Сквозь пыль пройденных дорог

Всё было куда сложнее, чем казалось с первого, рассеянного и неясного, взгляда. На Пустошах, казалось, не было никого, кто не знал бы Странника. Лихолесскому принцу оставалось лишь гадать, почему у дунэдайн о нём отзываются с таким почтением и печалью, — потому что стоило попытаться копнуть глубже — и без того не слишком разговорчивый собеседник замолкал, с подозрением и даже опаской глядя на чрезмерно любознательного синда. В такие моменты Леголас прекращал разговор, обещая себе попытать счастья в следующий раз. Имя его — настоящее, свободное от многочисленных прозвищ — так и осталось загадкой. Сын Трандуила понимал, что сдаться значило отказаться от своей цели; ему по-прежнему не хватало душевных сил вернуться домой, а бессмысленные скитания никогда бы не привели ни к чему хорошему. И он искал, продолжая двигаться вперёд — потому что только это могло его спасти; искал — в холодном тумане, льнущем к земле, прошитом первыми утренними лучами; в гулкой и свободной пустоте степей, где воздух не парил, а лился, чистый и ледяной; в северных рощах, подпирающих серо-голубой беспокойный небосвод колоннадами сосен, и в чащобах, где ковёр из опавших листьев глушил и смягчал голос ветра, метавшегося между склонёнными стволами. Искал и на тропках, едва заметных в мерцающих серых сумерках, и в придорожных трактирах, наполненных глухим перестуком тарелок и кружек, табачным дымом и вечно усталыми голосами. Искал и под звёздным и лунным светом, ярким, пронзительным, когда тело не желало отдыха, а душа звала всё дальше. Но разве возможно это было — выследить следопыта? И в конечном итоге, уже много лет спустя, когда за длинными разговорами воспоминания перебирались, как полузабытые сувениры, Леголас пришёл к выводу, что Странник сам нашёл его. Как будто знал, что в определённый момент, когда им обоим улыбнётся пока ещё неведомая и непознанная удача, кто-то окажется у него за спиной. Кто-то, кому были нужны ответы. Тогда, в первый раз, эльфийская стрела сослужила человеку хорошую службу — но он не спешил раскрывать кому бы то ни было как своё имя, так и свою душу. Принц не настаивал, зная, что дело не в нём и даже не в недоверчивости его нового знакомого. Груз когда-то нанесённых судьбой ударов и терзающих разум сомнений заставит любого воздвигнуть вокруг себя непроницаемую стену, защищающую и от боли, и от протянутой на помощь дружеской руки. Как заставил бы и Леголаса, если бы он провёл долгое время, скитаясь в одиночестве. Поэтому он некоторое время держался на расстоянии, позволяя себе то появляться, то исчезать из поля зрения проницательного Странника, но не упуская его из виду. И немало воды утекло, прежде чем между дунаданом и эльфом возникло доверие, многократно закалённое и испытанное трудностями путешествий по неприветливым землям, постепенно переросшее в крепкую и чистую дружбу. Им обоим было что скрывать, и они предпочли принять это как должное: каждый старался меньше говорить о себе и больше слушать — о другом. И их беседы — у походного костра ли, на пыльных трактах, во время недолгих остановок в маленьких поселениях, где Странника и его попутчиков всегда встречали с радостью — текли размеренно и терпеливо, без взаимных обид и упрёков в излишней скрытности. Просто потому что так должно было быть, и никак иначе. Зато многое из того, что не было высказано, можно было понять без слов, если уметь хорошо слушать. И принц Лихолесья стал всё чаще ловить себя на мысли, что учился (а может, просто вспоминал, как это делается?) безошибочно ощущать, что ему хотят сказать — и неважно, природа это была или окружавшие их люди, — ибо дунадан видел насквозь кого и что угодно, и, поскольку в этом не было никакой тайны, охотно делился этим умением. Шаг за шагом эльф восстановил в себе забытую способность по-особенному слышать и чувствовать окружающий мир, впитывая его голоса с жадностью слепого, обретшего взамен новое чувство, — и видеть себя по-особенному, немаловажной частью этого мира: способность, которую, как теперь казалось, целую вечность назад, пробудила в нём Тауриэль. «Почему ты продолжаешь приходить?» – спросил как-то человек на его родном языке, когда Леголас, как всегда, в момент наивысшей тревоги и опасности, неслышно возник рядом, словно соткавшись в тишине леса из чередующихся пятен света и теней. Он улыбнулся — тонко, почти незаметно. «Таким, как мы, нельзя путешествовать в одиночестве». «Таким, как мы?» Улыбка исчезла с лица эльфа, но глаза смотрели всё так же понимающе. «Тем, кто убегает». Вот оно, правильное слово. Убежавшие. От внутренних метаний, собственных переживаний, сомнений, безнадёжных чувств — убежавшие, чтобы вернуться, как только найдут себя снова.

