Возвращайся

Размытые очертания комнаты и предметов в ней. Кажется, он у себя дома. Но вместе с тем ощущается какая-то тревога, ужас, до боли сжимающий горло. Брагинский идет вперёд, минует коридор. Тело посреди темной гостиной… Брызги крови на полу, стенах, мебели… Темный силуэт на окне… И Иван, вскрикнув, вскакивает на постели, широко раскрыв глаза. Он лежит в своей кровати, разметавшись на ней до такой степени, что простыни были скомканы и лежали где-то с краю. Частое дыхание и пот, градом стекающий по лбу, отнюдь не радовали Россию. Он немного приподнялся и с тихим стоном осмотрел спальню. Ни тела, ни красных капель, ни бардака, ни даже разгромленных шкафов с разбитым стеклом, которое поблескивало на ковре, подобно песочку на солнце. Он у себя. Он в безопасности. Стараясь сдержать в себе крик, полный отчаяния и усталости, Иван повалился обратно на мягкие подушки, совершенно без сил. Вот он спал, отдыхал после напряженных переговоров — и вот он проснулся, а уже чувствует себя выжатым, как лимон. Хорошо, что в комнате установлен кондиционер — ему срочно нужен прохладный воздух или хотя бы стакан воды. Брагинский с трудом протягивает немного затекшую руку к тумбочке, берет с неё пульт и тот издает тихий писк. Наконец-то, слабое дуновение… Россия понимает, как ему надоели эти нескончаемые кошмары, всегда одни и те же, повторяющиеся бесконечное количество раз. Конечно, вполне возможно, что это Артур наслал на него какое-нибудь заклятие, чтобы не дать спокойно жить. Но нельзя же до такой степени издеваться. Хотя со скверным характером Керкленда это — явно ещё цветочки. Спальня погружена в полумрак. Почти рядом с дверью стоит черный шкаф современного стиля. Русский не сразу решил перебраться из своей избушки в нормальное жилище, поэтому обстановка с высокими технологиями для него пока не слишком привычна. Иногда он забывает, где какие вещи лежат на кухне. Иногда может не притрагиваться к еде сутками, всерьез увлеченный работой, которой практически ежедневно заваливал его Владимир Владимирович. Надо сказать, и самому Президенту сейчас нелегко, и Иван его прекрасно понимает, поэтому не жалуется. Какой у них есть выбор в этой ситуации? Только сражаться… Из всего света горит только торшер, но и он настолько яркий для России, что тот жмурится как котенок и отворачивается, ворча. По всей спальне, даже на полках, распиханы пока ещё не распакованные коробки с приклеенными на них надписанными листками. Когда убирать весь этот бардак — Иван не знает. Впрочем, зачем? Они придают особенную атмосферу этому месту? Тем более что за узким окном, из которого видна лишь кирпичная стена противоположного дома, идет ливень. Осень в Москве выдалась особенно дождливой в этом году. И данное обстоятельство нисколько не утешает. Откроешь всё настежь — продует. Закроешь — будешь сидеть в духоте, в которой спасает только кондиционер, который недавно умудрился сломаться. Починили всё-таки, слава Богу… Русский зевает и смотрит на часы, висящие над дверью. Сфокусироваться на них не удается и он оставляет это занятие, вольготно развалившись на кровати. Фрагменты из ночного кошмара до сих пор мелькают перед глазами, как быстро сменяющиеся кадры фильма, который поставили на высокую прокрутку. В горле совсем пересохло, но дикая лень не позволяет Брагинскому пойти на кухню, из которой уже доносится слабый аромат чего-то вкусного. Иван прикрывает веки. В общем-то ему не так важно, какой сегодня день недели, есть ли праздники, даже самые неважные, какая погода за окном… Всё это проза. Скучная проза, как зовет Россия повседневность. Командировок ему не дадут ближайшие недели две, поэтому можно полностью расслабиться, утопая в мягком матрасе и шелковых подушках, которые пахнут лавандой — Франциск при их