Пятна

Швеция видит мир как скопление цветных пятен. Он не различает ни лица, ни контуры, и горизонт спрятан за разноцветными кляксами. Швеция может отличить человека от радуги – очевидно, что люди теплее.  Бервальд никогда не говорит первым, потому что он никогда не уверен, что это телесное пятно: а) собирается говорить с ним; б) не враг ему; в) действительно человек. Финляндия понимает, что они смотрят на мир по-разному, раньше остальных. Он об этом и говорит Швеции:  — Мы видим мир по-разному. — Все вид'т мир по-разн'му.  Он уже понимает, что мировоззрение у всех отличается. С ранних лет он умеет ценить особенности людей и интересуется разными мнениями.  — Я не это имел в виду, — качает головой Тино. Он обычно говорит, что думает, и ничуть не стыдится своих слов.  Швеция ждёт продолжения, но Дания забирает Финляндию на какую-то работу по дому. Бервальд огорчается и впервые думает о том, что ему здесь больше не нравится.  Вернувшись, Финляндия протягивает Швеции что-то синее — что-то, напоминающее китель Норвегии. Бервальд, привыкший к грубой ткани под пальцами от такого цвета, хватает синий неаккуратно, чуть сминая. Ткань не чувствуется; ощущается что-то нежное, ранимое, близкое к понятию чего-то живого.  — Это был венок из ранних васильков, — сокрушённо говорит Тино. — Я всё р'шу.  Финляндия тяжело вздыхает: его опять не так поняли.  — Любой другой смог бы отличить цветы от ткани, — терпеливо объясняет он. — С твоим зрением что-то не так.  Швеция пожимает плечами. Мир, который он видит, достаточно ему подходит.  — Я найду лекарство от этого, — обещает Тино. — Н' б'спокойся, — Бервальд тянет руку, чтобы погладить Финляндию по волосам, но промахивается и хмурится.  Ему бы очень хотелось, чтобы он смог прикоснуться с первого раза.  Война для Швеции — красно-чёрное пятно, цветное танго смерти и боли, приносящее разрушение. На войне всегда горячо, будто бы солнце становится ближе. Бервальд ненавидит такое время, но в то же время не может не гордиться очередной войной. Руки Финляндии иногда тёплые — в нём много от солнца.  Руки Финляндии чаще холодные — в нём больше от севера. Он самое болезненное солнце, которое есть в жизни Швеции, и Бервальд ненавидит войну именно за то, что может его потерять.  В тридцать девятом году Россия обнимает Финляндию — знаменитые медвежьи объятия, от которых часто бывают переломы и редко — улыбки. Он заставляет его молчать и грубо прижимает к стене.  Швеция стоит совсем недалеко и беспомощно озирается: он чувствует, что рядом что-то не так. Ему слышится какая-то борьба, но нет криков о помощи, поэтому он решает, что ничего страшного на самом деле и не происходит, просто его сверхзабота сыграла злую шутку. И всё-таки Швеция зовёт: — Тино?..  Если его услышит кто-то, кроме Финляндии, то сочтёт, что зовут ребёнка. Бервальд давно относился к нему с гораздо большей любовью, чем та, которая возможна к детям.  Финляндия хочет позвать на помощь или сказать, что всё в порядке, — эти две фразы равносильны, — но Россия бьёт его под дых. А потом ещё. И ещё раз. Он продолжает до тех пор, пока Финляндия не сообщает — одними губами, чтобы Швеция не услышал, — что согласен отдать свои территории.  Россия улыбается, дружески хлопает Тино по плечу и уходит. Финляндия падает на колени и царапает землю. Смотрит на Швецию, который стоит спиной к нему и пытается что-то разглядеть. Тино пытается понять, испытывает ли он к нему хоть каплю ненависти за то, что Бервальд был так близко — и ничем не помог. Финляндия дышит через раз. Никакой ненависти — абсолютно никакой, ни к единому живому существу. Душа Тино — белая ледяная пустыня, слепящая глаза своим горизонтом, в которой можно увидеть, как замирают-замерзают секунды и разбиваются о прочнейший лёд. В этой пустыне слишком легко потеряться и самому стать льдом, поэтому Тино отчаянно пытается найти хоть какой-нибудь указатель, свою Полярную звезду, чтобы вывела его туда, где достаточно тепло, чтобы шевелить пальцами. Он чувствует это тепло у Швеции. Финляндия ползёт к нему — встать с колен он просто не в состоянии — и не говорит ни слова. Швеция чувствует приблизившегося Тино, непонимающе хмурится, но, вдруг осознав, что не так, опускается на колени тоже. Протягивает руку — едва-едва касается пальцами шеи. Финляндия шипит. Швеция чувствует запах крови и боли и коротко спрашивает: — Кто? Но Тино молчит. Шведские начальники никогда не объявят войну СССР — нет никакого смысла в том, чтобы Бервальд изводил себя упущенными возможностями. У Финляндии кружится голова, когда он утыкается в плечо Швеции. Тот никогда не прикасался к нему без разрешения, что привело к тому, что Тино перестал его бояться — совсем. Швеция несёт его на руках в свой дом. Монотонно обрабатывает раны и не говорит ни слова. Он ненавидит себя за двоих: за Финляндию, который на это не способен, и за себя, который подписывает себе раз за разом смертные приговоры. Он готов выгореть дотла, если это поможет Тино, но он не может выразить это словами. Мир растекается совершенно; в последнее время пятна наползают друг на друга совсем нагло, но Швеция умеет сосредотачиваться, отчего выглядит ещё суровее, чем раньше. Финляндия проводит в полуобморочном состоянии несколько дней. Швеция от него не отходит и даже не пытается различать лица возможных посетителей — нет никакого смысла. — Солнце какое-то яркое, — бормочет Тино однажды. Швеция замирает. Финляндия не открывает глаза, но чувствует тепло самой близкой звезды. Он однажды пробовал прожить совсем ничего не видя, но его хватило не больше, чем на час существования с закрытыми глазами. — У с'лнца не на всех хв'тает лучей, — отзывается Бервальд, и Финляндия чувствует: на Швецию не хватает. В комнате повисает молчание: Швеция хочет упасть к ногам Тино и бесконечно извиняться, Финляндия хочет прижаться к нему и попросить, чтобы Бервальд не отпускал его дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Ни один не шевелится: слишком они уважают свободу друг друга и ещё смеют бояться, что ни черта их чувства не взаимны, а всё то, что было — это от кислородного голодания. — Иди ко мне, — всё-таки просит Финляндия и двигается. Кровати в шведском доме все широкие. Швеция слушается, ложится рядом. Осторожно находит пальцы Тино и чуть сжимает их, будто хочет в одном жесте выразить невыразимое 'я с тобой, что бы ни случилось, я рядом'. Финляндия утыкается в его плечо. Они ничего не говорят: здесь, на севере, вообще не принято много говорить. Пятна перестают наплывать друг на друга и снова превращаются в подобие силуэтов. Сейчас весь мир сужается до белого пятна потолка. Финляндии хорошо, до одури хорошо, когда Швеция его целует, не задумываясь о последствиях и, может быть, впервые в своей жизни следуя за наитием, а не практическим расчётом. Бервальду тоже нестерпимо хорошо: он чувствует, что Тино всё меньше принадлежит северу и всё больше — ему. Арктика, обещавшая ледяными клыками разорвать их души в клочья, вдруг отступает.