Однажды Джон и Гоуст...

— Джоо-он Этот отрывистый шепот вырвался у него непроизвольно, и был скорее похож на тихую мольбу, чем на протест. Джон поднял голову. Растерянность и страсть были в его чисто голубых глазах, пытливо вглядывавшихся, вспыхнувшее лицо Гоуста. — Ты хочешь, чтобы я прекратил? — хрипло выдохнул Джон. Гоуст с силой затряс головой. Нет же, нет. То, чего он хотел, было невозможно выразить словами. Улыбка, тронувшая глаза Гоуста, была какой-то неживой, и все же, прежде чем он опустил ресницы, Гоуст заметил, как в светлых глубинах огромных зрачков, сверкнуло удовлетворение. Джон уткнулся в соски Саймона и стал исследовать его губами и кончиком языка. Его теплое дыхание, скользившее по коже, поднимало в Гоусте жгучие волны возбуждения. Джон стянул военную рубашку с его плеч, и рубашка стала спадать. На какое-то мгновение он задержался на бедрах Гоуста, сделав его похожим на ожившую статую, ноги которой задрапированы белой тканью. Гоуст пристально смотрел на Джона, переводя взгляд сверху вниз, не оставляя без внимания ни один изгиб его тела. Потом тот же путь проделали его руки. С шеи руки скользнули на пресс Гоуста, обхватили соблазнительные бедра Гоуста. Выражение лица Гоуста было таким, словно он испытывал сильную боль. Глядя на него, Джон почувствовал, что с ним творится что-то странное. Он стоял неподвижно, прижав руки к бокам, а где-то в глубине сердца рождалась трепетная нежность. Ему никогда не боготворили прежде, никогда не возносили и не поклонялись ему. Никогда в жизни он не испытывал такого удивительного желания, которое охватило сейчас — отдать себя Джону. Он хотел Джона, хотел делать то, что ему нравится, хотел быть такой, какой был ему нужен. В этот момент Гоусту вдруг показалось, что он создан именно для того, чтобы отдаваться. Это был единственный способ утолить нестерпимый голод своего тела и своей души. Настойчивые пальцы Джона, требовательно сжали его бедра, когда МакТавиш встал на колени и притянул его к себе. Положив руки Гоусту на плечи и закрыв глаза, Гоуст запрокинул голову, От влажного и жаркого прикосновения его языка, сосущего член Гоуста, у Джона перехватило дыхание. По мышцам Гоуста, сексуального живота пробежал огонь наслаждения. Джон сделал более глубокий минет своему напарнику, ноги Гоуста задрожали. Гоуст почувствовал дыхание Джона, и весь мир вдруг перевернулся с ног на голову. И ее понесло куда-то далеко далеко, в не отмеченную ни на какой карте страну, которой правят только чувства. Очень тщательно, ни на секунду не отрываясь от своего занятия, Джон присосался к большому члену Гоуста, ощупывал языком член Гоуста, впитывая в себя его эссенцию. Джон требовал его ответа, побуждал ее, умоляя ответить. Пальцы Гоуста забрались в его ирокез. Из груди Гоуста вырвался тихий, протяжный стон. Подушечками пальцев он непроизвольно впивался в кожу Джона и, только через несколько секунд осознав это, разжал пальцы. В ответ на это невольное движение Джон еще сильнее сдавил бедра Саймона, словно хотел, чтобы эти пружинистые округлости влились в его ладони. Нахлынувшее на Гоуста наслаждение было таким острым и неистовым, что его дыхание, его голос и вся эта ночь слились воедино и стали уплывать куда-то. Тело Гоуста изогнулось, руки ослабли, по безвольно разжавшимся пальцам пробежали иголочки тока. Саймон почувствовал, что оседает на пол, но ничего не мог с собой поделать. Джон поддержал его, и помог