***

А между тем где-то далеко сгущались тучи, и вести, которые приносил Леголас из других мест пустошей, становились всё неутешительнее, а набеги северных орков на дома и лагеря дунэдайн — всё беспощаднее и смелее. Когда нападению по воле случая подвергалась деревня, в которой они оставались на ночлег, Странник первым бросался защищать свой народ. И нередко помощь эльфа в таких случаях оказывалась бесценна; многие жизни удавалось спасти совместными усилиями, а его молодому соратнику был необходим кто-то, чтобы несколько остудить его пыл и удержать, предостеречь от опрометчивых решений. Но нет на свете неуязвимых, и дунадан не был исключением; во время боя одна из отравленных орочьих стрел пронзила его плечо. Тогда Леголас не спал всю ночь, бок о бок с людьми ведя непрерывное сражение со смертью, и не ведая, что в их руках находилась не просто чья-то жизнь, но судьба всего Средиземья. И, слава Валар, — победа оказалась за ними. – Как мне отблагодарить тебя? – выдохнул спасённый, всё ещё борясь с изнеможением и мужественно улыбаясь — через силу, но всё же улыбаясь, словно и не метался в бреду несколько часов назад, балансируя на грани света и тьмы. – Я снова обязан тебе жизнью. – Но ты не раз спасал и мою тоже, – возразил лихолесский принц и через какое-то время добавил, усмехаясь: – А если совесть не даёт тебе покоя, можешь, к примеру, назвать мне своё истинное имя — я так и не узнал его, помнишь? Он сказал это больше в шутку, чем всерьёз: за то время, пока они странствовали, эльф успел привыкнуть к тайне, почти полностью покрывавшей имя и происхождение его немногословного спутника. Однако для него, судя по всему, в сказанном не было ни капли иронии: раненый тут же посерьёзнел, наградив синда долгим, пронзительным, тяжёлым взглядом, будто спрашивая себя, стоит ли доверять ему. – В детстве меня называли Эстель, – наконец произнёс Странник, – но моё подлинное имя было иным. Арагорн... «Сын Араторна...» – одновременно с ним неслышно продолжил изумлённый Леголас. Последний отпрыск угасающего рода. Наследник Исилдура — вот кто он, вождь дунэдайн. Он прикрыл глаза, обессиленный, оставив принца Лихолесья наедине со своими мыслями. Последний фрагмент головоломки встал на своё законное место. Озарение пришло почти сразу, взметнулось в мыслях невесомым ярким вихрем: теперь стало понятно, что заставило Арагорна уйти в тень, оставив людской молве лишь загадочного Странника. В имени была сила, которой он никогда не желал. Власть, которой, думалось ему тогда, не заслуживал. Долг, способный обернуться проклятием. Сомнения, от которых захотелось отдалиться — не насовсем, лишь на короткий срок, конец которому придёт неизбежно: а достоин ли он? Сможет ли доказать это самому себе, пройдя через испытания такой жизни? Выдержит ли всю тяжесть надежд, возлагаемых на него современниками, и былого величия рода, воспетого его предками? Он так или иначе примет это на себя: здесь судьба была непреклонна и не намеревалась заключать сделок — даже если бы Арагорн оказался настолько малодушен, чего Леголас, зная его, не допускал даже в мыслях. Им обоим придётся вернуться, им обоим было только отпущено время, и решать, как им распорядиться, было их единственной привилегией. Вечно бежать — нельзя. Уже чуть позднее, выйдя за порог деревянного домика, куда немногим ранее в спешке отнесли раненого, и медленно вдыхая уже начинавший по-ночному леденеть воздух, синда вспомнил о словах отца. И, собравшись, мысленно поблагодарил его, со всей искренностью и теплотой, на которую только был способен; несмотря на то, что тот находился тогда слишком далеко, почему-то будучи уверенным, что он почувствует. Потому что Трандуил, вынужденный отпустить самое дорогое и родное ему существо, видя, как глубока его рана и зная, что попытка