последней встрече отдал маленький мешочек, посоветовав положить его где-нибудь у себя — и будет прекрасный аромат. Однако Брагинский лишь чихал и кашлял. Он не привык к такому благоуханию. Сон постепенно снова накрывает его… Тело посреди темной гостиной… Брызги крови на полу, стенах, мебели… Темный силуэт на окне… — Нет! Не надо, прошу! — Иван? Иван! Его резко трясут за плечи, вынуждая, наконец, открыть глаза снова и вглядеться в обеспокоенное лицо, пока размытое, но уже узнаваемое. Этому сопутствовал и запах парфюма — такие древесно-пряные нотки есть лишь у одного человека. Людвиг тревожно смотрит на него, легонько, насколько может, хлопая по щекам. Брагинского трясет, по щекам катятся слёзы от внезапного осознания того факта, что Германия наверняка видел все эти метания по постели, крики, мольбы о пощаде. Байльшмидт-младший молчит, однако немного алеющие щеки и дрожь в пальцах напрямую говорят о его чувствах сейчас. — Ты в порядке? — спрашивает немец, оглядывая его всего и избегая взора мутных лиловых глаз. Собственно, на время проведения целой серии собраний в Москве Иван пригласил блондина пожить у себя. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Он устроил гостя на мягком диване и они вполне уживались друг с другом. В конце-концов, это только временно. К тому же, у того есть ещё некоторые дела в столице, поэтому дома Людвига часто не бывает. Он упорно носится по городу, под дождем, успевая переделать все дела. Германия очень любит работать. Порой даже слишком. — Всё в норме. Просто кошмар… — выдыхает Брагинский, понемногу приходя в себя. Комната расплывается, казалось бы, зрение ухудшилось в несколько раз. Всё, что он видит, это лицо немца, находящееся на непривычно близком расстоянии от его собственного — мокрого от слёз и бледного как полотно. Губы у Ивана дрожат, сейчас он больше похож на ребенка, испугавшегося монстра в шкафу. — Ты кричал, — неуверенно произносит Байльшмидт-младший. — Уверен, что всё хорошо? Кошмар? Хочешь поговорить об этом? И почему он так волнуется за него? Россия закатывает глаза, думая что ответить. Германия сохраняет тишину, терпеливо ожидая. Он сам нервничает, судя по капельке пота, выступившей на лбу, и частого дыхания. В тот момент Ивану так хочется прижаться к сильной груди и взахлеб рассказать, признаться в том, что кошмары о собственной смерти преследуют его каждую ночь. Что он толком не может вспомнить, когда в последней раз нормально спал. Хоть он и страна и не способен умереть от физического воздействия… Но ведь чье-то же тело там лежит?! — Да, я отлично себя чувствую, да, — бурчит русский и, после короткой паузы, продолжает, — и нет. Не хочу об этом говорить. — Хорошо, — Людвиг выглядит слегка растерянным. Он распрямляется и смотрит на часы. — Сколько времени? — спрашивает Иван, зевая и потягиваясь. Он снова начинает улыбаться, так, как будто до этого совершенно ничего не произошло. Ему все еще тяжело, однако он старается не показывать этого. Особенно при Германии, всегда таком невозмутимом и сильном. Байльшмидт-младший одет в строгий костюм, явно куда-то собираясь. Но ведь у них сегодня нет собраний. — Мне пора уходить, а тебе заниматься отчетами, — произносит Людвиг, отвернувшись, когда Брагинский вылезает из-под одеяла, демонстрируя сильную и красивую фигуру с широкими крепкими плечами. Пальто и шарф нужно достать из шкафа и Россия спокойно шлепает босыми ногами к нему. — Буду очень поздно. Если сам не сможешь ничего себе приготовить, возьми мой обед. Он там, в холодильнике. И не забудь про то, что у тебя встреча с твоим Президентом через час. — Что?! — выныривает из водоворота мыслей Иван. — Через час?! Как я мог забыть? Зарывшись пятерней в взъерошенные волосы цвета льна, он бегает по комнате, хватая из самых