Далеко-далёко.

Хочу, чтобы люди, Которых я люблю, После смерти Превратились В побеги полыни. (с.) птицами

Петра хорошая девочка. Мамина, папина радость, божья милость. Красавица - точно солнце, блуждающее в поле среди высоких колосьев пшеницы. Умница - в школе никого лучше не было; читала много, была физически крепка, со всеми вокруг предельно мила. Мать целовала её в золотую макушку, по волосам шелковистым гладила. Говорила, какая девочка у неё славная, лучшая, самая-самая прекрасная. Знала мама, что если где-то в поднебесье кто-то есть, то сидит там сейчас и очами своим на дочку её глядит. Держа в своей широкой, мозолистой руке тонкую ладошку дочери, отец явственно, словно картину маслом, видел пред собой его крохотную девочку уже взрослой девушкой. Красивой, как фарфоровая статуэтка, изящной. Он, конечно, рад был, что его принцесса-дочь вырастет такой королевишной, но точно знал: всех званых да незваных принцев будет посылать прочь, далеко-далёко. Когда ей исполнилось одиннадцать, Петра впервые увидела их. Будто ураган в далёких горах, ветер, несущий разгром, пронеслись мимо неё всадники, окрылённые плащами зелёными. Смотрела она на них, щуря глаза, ощущая где-то в самой глубине своего сердца, что всё это не просто так. Недаром, ох, недаром узрела она Легион Разведки именно в свой день рождения. Недаром сердце так бешено стучало, словно птенец, запертый в златой клетке. Явственно знала Петра, что если мать пожурит, то отец точно накричит, а может, и дома запрёт. Говорить про Разведку равно греху. Шли туда только глупцы да безумцы. Она точно знала: видела их, идущих за Врата, смотрела в тусклые глаза. Но не пугало Петру ни наказание, возможное со стороны родителей, ни разговоры, что царили за спинами, покрытыми изумрудными плащами, ни смерть. В последней, правда, была особая тоска. Умереть, конечно, очень страшно. Но Петра, немного подумав, решила, что страшнее сидеть, сложа руки, будто кукла тряпичная. Страшнее смерти лишь жизнь в загоне. Она папина принцесса, но в клетке жить не намерена. Смерть страшна. Свобода выше всякого страха. Ведь далеко-далёко, там, где зелёные луга, увенчанные цветами; там, где птицы взлетают ввысь к небу ясному, пахнет свободой и так отчаянно хочется жить. Петра никогда не покидала пределов Розы. Никогда не видела ничего, кроме серых домов да красных, как маки, крыш. Но, пожалев отца и мать, девочка решила, что скажет им всё, но потом. Потом. Тринадцать ей стукнуло совсем недавно. Петра становится краше с каждым днём, родители не нарадуются. Если повезёт, дочка уедет в столицу, найдёт там хорошую работу, замуж выйдет, деток здоровых родит... Будет, будет всё, но не сейчас. Сейчас Петре лишь тринадцать, она - дикая кошка, носится с утра до ночи по городу, дурачится. Здоровая, крепкая, сильная. Впереди у неё раздольное поле, названное жизнью, полное радости, счастья и любви. Родители точно знают. Когда Петра увидела его впервые, ей не было и пятнадцати. И это было явно сном. Нет, не может сердце так отчаянно биться, не может солнце так ярко сиять наяву. Изучая взором его причудливо выстриженную голову, она точно поняла: пора. Мать, правда, покачала головой. Отец же лишь крепче обнял её. Не было ни крика, кулаки не били стол. Утром учитель из школы приходил к ним в дом, говорил, что лучше Петры ученицы нет, говорил, что у неё чудесные перспективы. Вот Петра разбила все эти лихие перспективы вдребезги и стала кадетом. В строю она самая низкая. Приходится подниматься на цыпочки. Шадис подходит к ней, наклоняется и, слегка нахмурившись, спрашивает имя. — Петра Рал, сэр. — Какого чёрта ты тут забыла, дура? — Хочу вступить в Разведку, сэр. По строю, как по реке, волной проносится шёпот. Шадис смеётся раскатистым смехом и мысленно машет рукой. Уверен: завтра этой девчонки уже не будет. Волосы у Петры цвета осенней листвы. Когда она стрижёт их, то они падают на каменный пол, точно эти самые листья. В семнадцать лет Рал напоминает боевой клинок, она остра на язык, умна, янтарные глаза сверкают, точно сталь в лучах солнца. Шадис понять не может, как эта хрупкая девочка, может быть лучшей в выпуске. Как она может этими тонкими, как стебельки цветов, руками держать оружие. Он ухмыляется, проходя мимо неё в последний день занятий. Первая вылазка - самая страшная. Петра сжимает поводья так, что белеют костяшки пальцев. Во рту сухо, нечем дышать. Золотые волосы командора сияют ярче полуденного солнца. Петра смотрит на него, и где-то внутри неё рождается вера. Да-да, она верно