удержать Леголаса причинила бы ещё больший вред, принял единственно верное решение. Он указал на того, кто смог бы понять его сына. Их пути разошлись через некоторое время после того дня. Не из-за бреши, пробитой в замкнутости Арагорна, и не из-за того, что эльф посчитал выполненным некое данное ему задание — они просто стали нужны в других местах. Тревожные слухи пришли вместе с сыновьями Элронда, в то время помогавших дунэдайн выслеживать орков у подножия Мглистых гор. Но они осмелели в такой степени, что пробирались всё дальше и дальше на запад — к Ширу. Некоторые из следопытов под предводительством Эстеля тогда ушли вместе с близнецами, чтобы защитить границы мирных земель, где и не подозревали о грядущей опасности; Леголас же понял, что нужен дома — и не ошибся. Они оба знали, что обязательно увидятся снова. И эта встреча произошла, как и должна была — довольно скоро для эльфа, долгие годы спустя для человека. Доверяясь друг другу, они не ошибались никогда.

***

Они редко говорили о тех, кого оставили позади. Но иногда желание оживить свои воспоминания о них, заставить их стать ярче, огранив словами, как ограняют драгоценные камни, становилось невыносимым — и начинали звучать рассказы и песни, возрождая любимые образы, бережно хранимые где-то в дальних уголках сердца, несущие в себе и восторг, и отвагу, и боль. Арагорн, погружаясь в свои мысли, каждый раз искал глазами что-то далеко за горизонтом, где земля сходилась со звёздным небом; Леголас так же неизменно устремлял взгляд на непрерывно дрожащие, танцующие огненные языки походного костра, тянувшиеся вверх, словно пытаясь разглядеть знакомые черты в их свободной сияющей пляске. Много лет спустя, перед битвой за Хельмову Падь, когда вернувшегося вопреки всему дунадана провожали изумлёнными взглядами и радостными возгласами, лихолесский принц был едва ли не единственным, кто не выглядел удивлённым — как будто знал, предчувствовал, что друг не оставит их в такой час. Потому сохранив невредимым, по-прежнему чистым и ярким Свет Вечерней Звезды — пожалуй, самое дорогое, что было у Арагорна с собой в их походе. В день, который запомнился всем, Минас Тирит отнюдь не сразу вспыхнул рукоплесканиями, криками, огнями, цветами и смехом; лишь улыбки, полные света и радости, и взгляды с нотками печали, устремлённые на короля, что вновь обрёл корону. Однако грусть растворилась, отступила, превратилась в размытую тень, стоило лишь появиться Арвен Ундомиэль. Они с Элессаром улыбались друг другу — словно и не было тьмы, неумолимо смыкавшей смертоносный круг над всеми, чьи помыслы ещё были благородны и чисты; словно и не пришлось им нести свою любовь сквозь мрак и смятение, каждый — своим путём, но всё же вместе, неразлучёнными, несломленными. Улыбались, бросая вызов грядущим годам и безжалостному потоку самого времени, обещавшему неизбежную разлуку. Глядя на них, каждый принял в себя часть того мощного, непреодолимого света, которому ни один тёмный замысел, ничья злая воля не в силах была преградить путь. В том числе и Леголас, ощущавший себя неотъемлемой частью всего этого; необыкновенную радость и гордость приносило ему осознание того, что и он помог им, насколько мог, сберечь в огне войны их чувства — чего так и не смог сделать для самого себя. И всё же не тот это был момент, чтобы давать волю горечи и чувству вины; невозможно было, наблюдая тот великолепный миг, чувствовать себя несчастным. И в душе принца загорелся маленький огонёк надежды — пока ещё робкий, но столь же согревающий и чистый. В чём не было ни капли удивительного. Дело было не в таланте сына Араторна пробуждать в людях угаснувшее было мужество, но в том, кем он являлся по сути своей, с самого рождения. Это не был человек, приносящий надежду, нет. Это была сама воплощённая надежда.