опуститься на колени рядом с собой. Он притянул его ближе, и в глазах Джона загорелся сумасшедший синий огонь. Ненасытные губы Гоуста требовательно приникли к рту МакТавиша. Джон сдался, Саймону уступил, с упоенным удовлетворением шепча что-то неразборчивое. Жадный язык Гоуста протолкнулся между зубов МакТавиша, вернулся назад, снова погрузился в теплую глубину. Не отрываясь от его сладкого рта, Джон вновь пробрался рукой к члену Гоуста. Тело Гоуста с радостью приняло это прикосновение, задрожав от волнения и удовольствия. Тело Гоуста звало МакТавиша, и Соуп, ощутив призывное биение сердца Госута, ответил на этот зов. Гоуст вдруг почувствовал, что сходит с ума от этого приступа возбужденной страсти, сжигавшей все ее тело. Разве можно было удержать это буйствование внутри себя и сохранить рассудок? Этому неистовству чувств нужен был выход, и если Джон не поймет это и не соединится с ним, Гоуст взорвется от страсти. Гоуст нащупав ворот рубашки Джона, Гоуст потянул за пуговицу МакТавиша. Соуп пришел ему на помощь, одним рывком распахнув рубашку и вытащив рубашку из джинсов. Гоуст пытался расстегнуть МакТавишу ремень, но его пальцы дрожали, и Джон, осторожно отведя в сторону руку Гоуста, справился с пряжкой ремня сам. Щелкнула кнопка на поясе брюк, и заскользила вниз «молния». Джон не стал останавливать ее трепетавшую руку, отыскавшую жаркую, возбужденную плоть у Джона в Джинсах. Дыхание Соупа стало прерывистым, когда Гоуст ласкал разбухавший под его пальцами член Джона. Джон приподнял Гоуста и, затаив дыхание, стал смотреть, в глаза Гоусту. Гоуст еще крепче сжал его член. Джон ещё сильнее сдавил плоть Гоуста Внезапно руки Гоуста оказались у Джона на прессе. Распрямив ноги, Джон сначала сел, а потом лег на пол, увлекая Гоуста за собой. Бедра Гоуста оказались зажаты коленями МакТавиша, и МакТавиш подтянул повыше Гоуста, так, чтобы он лег ему на грудь. Какое-то время Гоуст лежал, прижимаясь к Соупу, и ощущая рукой густой черный, ирокез, и прислушиваясь к глухим ударам сердца Соупа. — Как только ты захочешь, — прошептал Джон, подтягивая Саймона еще выше. Гоуст уперся ладонями ему в плечи и приподнялся, затем, не сводя глаз с лица Соупа, стала осторожно и медленно опускаться. МакТавиш застонал от мучительного наслаждения. Отрывистое дыхание и безумные удары сердца — все говорило о буре, бушевавшей в Соупе, которую он уже едва сдерживал. Потребность вернуть ему хотя бы капельку того исступленного восторга, которым он наполнил все его существо, каждую его клеточку, болезненно отзывалась в судорожно сжимавшихся мышцах. Эта потребность становилась все острее, и глаза Гоуста затуманились слезами. Джон вздрогнул. — Боже, — проговорил Соуп хриплым от возбуждения голосом. Гоуст уперся руками в пол, Джон рывком поднял свой корпус и одним мощным движением бедер глубоко проник в Гоуста, полностью овладев. Гоуст вскрикнул от наслаждения и от боли. Ухватившись за его мускулистые плечи, он принял его в себя, призывая взять его всего. Он хотел его, хотел безумно. В момент наивысшего блаженства они слились в едином движении, едином порыве. Их единство было теснее, чем просто прижавшиеся друг к другу тела, глубже, чем жаркие вдохи, тихие, страстные мольбы и гортанные, хрипловатые звуки несказанного наслаждения. После этого, они сладко уснули вместе. Но перед сном Гоуст произнес. — Любовь, и я знаем только настоящее время. Любить нужно здесь и сейчас.