сделала. Верно-верно, что пришла сюда. Теперь главное - остаться в живых. Сердце замирает, когда она проносится под Вратами, откинув голову назад: те далёкие луга из её снов теперь станут явью. Небо за Стеной сапфировое, облака белые, как самое дорогое кружево. И пахнет иначе - свободой. Могучая рука проносится мимо неё, заставляя сильнее вжиматься в седло. Петра вскрикивает, закрывая глаза. Звенит сталь, на её щеки брызгает раскалённая кровь. — Если решила бояться, можешь вернуться домой. Она открывает глаза и видит его, скачущего рядом. Нет, бояться нельзя. Петра - лучшая, всегда такой была и будет. И он должен знать это. На второго, идущего на неё, титана она нападает, крепко сжав зубы. Это номер один. Петра заранее знает, что таких будет много. И однажды, далеко-далёко, там, где он будет стоять среди побеждённых монстров, он осознает, как она сильна. Петра в это верит. А вера - это очень много. Папа встречает её каждый раз, каждый чёртов раз, когда она возвращается с вылазки. Помогает слезть с коня, обнимает и целует в макушку. Его девочка утыкается ему в широкую грудь, выдыхает. Сколько же он спал, раз дочка уже не принцесса, а воин бравый? План "будь отважна, несмотря ни на что" помогает. Не проходит и полугода после той, первой, вылазки, и Смит подписывает приказ о переводе её в особый отряд. Петра заходит к нему в кабинет, вытягиваясь по струнке и отдавая честь. — Рядовая Рал прибыла, сэр! Он не поднимает глаз, продолжает тщательно мешать чай. — Какие будут приказы, сэр? Алюминиевая ложка бьётся о край фарфоровой чашки. — Для начала избавь меня от пресловутого "сэр". Заебало. Леви, наконец, поднимает глаза и смотрит на неё. Петра помнит: она вступила в Разведку ради свободы, бескрайних лугов, ясного неба, и, конечно, него. Работа под началом капрала не особо и радостна. Петра учится понимать его с полуслова, выражаться по-военному кратко, заваривать самый вкусный чай. Иногда он коротко хвалит её, иногда чай они пьют вместе. Петра скептически отнеслась к тому, что к ним пристроили этого мелкого, полу-титана. Она боится, что он может вырваться, навредить её отряду. А что ужаснее - капралу. Петра-то знает, знает лучше прочих, что капрал - простой человек, озлобленный, недовольный, колкий, но живой, а значит, по-людски смертный. Она ходит вокруг Эрена, принюхивается, как кошка. Новичок - совсем мальчишка, вон как вздрагивает, видя капрала. Петра облегчённо выдыхает. Всё хорошо. На выходных мать зовёт её назад, домой. Пока варится суп, мама спрашивает про службу, про отряд, про мальчиков. Петра краснеет. — Мам, ну что ты, какие мальчики. Ничего такого. Затем просит взять немного фруктов, чтобы угостить ребят. Капрал любит груши. Перед очередным походом за Стены Петра приходит к нему в кабинет, молча запирая дверь. Ей кажется, что тот далёкий луг из её светлых снов существует здесь, в крошечном кабинете капрала. — Леви, мы можем поговорить? Его имя, произнесённое её губами, звучит совсем иначе. Будто что-то царапает сердце. Он смотрит на неё, слегка наклонив голову. — Я хотела... — щёки вмиг становятся пунцовыми. — Хотела... — Не замечал прежде, что ты страдаешь заиканием, — бросает капрал. Петра вскидывает голову вверх, в глазах блестит что-то, напоминающее лучи закатного солнца. — Мы могли бы... эм... сходить куда-то после этой вылазки? На обычно спокойном лице капрала возникает тень удивления. Он усмехается. — На свидание зовёшь меня, рядовая Рал? Петра кивает, а потом, словно опомнившись, качает головой. Ей девятнадцать, хватит уже держать себя в клетке. — Ладно-ладно, - вздыхает капрал. Петра выходит из его кабинета, и, захлопнув дверь, прижимается к ней спиной. Вдох-выдох. Живее всех живых. Леви слышит, как она радостно хихикает. Если есть в его жизни свет - то это рыжеватые волосы этой девчонки. Сей мрак, этот гнилой мирок, покрытый плесенью да зловонием, как дыхание титана, может рассеяться - и совсем скоро. Пусть только лишь для него. Возможно, он даже спасён. "Вначале будет сложно", - думает Петра. Леви хмурый, слишком закрытый. Но она, отчаянно терпеливая, готова ждать, сколько понадобится. С его брони будет снимать слои, не торопясь. Однажды Леви проснётся и она перестанет быть для него боевым товарищем или просто той, с кем можно выпить чай и поговорить. Пусть она не выросла королевной, как мечтал отец, и не будет красивых платьев, как представляла мать. Главное: Петра обретёт покой и радость рядом с тем, кого коснулись боги. ...Спустя четыре дня Лес поцелует Петру как покойницу в лоб.