***

Было заманчиво вновь увидеть те места, где они некогда переживали своё самое захватывающее приключение. Для друзей поездка на север стала приятным разнообразием; слишком уж приглянулась им возможность оставить ненадолго Минас Тирит, где тогда шли полным ходом работы по восстановлению города и гномы работали бок о бок с людьми, стремясь вернуть ему былую красоту. После радушного приёма в Эдорасе лес Фангорна встретил Арагорна, Леголаса, Гимли и присоединившихся к ним сыновей Элронда прохладной тишиной. От прежнего тревожно-удушливого состояния, стоявшего среди деревьев, не осталось и следа; невесомые касания свежего ветра и шелест листьев, напоминавший больше сонное бормотание, сливались в мерное дыхание, единое для всего леса, словно для живого существа. Но древняя пуща, несмотря на свой мирный настрой, была переполнена жизнью и силой времени, которую дают лишь многие прожитые века. Казалось, она отдыхала, мягкой полудрёмой наградив себя за участие в одержанной победе. Лошади вели себя так спокойно, как будто шли к собственным стойлам. Друзья обменивались неспешными фразами вполголоса, почти на грани шёпота, прочувствовав безмятежность, пропитавшую здешний воздух, и старались лишний раз не тревожить заслуженный покой деревьев. Конечно, они всё равно обратили на себя внимание — но в нём не было недоверия. Только некое дружелюбное снисхождение, с которым на гостей взирали с высоты. Иногда чудилось даже, что и лес принимает участие в беседе — беспрестанным говором листьев, у каждого дерева на свой лад, голосом ветра, тихонько насвистывавшего что-то высоко в сплетении ветвей над головой, беззвучным танцем солнечных бликов, легко проскальзывающих сквозь плотные кроны. Даже Гимли, почувствовавший бы себя гораздо привычнее в мерцающей полутьме пещер, среди звонкого постукивания металла о камень и загадочного блеска подземных сокровищ, время от времени замолкал и прислушивался, сосредоточенно хмуря брови. Остальные нередко следовали его примеру, Элрохир предупреждающе смотрел на брата, у которого на устах уже замирала готовая сорваться добродушная насмешка, а принцу Лихолесья при взгляде на них приходила на ум та, с кем улыбчивый, остроумный и порывистый Элладан наверняка мог бы сдружиться.* Они сделали привал на маленькой поляне, зажатой со всех сторон необъятными стволами и мощными корнями, местами выбивающимися из-под земли и стелющимися по ней широкими поворотами и изгибами. Затем, привязав лошадей, разделились — дунадан, вспомнивший свои навыки следопыта, взял в компанию сына Глоина, а близнецы предпочли исследовать другую часть зарослей; никто из них уж точно не боялся заблудиться. Леголасу же захотелось остаться с лесом наедине. Он ступал неспешно, бесшумно, как и подобало тому, кто в зелёных пущах чувствует себя как дома; всматривался в полумрак, вслушивался в непрерывную скрипуче-шелестящую речь деревьев, легонько касаясь ладонями прохладной коры, словно искал что-то, в чём пока не отдавал себе отчёта. В сердце постепенно прокрадывалось сладкое замирающее чувство, когда кажется, что стоишь на пороге какого-то непременно прекрасного волшебного знания, перевернувшего бы весь твой мир — знания, которое ждёт совсем рядом, за поворотом, под каким-нибудь особенно красивым и раскидистым деревом. Скорее всего, это, конечно, была ребяческая