разных мест отдельные папки или листки бумаги, и складывая их вместе. Поймав удивленный взгляд Германии, он поясняет, жизнерадостно улыбаясь: — Прячу всё от Америки. Недавно поймал одного его шпиона. Немцу страшно представить, что с ним потом сделал Иван, и он, издав нервный смешок, кивает. — Спасибо, — сияет Россия. — Ты всегда все помнишь, а я постоянно забываю. Вылетает из головы. Конечно, возможно, ты тоже шпионишь за мной… Но я думаю, что ты — хороший человек, и не станешь этого делать. Германия смущен. Он тихонько кашляет в кулак, бормоча что-то про ужин, и покидает спальню России. Брагинский одевается и идет в гостиную, тут же соединенную с кухней. Это — самое большое помещение в квартире, да и коробок тут меньше всего. На стене, по-модному отделанной декоративным кирпичом, висит плазма практически в её половину. Удобный красный диван, оставшийся, кажется, еще с советского периода, но выглядящий новеньким и совсем не старым. На кофейном столике разместились матрешки самых разных размеров, стоит недопитый вчера Иваном кофе. Он никогда не любил этот напиток, предпочитает чай, но тогда ему нужно было взбодриться. Он зачем-то ждал до полуночи Людвига, а потом уснул прямо там и… проснулся уже у себя в кровати. Раздетым. Германия укладывал его? Немец стоит у входной двери, одевая туфли. У него такой сосредоточенный, серьезный как никогда вид, что Иван не выдерживает и фыркает, опустив глаза. Услышав этот звук, Байльшмидт-младший поднимает голову и хмурится. Но скорее не от злости, а от растерянности. Дождь за окнами не прекращается, во всей квартире темно, будто утра и не наступало. Россия подходит к окну и тяжело вздыхает. Хоть он и поедет на встречу в машине, а все же погода не радует совсем. По залитым улицам пробегают сонные прохожие, морща лица и скрываясь под черными зонтами. Жизнь в столице бурлит. Каждый спешит на работу, у каждого свои проблемы, мысли, мечты. Люди стареют, умирают в этом городе, как и в других. На их место приходят другие. Только одно не меняется здесь из столетия в столетие — сам Иван. Около него умирали князья, цари, императоры, и практически с каждым он ладил, практически каждого знал так, как никто другой. В этом самая страшная расплата за бессмертие — видеть, как постепенно умирают, истончаются, стираются из мира те, кого ты любил, уважал, чья судьба просто небезразлична. Брагинский отворачивается от окна. Людвиг уже открывает дверь и стоит на пороге, проверяя взятые с собой документы. И Иван, слегка взволнованно, предательски краснея, говорит: — Возвращайся. Германия оглядывается на него. Слабая улыбка, как холодный отблеск солнца в зимний вечер, скользнула по его лицу: — Всегда. *** Когда Брагинский, наконец, собирается на встречу с Президентом и выходит наружу, и так невысокое настроение его опускается ниже плинтуса при виде огромных глубоких луж на дорогах. Оглядев свои начищенные сапоги и вздохнув, Иван направляется к машине, ожидавшей его неподалеку. Небеса разверзаются. Мириады капелек устремляются на земную твердь. И вместе с ними запах легкого дуновения ветра. Все погружается в дождь. Каждая капелька-мысль барабанит по окнам, отскакивает от асфальта и навеки растворяется в его мокрой текстуре, дополняя цвет. Мир — полотно. И великий художник рисует дождем. Тучи подобно баночкам с акварелью нависают над земным холстом и мастер, капля за каплей, вдыхает в этот мир, в это безвестное и бесконечно угасающее и ускользающее произведение, жизнь на глазах людей. Только никто этого не видит. Надвинув балахон, укутавшись в куртку, накрывшись зонтом, идет гордый человек, который никогда не примирится с творцом кроме него. А Иван… Сколько таких ливней было на его памяти? Бесконечно много. В такие дни Москву вполне можно сравнить с Лондоном — вот уж действительно город сырости и туманов. Брагинский забирается в теплый и сухой салон автомобиля. Внутри играет какая-то спокойная музыка, шофер постукивает пальцами по рулю. Россия разваливается на кожаном сиденье и командует: — К Шефу, в «Ново-Огарёво». *** Владимир Владимирович изучает какие-то бумаги, то и дело расписываясь где-то ручкой. Охрана нехотя пропускает Ивана в его кабинет. За всё это время телохранители Президента так и не научились обращаться к стране с должным почтением. Брагинский стоит на месте до тех пор, пока Путин не поднял голову и не указал нетерпеливо на кресло рядом со столом. Россия садится, наблюдая за тем как сходятся и расходятся брови его начальника, как напряженно вглядываются глаза в документы. — Здрасьте, — лепечет непонятно что Иван, чувствуя что ему нехорошо. — А, здравствуй, — обращается к нему Путин и вдруг прищуривается. — У тебя невыспавшийся вид. Ты готов работать, Россия? — Что? — зевает Брагинский, рассеянно рассыпая листки по полу. - А! Да, готов! Тут некоторые законопроекты, думаю, Государственная Дума их одобрит… — Что ж, давай посмотрим. Недосып сказывается абсолютно на всем — речи, жестах, объяснениях. В итоге русский утыкается лицом в стол, задремав. Сегодня они разобрались только с половиной бумаг, однако Владимир Владимирович, собственноручно растолкав страну, принимается его отчитывать: — Снова не спал? Небось всё с нашим немецким гостем возишься? — Скорее, он со мной возится, — чуть улыбается Иван. — Еду готовит, спать укладывает… — Так, ты не в себе, — вздыхает Путин. — Езжай-ка ты домой, дорогой. Только себя угробишь. Пробормотав какие-то слова благодарности, Россия покидает «Ново-Огарёво» на той же машине, приказывая снова ехать на ту самую улицу, к тому самому дому, где в маленькой квартирке его никто не ждал. Зато сам Брагинский собирается ждать до конца. *** На Москву медленно опускается темная ночь. Людвигу очень повезло сегодня — после переговоров в премьер-министром, а также всяких мелких дел, он успевает как раз к ужину. Точнее, время у них с Иваном было свое, особенное. То есть почему у них с Иваном? Это просто обстоятельства, отказываться от приглашения было неудобно, а уж платить за гостиницу тем более, хоть Германия и не был таким скупым, как, например, Австрия. Они с Россией могут поужинать в полночь — немец практически всегда возвращается очень поздно, а Брагинский почему-то пытается дождаться его, и все равно засыпает перед телевизором с кружкой кофе, которое вообще предпочитал бы не пить. Завтра последний день пребывания Людвига в Москве — и он поедет домой, в свою столицу, к своему брату, что, наверное, извелся в одиночестве. Блондин чувствует странную грусть. Вроде бы и город ему не особенно понравился, да и домой тянет как никогда, а грустно… Грустно и тоскливо… Россия дал ему на время запасные ключи, так что входную дверь Германия открывает сам, не звоня в звонок. Он ожидает увидеть Ивана на его любимом красном диване, сопящего в подушку, но застает его у плиты. Брагинский нечасто готовит сам, предоставляя это кому-нибудь другому, да и всю последнюю неделю в фартук с цветочками обычно наряжался Байльшмидт-младший, но запах такой аппетитный, что у Людвига разом начинают течь слюнки. Ему так и не удалось нормально пообедать за день. Иван напевает какую-то мелодию, не прерывая манипуляций со сковородкой. Магнитофон, стоящий у дивана, включен и оттуда играет тихая песня с неизвестным блондину солистом. Вздохнув и радуясь, что добрался без приключений, Германия снимает мокрое пальто и вешает его на крючок, а затем направляется к русскому, который упорно делает вид, что не слышит как он пришел. — Привет, — устало приветствует его немец, становясь рядом и втягивая носом соблазнительный