Предай тьму ради меня

В темнице было сыро и холодно. Рассеянный свет проникал сквозь непрочную кирпичную кладку, превращая непроглядную тьму в мозолящий глаза сумрак. Ветер приносил с собой шум волн, оддающий солью на языке. Тело, подвешенное на цепях, почти полностью обескровленное из-за многочисленных порезов, все еще двигалось, дышало и порой осознавало себя. Мортифер не считал дни и ночи, даже не пытался. Он знал на что шел и готов расплатиться за свой грех. Эта темница теперь его реальность и вся будущая жизнь, такой вердикт казался ему справедливым. Единственное, что его волновало — это судьба его возлюбленного. Синистер не был одним из них, так что его не должна настигнуть кара, но все же… Он был сильным бойцом с поразительным талантом — всегда оказываться в центре всех неприятностей. Мортифер редко приходил в сознание и почти сразу же снова погружался в беспамятство. Но в этот раз боль не позволила ему забыться. Всеобъемлющее пламя въедалось под кожу и жгло нутро, а в воздухе разносился резкий запах лекарств. — Морти? — Такой ласковый, знакомый голос. Неужели слух его обманывает? Узник открыл глаза и сразу отшатнулся от слишком яркого света свечи. За время заключения его глаза слишком привыкли к тьме. — Извини, тебе больно? — Син немедленно убрал свечу от лица. — Мне больно видеть тебя, — он отвечал медленно, едва ворочая непослушным языком; его голос звучал тихо и хрипло. — Ясно... Пей! У рта Мортифера оказалась фляга, а Син, подстраховавшись, зажал ему нос. Живая вода потекла по горлу, наполняя тело волшебством и заживляя раны. — Рад, что ты в порядке настолько, чтобы ворчать. — Син, что ты делаешь? — Мы убегаем. — Мы? А охрана? Синистер не торопился с ответом. Он молча отстегнул ключ со связки на поясе и также молча принялся снимать кандалы. Но Морти, заметив тень стыда на его лице, и так понял ответ. Нет больше никакой охраны. Он помолчал, вслушиваясь в позвякивание цепи, пока осознание реальности и неотвратимости происходящего не накрыло его. — Ты не понимаешь, я виновен. Я должен остаться. — В чем виновен? — голос прозвучал необычайно серьёзно и тяжело. Мортифер замолчал, у него не было сил на словесную перепалку. — Вот видишь! Тебе здесь не место. Син редкостный и слепой упрямец. Как он не понимает?! — Я полюбил человека! — отчаянный, необычайно громкий хрип эхом разнесся под сводом. На миг между ними повисла пауза. Мортифер видел, как покраснели уши Сина, снимающего кандалы с его ног, как напряглась спина. Но когда Син поднялся, на его лице был тяжелый и пристальный взгляд: — Никто не должен страдать за то, что любит. Такие приятные слова и непоколебимая уверенность в их правоте, они сжимали нутро и переворачивали его мир с ног на голову. Морти никогда не мог долго сопротивляться воле Сина. Вернее, не хотел. Он не спорил больше, просто молча последовал длинными коридорами к выходу из подземелий, без колебаний переступая через тела своих мертвых собратьев. Он не осуждает Сина. Это война, и в ней он хочет сражаться рядом с тем, кого любит, кто сияет далеко впереди ярким слепящим солнцем.