. И они пользовались.
После четвертого раунда они поняли, что затрахали друг друга до коматозного состояния, потому что из-за жары казалось, что сердце вот-вот остановится. И вроде бы времени оставалось еще дофига, и нужно было его потратить с пользой, но сложилась прямо-таки революционная ситуация, когда верхи не могут, а низы не хотят.
От нечего делать Идзаки и Генджи тупо валялись, закинув друг на друга расслабленные конечности, смотрели какую-то киношку и лениво курили. Приятно было осознавать, что уже одним фактом того, что лежат голышом в кровати, касаясь друг друга, они совершают нечто ужасно запретное и неприличное. Потом они все-таки еще разок потрахались и к обоюдному удовольствию решили, что праздник непослушания удался, и они даже перевыполнили суточную норму безобразий.
Идзаки, усталый, но довольный, как сытый кот, потянулся и нехотя сполз с кровати, подошел к письменному столу у окна, сдвинул в сторону какой-то хлам и присел на освобожденный угол. Прохладная столешница приятно холодила голые ягодицы. Он чуть сдвинул вертикальные жалюзи, делая щель шириной в ладонь, и из приоткрытого окна потянуло изумительной вечерней прохладой. Идзаки прикурил, глядя на вальяжно развалившегося на смятых простынях Генджи, и выдул дым в щель жалюзи.
— Может, пойдем, срежемся в дартс и пива попьем? Или еще поваляемся, кино посмотрим? — спросил он.
— Не знаю, — лениво ответил Генджи, закидывая руки за голову. — Можно и в дартс, можно и поваляться… Что там на улице? Жара спадает?
Идзаки пальцем раздвинул жалюзи пошире и посмотрел в окно.
— Опа! Нифига себе! Вот это номер…
— Что там? — насторожился Генджи.
— Иди-ка сюда. Такого ты точно никогда не видел, — поманил его Идзаки.
Генджи довольно проворно для разморенного жарой и сексом человека соскребся с кровати и подошел к окну и отодвинул широкие полоски жалюзи со своей стороны.
— Охренеть… Они что… того?.. Встречаются?.. — выдохнул он, подумал немного и внезапно заржал, но тут же зажал ладонью рот, чтобы его не услышали в открытое окно. Идзаки негромко к нему присоединился.
Внизу по противоположной стороне улицы, держась за руки, неспешно прогуливались Рука и… Серидзава. Но даже это было не самым шокирующим — Серидзава степенно вышагивал в начищенных до блеска ботинках, стрелками на его чистейших отутюженных брюках можно было порезаться, выглаженная рубашка душила его накрахмаленным воротничком, а идеально вымытые, блестящие и расчесанные волосы были собраны в аккуратный хвостик. И — о, святые небеса! — наглая морда Серидзавы была тщательнейшим образом выбрита и светилась прямо-таки блаженным умиротворением. Идзаки был готов сожрать свои трусы, если от Серидзавы сейчас не пахло каким-нибудь пусть и недорогим, но приятным парфюмом, а не обычным потом и табаком.
— Бля-я-я… — простонал тихонечко Генджи. — Что с людьми любовь-то творит!
— Я бы даже сказал — вытворяет, — ответил Идзаки. — Эх, какой мужик пропал! Все, испортила Рука нашего Серидзаву, будет теперь ходить вылизанный, выбритый, начищенный, причесанный — чисто пидорас.
Генджи посмотрел на Идзаки. Идзаки посмотрел на Генджи. Генджи многозначительно почесал задницу и глянул на член Идзаки, потом поднял глаза.
— И это говорит чувак, который только что отымел другого чувака, — ехидно заметил он. Идзаки фыркнул, а про себя не без удовольствия отметил, что Генджи все-таки начал раскрепощаться — еще неделю назад он вряд ли стал бы шутить подобным образом.
Они снова уставились в окно. И тут Серидзава, ведущий себя до этого момента на удивление прилично, вдруг резко нырнул в сторону и вниз, забыв при этом отцепиться от Руки, и потянул ее за собой. Отработанным четким движением цапли, хватающей зазевавшуюся лягушку, он быстро что-то поднял с земли и потащил в рот, потом опомнился и протянул Руке, угощая. Вернее, попытался. Но Рука не менее четким и отработанным движением — видимо, не в первый раз, — шлепнула его по руке и выбила кусочек чего-то явно съестного.
— Тамао, сколько тебе раз говорить, чтобы ты не таскал в рот с земли всякую гадость, ну что ты как маленький! — донесся до окна ее возмущенный голос.
— Привычка, — смущенно пожал плечами Серидзава, хлопая ресницами и счастливо улыбаясь.
На этот раз до них все-таки донеслось из окна на третьем этаже несдерживаемое гиенье ржание.