аромат. — Привет, — отвечает Иван, позевывая. - Как, всё на сегодня сделал? — Практически, — усмехается Людвиг. — Заскочил к вашему премьер-министру, заодно пообщался с парочкой других министров. Переговорил с начальником, умудрился промокнуть под этим проклятым ливнем и вот я здесь. Завтра поеду домой… Что готовишь? — Ризотто, — улыбается Брагинский. — Узнал рецепт от Италии, решил в кои-то веки попытаться приготовить что-нибудь не из русской кухни. Надеюсь, я всё делаю правильно. — Прости, что так грубо вломился к тебе утром, — хмурится Германия так, словно это был очень важный повод для извинений. — Однако я должен был что-то сделать. Ты так кричал… Всё в порядке? — Вроде бы не жалуюсь, — пожимает плечами русский. — Сегодня был тяжелый день. Людвиг молчит. Его рука ложится на плечо Ивану и несильно сжимает. — Я… — он набирает побольше воздуха в легкие. Лицо у него серьезное, даже слишком напряженное. — Мне бы не хотелось вновь видеть это. Видеть, как ты мечешься по кровати и умоляешь чего-то не делать. Я не представляю, что тебе снится и ты вряд ли мне это расскажешь… Но у нас уже была война. Я достаточно насмотрелся на всяческие мучения и ты тоже, думаю. Так что если тебе что-то будет нужно… — Германия, это несерьезно. Из-за кошмаров так мчаться ко мне на помощь… мне кажется это подозрительным. — Я всего лишь хочу, чтобы с тобой всё было нормально. — Разве я плачусь тебе в жилетку? Всё хо-ро-шо! Брагинский произносит это слово твердо и по слогам. — Нет, не плачешься, но хочешь сделать это! — Кто тебе такое сказал? Что ты выдумываешь? — Да ничего я не выдумываю! Байльшмидт-младший плюхается на диван, поджимая губы. — Слушай, если хочешь помочь, не вмешивайся в это! — от раздражения Иван даже ударяет лопаткой о сковородку. — Как я могу оставаться равнодушным, когда ты попросил меня вернуться?! Немец вскакивает на ноги, в голубых глаза читается железная решимость. Брагинский растерянно взирает на него, не зная что ответить. Он ищет слова, ищет судорожно, цепляясь за каждое жалкое оправдание и отбрасывая его в сторону, пытаясь найти что-то более стоящее. И не может. Этот аргумент походит на «шах и мат» в их словесной партии. — Я… — тяжело дыша, продолжает блондин. — Хочу провести последний тихий уютный вечер в твоем доме, с тобой, Россия. А потом уехать в Берлин, сохранив и унеся с собой ценные воспоминания. Я не хочу ссоры. Я хочу просто тишины. И кажется сам Иван потихоньку остывает после этих слов. Он, поколебавшись, кивает и произносит: — Прости. Не хотел. Подойди, попробуй. Людвиг подходит к русскому, стоящему у плиты, и осторожно пробует с лопатки немного ризотто. — И как оно? — спрашивает Брагинский, снова улыбаясь. Они стоят очень близко друг к другу, соприкасаясь руками. Немец облизывает пересохшие губы: — Вкусно. Правда вкусно. — Ну и отлично, — ухмыляется Россия, беря его руку в свою. Сердце Людвига бьется слишком быстро, он ощущает, как начинают гореть щеки и отводит взгляд, но Иван аккуратно берет его за подбородок и, притянув к себе, крепко целует. Германии одновременно и жарко, и холодно, он не понимает, сон это или явь. Ему кажется, что если сейчас он разорвет поцелуй, то весь мир вокруг него рухнет, обратится в руины. Станет кошмаром. И он жарко отвечает, обнимая русского за шею и наслаждаясь мягкими губами с привкусом брусники и шоколада. — Жду не дождусь, когда поужинаю, — шепчет он, наконец отстраняясь. — Я отблагодарю тебя после. — Что я сделал? — удивляется Иван притворно. — За какие заслуги? — За то, что ты кормишь меня сегодня. За то, что приютил на неделю. За то, что ты здесь. — А нам обязательно ужинать? — Но ведь ризотто не будет таким вкусным. — Это важно? — Нет… И Германия сам прижимается к нему, утягивая за собой в долгий нежный поцелуй.