Трагикомедия положений в виде оперы и пьесы в одном лице

Доктор Вениамин Самуилович Рубинштейн был вполне успешным психиатром. Раз в год он (а при удачном сложении обстоятельств и несколько раз) публиковался в уважаемых медицинских журналах, имел стабильную работу и клиентуру, некое уважение в научном и медицинском кругу, потихоньку писал монографию. Откровенно говоря (и только по секрету самому себе), доктор Рубинштейн не был особо хорошим и талантливым психиатром, скорее по выученным шаблонам действовал. Но шаблоны любили в правоохранительных органах, вот и периодически нанимали его, а это, в свою очередь, давало плюс к репутации и месту в негласной, но очень жёсткой иерархии среди коллег. В общем, устроился доктор Рубинштейн очень хорошо и был всем доволен. А потом случился Сергей Разумовский. После доктор Рубинштейн долго и с умным видом рассуждал, что это не он не распознал серьёзное психическое заболевание, и не он виноват в побеге преступника — а виноваты те, кто занимался пациентом до него, виновата администрация и странный подход к содержанию заключённого. В СИЗО и в тюрьмах содержались, в конце концов, условно здоровые люди, которым требовалась лишь небольшая корректировка или дежурное обследование. Всех же душевнобольных, тем более до такой степени, должны были отправлять в психиатрические лечебницы на принудительное лечение. Однако то ли произошла путаница, то ли никто не хотел разбираться, но в итоге перед доктором Рубинштейном оказался внешне вполне нормальный человек, но по правде абсолютный псих и даже, если не побояться этого слова, невменяемый. Таких должны держать на лекарствах и под постоянным наблюдением, а не позволять гулять по СИЗО как им вздумается! И сессии с психиатром тоже должны быть под наблюдением. И в смирительной рубашке. И предупреждать самого психиатра тоже, между прочим, надо! Что удивительно, ни один из этих доводов позже опровергнут не был, да и виноватым никто Вениамина не выставлял, наоборот, оплачиваемый отпуск дали, даже с путёвкой в санаторий. И доктор Рубинштейн бы с радостью покончил с этой историей (разве что написал бы статью, посвящённую синдрому Разумовского), но потом к нему привели Игоря Грома, который имел «счастье» ещё раз пересечься с Сергеем Разумовским, но уже далеко не на своих условиях. Гром все сеансы психотерапии строил из себя сурового крепкого орешка, лишь грустно вздыхал о Юле, пускал скупую мужскую слезу, и Вениамину почему-то казалось, что он тайком посматривает на себя в отражении полированной таблички — достаточно ли слеза эта была скупой и мужественной. Это оказался первый, но далеко не последний раз, когда доктор Рубинштейн с отчётливой ясностью почувствовал, что является зрителем некой драматической постановки. Только оркестра и занавеса не хватало. Потом это ощущение только усиливалось, да и сам доктор уже специально думал о происходящем как о пьесе — иначе и свихнуться легко. После Грома к нему пришла некая Александра Филипенко — тоже жертва Разумовского. Она не плакала, как многие барышни, скорее, кричала, и руки у неё дёргались, словно она еле сдерживалась, чтобы не начать кидаться предметами. Вениамин на всякий случай отодвинул подальше стеклянную наградную статуэтку общества психиатров. — А он, представляете?! Нет,представляете?! Какой козёл! Ладно, он хотел мною пожертвовать, чтобы всех спасти, это я могу понять — одна жизнь и все жизни. Но как же он кричал, когда «жертвой» оказывалась, не я, а! Как умолял этого маньяка спасти Юлю, а не меня! Не стеснялся прямо! Так орал «не-е-е-е-ет!» — у Саши впервые за вечер прорезался тонкий голосок, когда она пародировала крик Игоря Грома. — Ради меня бы так не орал, сука! А я думала, мы друзья! Гад, а? Вот же мужики козлы — одни сиськи им важны! Доктору Рубинштейну оставалось лишь кивать, мол, да, козёл, гад, сука, козлы, сиськи. И слова было негде вставить. Что у нас там? На сцене третье действие? Главный злодей представлен, главный герой тоже картинно построил из себя крутого мужика и горе — время представления второстепенных героев для более полного раскрытия главного? Сюда бы ещё красное освещение, наверное, да мажорные и стакатные ноты от оркестра… После был новый напарник Игоря Грома. Его Разумовский лично не трогал, зато Евгений был крайне возмущён поступками Грома: его неуравновешенностью, излишним напором, переходящим рамки дозволенного. Также он жаловался на то, что Игорь, судя по всему, начал верить то во всякие оккультные бредни очередных маньяков, то вообще с воздухом начинал разговаривать, умоляя, оставить то его в покое, то некую Юлю. Ага, всё ещё Юля. Перед мысленным взором доктора Рубинштейна появился на заднем плане сцены хрустальный гроб с рыжей девушкой — некий основной объект, вокруг которого вертится