фантазия, разбуженная любимыми ощущениями, — однако предчувствия ещё никогда не обманывали эльфа. Не подвели они и на этот раз. Не было ни шороха, ни вздоха, — лишь неясная тень в уголке глаза да лёгкий, как струя воздуха, почти на грани слышимости, звук, и всё снова стало как прежде. Но Леголас насторожился, поудобнее перехватил лук левой рукой и провёл кончиками пальцев по тугой тетиве, готовясь вытянуть стрелу. Вокруг всё так же стояла тишина, но теперь сонливость улетучилась; тишина, словно кто-то за спиной не желал её нарушать; словно кто-то поблизости затаил дыхание... Леголас обернулся. И — не увидел ничего, что могло бы нарушить привычный ход жизни леса Фангорна. Ничего чужеродного и ничего неправильного. Она и не могла быть чем-то неправильным. Даже цепкий эльфийский взгляд мог бы двигаться дальше, равнодушно скользнув по ней, будто по пустому месту. В переплетении света и теней, перетекающих в ветви и стволы, в тихом зелёном сумраке только одно выдавало её присутствие — блеск широко раскрытых в немом удивлении глаз. Принц ещё мгновение стоял, поддавшись изумлению, внезапно парализовавшему тело, а потом с тихим вздохом опустил руки: ступор схлынул, уступив место куда более глубоким эмоциям. Он здесь был гостем, она — полноправной хозяйкой, таким же жителем, как и другие обитатели леса Фангорна. В окружении могучих древних деревьев-великанов её саму, замершую, неподвижную, можно было принять за дерево; старые, с изогнутыми покосившимися стволами, они, обступив её со всех сторон, качаясь, клонились, тянули к ней ветви, словно желая укрыть от опасности, заслонить прочным щитом. Так обступают вековые дубы выросшую где-нибудь на маленькой поляне, в крохотном островке света, молодую дикую яблоню с огненно-золотой листвой, принявшей на себя дыхание осени чуть раньше, чем все остальные. Порыв ветра раздул её капюшон, сбросил его, и среди плотной зелени взвилось пламя рыжих волос. Тауриэль... Дочь Леса. Где же ещё она могла найти спасение, как не в древнейшем из лесов? В месте, где каждый клочок земли пропитан историей — и историями — где энты, убаюканные древней тишиной, видят сны о былых временах, и их тягучие медленные разговоры навевают сладостное забвение и покой; где, потерявшись однажды, рискнёшь потерять себя, заплутавшим, околдованным, только если удача не улыбнётся и выход не покажется в двух шагах. Она, пожелавшая забыть прошлое вместе с болью и горем, здесь стала своей. Какое–то время Леголас всматривался в её лицо, пытаясь уловить, что изменилось, что заставило его застыть на месте, не узнавая ту, кого он любил когда-то... и не переставал любить. Как будто что-то подсказывало ему и вело — через все эти годы — к тому, чтобы встретиться вновь, как будто некое чутьё, не пожелав соглашаться с предположениями разума, сохранило остатки того сильного, непоколебимого чувства, выжигавшего малейшие признаки страха. Но ей пришлось труднее; и одиночество, жестоким грузом придавившее душу, вместе с пережитой потерей, отчаянием, от которого сердце разрывалось на части, навсегда оставило свой отпечаток, заметный по её взгляду. Прежде — открытому, смелому, дерзкому, теперь же — потемневшему, но странным образом чистому, в чём-то безумному — и мудрому. Может, для него прошло не так уж и много времени, но только не для Тауриэль. Должно быть, это была