Луна, что не дает мне спать.

Свет пугает моих уродских искривлений мыслей, Но иудское Солнце даже под феном не смогло бы быстрей Закатиться. Я вновь забитый школьник, а учителя Предпочитают не видеть, как нарки пишут мне пиздюля. Я закроюсь от воплей быдлоты в гладко белой башне, Но это в школе было просто: сестре милосердия кашляй И катись домой по асфальту с темным скользким снегом, А в мои двадцать мысли-пидорасы в Башню за мною следом, Насмехаясь над моими фетишами, высратастью и местоположением, Заходят и пиздят стабильность до глаз красноты раздражения. Я маргинал: ненавижу и капитализм, и пролетариат, Нации, гендеры и, вообще, наверное, весь людской ряд. Фанатский сербский заряд всегда вызывает улыбку, Сельско-радикальный снаряд — четыре года кидаю обидку. Меня пиздит вина. Не спасает вино. Чем сильнее вино — тем горче. Тем горче, исторгая его. Торчи. Мыслишки-наркоманы, эндорфиновые калеки, Морфий однажды жрали, что дали в форме человеки. Я тогда вернулся в данный край, откинув скрипку И Черного моря ракушки, поведясь на свою же агитку. Говорят, музыка имеет высокую силу. Пиздят. Музыка наш Бог. Музыка живее Того, кто распят. Перед тем, как закинуться навеки по-булгаковски, Я дрочил на свою эпитафию. Но половина бользаковских Лет уже позади, а я жив. И стыдно становится это писать, Но я верил, а Вера сдохла вместо меня и остается орать, Что вы все говно, потому что хоммо сапиансом являюсь и я. Вот такая вот отнюдь не клио-крылатовская история. Но знаете, я, все же, главный оптимист: Вы очень милые, а я, слава Богу, не юрист.