большая часть пьесы. Ну или хотя бы первый акт, не считая вступления. Гроб должен быть немного в тени, мол, прошлое, но искусно подсвечиваться по граням, чтобы цеплял взгляд. А дальше вообще пьеса превратилась то ли в комедию, то ли в оперу. Без пения, но с таким же уровнем фарса и «реализма». На приём завалился некий не менее суровый мужик, чем Игорь. Представился Олегом. И прежде, чем доктор Рубинштейн спросил, с чего этот некий Олег решил, что в расписании есть окно для него, и что он, вообще-то психиатр, а не психотерапевт, Олег начал вываливать свою часть истории. Рассказал в красках и про гада Разумовского, и про предательство, и про жизнь свою… — Понимаете доктор, мы же с ним в одном детдоме росли! Я ему карандаши воровал! Готовил этой свинье неблагодарной! Загнулся бы он на одних дошираках, а я готовил! И свитера зимой заставлял надевать! А он меня вот так!.. Я ж его из тюрьмы вытащил! Ну ладно, из СИЗО, но неважно! Такого клиента потерял ради этого, а он на меня сначала ошейник, а потом стрелять начал! Нет, ну я-то с бронежилетом не расстаюсь, но сам факт! Мы же в детдоме одном… — пошло по третьему кругу. Нет, точно опера. Детдом и карандаши были припевом в «Арии Волка». Не хватало только затемнения сцены и одинокого луча прожектора, для проникновенного вида. А оркестр, небось, чередовал бы минорные и мажорные мотивы. Грустная медленная мелодия для основного повествования, а на «припеве» резкие громкие ноты. Доктор Рубинштейн мысленно сделал себе пометку, что если эта работа его окончательно доканает, то он сможет заработать на постановке оперы по мотивам. Олег тоже, кстати, пустил скупую мужскую слезу, точно так же посматривая на своё отражение в табличке. Ещё раз вздохнул про детдом, а потом ушёл за кулисы… тьфу, за дверь, конечно же. И кстати, а что они все к нему идут? Неужели кто в интернете объявил, что доктор Рубинштейн принимает всех, как-либо связанных с Игорем Громом и Сергеем Разумовским? Если такой шутник и есть, то Вениамин ещё не решил, что делать с ним, если найдётся — поблагодарить за такое прекрасное представление или настучать по голове за потрёпанные нервы. Когда же в кабинете объявился Сергей Разумовский собственный персоной, Вениамин даже не удивился. На сцене театра и не такое случается. Тем более в опере. Тем более в комедии положений. Есть ли такой термин, Вениамин, кстати, не знал, но если нет, то можно будет приписать его изобретение себе. Вместе с постановкой оперы. И вообще, тут, наверное, сейчас будет главная сцена, кульминация, так сказать. Интересно, а в конце они все вместе соберутся, чтобы обсудить всё на свете? Ну и поклон надо же зрителям отвесить… — Вот что они все такие неблагодарные, а? — спрашивал Сергей, словно и не ожидая ответа. Ага, а это ария-монолог — риторические вопросы к вселенной. — Злодеем меня считают, а я же ради лучшего мира старался! Ну да, занесло меня немного, признаюсь, а ещё эти личности в голове… Только мы двое научились жить в симбиозе, так ещё какая-то херня в плаще пришла, место требует! Вот и психанул немножко, с кем не бывает? Но нельзя же было меня в тюрьму! Я же творческая личность! Художника каждый обидеть может, — Сергей сокрушённо покачал головой. Сюда бы музыкальный проигрыш для того, чтобы зрители прониклись моментом. — А я-то тебе что сделал? — на сцене, тьфу, в кабинете вдруг появился Олег. Ага, точно, кульминация. Может, всё же, в этом представлении Вениамин неправильно распределил роль героев и злодеев? Другая сторона истории, так сказать. Какая интересная интерпретация, не так ли? — Олежек, ну занесло меня! — Сергей экспрессивно взмахнул руками, словно ещё чуть-чуть — и в пляс бы пустился. Была бы тогда и балетная составляющая. — Но мы договорились! Мы больше не будем! — Я же верил тебе! Мы в одном детдоме росли! — о, как интересно, в дуэт вплеталась часть арии. — Волчик, ну я же знал, что ты всегда бронежилет носишь! И я скучал по тебе! И мне плохо было без тебя! — Желудок крутило после фастфуда? — Да! Нет! То есть, в том числе! — И это всё, что ты можешь сказать? — Док, ну посоветуйте что-нибудь! — внезапно обратил на него внимание Сергей. Так, спокойно, это просто та часть представления, где зрителям дают со сцены иллюзию влияния на ход событий постановки. Чаще это для детских утренников характерно, конечно, но… — Сходите к семейному психотерапевту, — буркнул первое, что пришло ему в голову, доктор Рубинштейн. Олег и Сергей переглянулись, а потом оба ушли за кулисы, ну, то есть вышли из кабинета. Вениамин вытер пот со лба. Ну и пьеса-тире-опера… Прямо дух вышибает. И как бы заманчиво ни было посмотреть продолжение, семейный психотерапевт — куда более удачное решение, чем если бы эти двое решили помириться, вместе убив одного крайне впечатлённого психиатра.