вечность. – Расскажи мне. Эти годы... Голос сел от волнения, но ей и не нужно было многого, чтобы услышать родную речь. Эллет, до этого выглядевшая так, словно не могла вспомнить его до конца, будто очнулась. Она, очевидно, ждала вопросов — но уж точно не такого, и горькое непонимание прорезалось в единственном тихом слове: – Леголас... – Даже интонации её голоса поменялись, утратили звонкость, обрели глубину. – Расскажи мне! – И он почти сразу же добавил, меняя требовательный тон на сочувственный, почти умоляющий, смягчённый тихой музыкой синдарина: – Если продолжишь молчать, станет ещё хуже. – Думаешь, ты хоть что-то понимаешь?.. – послышался гневный ответ. Тауриэль повысила голос, и деревья зашептались громче, встревоженные. – Я знаю. Эльфийка, собравшаяся было ответить резко, остановилась. Отчаяние, страх, всё то, что ей пришлось пережить, оставшись наедине с собой, весь запал, с которым раненый зверь отгоняет от себя всех без разбору, — всё это разбилось в одно мгновение, встретившись с волной светлой печали, нежности и сострадания, отразившиеся на лице того, кто никогда бы её не оставил, будь его воля. Тауриэль опустила голову, чуть отвернувшись. Когда принц смотрел на неё так, ей никогда не хватало смелости взглянуть ему в глаза. – Я знаю, – повторил Леголас, так тихо, что, казалось, и воздух мог его услышать. Она медленно, нерешительно, словно сомневаясь, выдержит ли, повернулась к нему вновь. Преграда, которую они воздвигли между собой ещё очень давно, не оправдала своей иллюзорной прочности; она не разрушилась — растаяла. Теперь он мог видеть, что на самом деле царило у неё в душе по истечении лет: остатки смятения, горечь — и бесконечную усталость. Расстояние, казавшееся огромным, заняло три лёгких шага — и она позволила обнять себя, бережно коснувшись волос; принцу показалось на мгновение, что он держит в руках самое хрупкое и мимолётное, что только могло существовать на этой земле; что ещё мгновение, и она снова исчезнет, испарится, будто её здесь и не было; что это просто видение, нагнанное усыпляющими сказаниями пущи. Но наваждение ушло, как только синда почувствовал что-то горячее на щеке, и он только крепче прижал её к себе. Тауриэль торопливо наклонила голову, зарывшись лицом в светлые волосы, чтобы не дать ему увидеть своих слёз. Леголас не вымолвил ни слова — всё, что было нужно, они уже сказали друг другу. Они ещё долго стояли так, почти не шевелясь; их можно было бы принять за каменные статуи, если бы не еле заметные движения рук принца, когда он время от времени начинал ласково перебирать рыжие пряди. В один миг удалось выразить то, что стало бы слишком тусклым и неточным, обретя словесную форму; она просила прощения за невольно причинённую боль, поддержки, которую так долго отвергала; он же обещал защиту — заверяя, что на этот раз не уйдёт никогда, ни за что. И никогда не замолкающий лес вокруг них слегка умерил свои многочисленные голоса, словно этот момент имел и для него огромное, неоспоримое значение — как и для следопыта, привычно слившегося с тенями, наблюдавшего за воссоединением двух через многое прошедших сердец с тёплой задумчивой улыбкой. Слишком уж много знакомых черт чудились ему в тех двоих, кого испытания научили самому главному, что дунадан когда-либо усвоил и запомнил в своей жизни. Главное — не терять надежды.