17.02.90
17 мая 2016 г., 00:38
Посвящается Набережной Неисцелимых. Набережной в городе, что навсегда останется в моей памяти.
— Стеф… Стеф! Горим, Стеф! — заорали мне прямо на ухо. — А? Горим? Что, твою мать, ты несешь? Когда Чарли вдруг захохотал, как сумасшедший, я осознал, как глупо, должно быть, я выгляжу посреди нашего крохотного номера в одном нижнем белье, сонный и хлопающий глазами. Я зашвырнул в него бутылкой с кокой и благополучно промазал. — Катись к дьяволу, Баккет, — вынес вердикт я и плюхнулся в кресло. — Не дуйся, — сказал он примирительно, так, как говорят обычно маленьким детям, и этим заставил меня «дуться» еще больше. — Поехали в Венецию, Стеф, а? Ну, пожалуйста. Это было чуть больше, чем за сутки до нашего отъезда из Рима. Я посмотрел на него, как на идиота, и согласился. К тому же, у нас оставалось еще немного денег. К тому же, я был влюблен в этот город.***
Первый раз я ступил на Славянскую набережную, когда мне едва исполнилось десять. Тогда я еще мало что смыслил в городах, в их мастях и атмосферах, но уже тогда мне стало ясно, что Венеция не похожа ни на один город из всех, где я уже был. Но самым главным было то, что она походила на душный и ненавистный мне Бостон, как балерина походит на яблоко. Я, мелкий дурной и невероятно счастливый, носился по площади Святого Марка, гонял голубей, грозился свалится в узкий канал каждый раз, когда мы брали гондолу (маменьке приходилось постоянно держать меня за руку) и подолгу сидел на набережных, делая неумелые, а оттого бестолковые, пометки в блокноте. Во второй раз я побывал в городе Вивальди и Казановы гораздо позже, лет в шестнадцать, и тогда я пропал. Этот город влюбил меня в себя так, что все мое существо трепетно замирало, стоило услышать хоть молейшее упоминание о нем. Я любил Венецию. Любил так, как не любил ничего ни до, ни после. И пусть здесь мне простят небольшое лукавство, ведь может показаться, что я люблю и зацикливаюсь на слишком большом количестве вещей. Так и есть. В конце концов, я чумею и бегаю от одной падающей звезды к другой, пока не упаду сам. И Венеция была и остается для меня такой звездой. Теперь можно в полной мере осознать, что я чувствовал, когда дрожащими руками выписывал нас с Чарли из отеля на день раньше. Мы толком еще не понимали, что будем делать, когда приедем, потому что по самым скромным подсчетам денег оставалось немного. — Ничего, у меня есть идея, — сказал я по дороге на вокзал и предложил остановится у таксофона. Фил взял трубку почти сразу, и я порадовался, что у меня получилось застать его дома. — Приезжай в Италию, — с ходу брякнул я. — Конкретнее, Стеф. — Венеция, «Метрополь», достаточно конкретно? — Буду завтра утром, — пообещал Фил и отключился. — Он даже не спросил, типа, какого вообще хрена? — поинтересовался Чарли, когда я пересказал ему наш разговор. — Нет, — ответил я, — это же Фил. Чарли понимающе хмыкнул.***
Спустя шесть часов я стоял на перроне Санты Лючии и глотал воздух, как безумный. Мне вдруг совсем расхотелось курить и я блаженно прикрыл глаза, чувствуя бесконечную радость, скользящую по жилам. — Ты в порядке? — тихо поинтересовался Чарли, опускаясь на скамейку рядом со мной. — Сигареты будешь? — Да, да, в порядке. Спасибо, но нет. Баккет пожал плечами, но спорить не стал. Я легко подхватил наши сумки и с удовольствием рассказывал Чарли, самозабвенно крутящему головой по сторонам, все, что сам знал об этом городе. Мы решили еще немного потратится и купили билет на катер, чтобы не идти несколько километров пешком. Моего сбивчивого рассказа как раз хватило до самой Славянской площади и, когда мы наконец ступили в настоящую Венецию, Чарли улыбнулся и сжал мою руку, одновременно забирая одну из сумок. — Я уже люблю его, — сказал он. — Люблю по твоим рассказам. Надеюсь, он и в самом деле не хуже. — Он лучше, — честно ответил я. — Вряд ли что-то может быть лучше, — отмахнулся Чарли и уверенно зашагал к «Метрополю».***
Оставшийся день мы провели бюджетно: повалялись на кроватях в отеле, затем купили бутылку хорошего (и, что важно, дешевого) итальянского вина и отправились на набережную Неисцелимых. Чарли, фанатеющий от Бродского почти так же, как я, тащил меня туда чуть ли не силой — я чувствовал себя уставшим и никчемным, и лучше предпочел бы тихую смерть в баре отеля, а не изнуряющий забег через весь город на чертову набережную. Но, когда мы пришли и Чарли хрипло, с бутылкой вина в руках, начал скандировать Иосифа Александровича сначала по-английски, а позже перейдя на русский, впрочем, оставив такой французский акцент, что я не понимал ни черта (мне приятно было думать, что это не из-за того, что я не знал языка), мне стало невероятно хорошо. Я сел прямо на светлый мрамор набережной, свесив ноги вниз. Чарли все продолжал и продолжал, но вскоре был вынужден прерваться — покрывая окружающий мир трехэтажными конструкциями, я подорвался с камня, когда особо сильная волна окатила мои ноги. Это помогло плохо — в ботинках хлюпала вода, а джинсы вплоть до середины икры стали темно-синими. — Вот дерьмо, — сказал Баккет и рассмеялся. Я рассмеялся вместе с ним. Поужинали мы около «Метрополя», когда уже совсем стемнело. Чарли сказал, что он не пробовал ничего вкуснее грибного ризотто. Я склонен был с ним согласиться.***
Утро началось с настойчивых стуков в дверь. Еле-еле разлепив глаза, я бросил взгляд на часы и застонал в голос — шесть утра. Чарли пробормотал что-то в подушку, но не проснулся, и идти открывать пришлось мне. — Доброе утро, чертовы придурки, — прокричал с порога Фил и, бесцеремонно оттолкнув меня локтем, прошел внутрь. — У меня номер хуже, — сказал он. — Меньше и выходит на эту дурацкую набережную с кучей туристов, — пожаловался он таким тоном, будто сам был самым коренным жителем Венецианской лагуны. — И тебе доброе утро, — пробормотал я. — Кофе будешь? — А у вас есть? Кофе у нас был. Правда растворимый, но Фил тут же заверил, что ему сойдет любой — уж очень он не переносил всякого рода полеты и за всю ночь от нервов не сомкнул глаз. — О, Фил, — удивился Чарли, когда все-таки соизволил оторвать голову от подушки. Пока я пытался позавтракать чертовым кофе, Баккет выпутался из простыней и они обнялись. — У тебя есть предложения, чем можно заняться? — Конечно, — улыбнулся Фил, выуживая из своей сумки, которую, похоже, еще не успел оставить в номере, бутылку «Уокера». — Предлагаю прогулку на настоящей венецианской гондоле! Мы с Баккетом многозначительно переглянулись и кивнули. Денег Фила нам должно было хватить на настоящую «сладкую жизнь», а потому сначала мы все-таки спустились на Славянскую набережную и позавтракали уже по-нормальному. Потом я потащил их к мосту Академии, где на моей памяти была лучшая из остановок гондол во всей Венеции, и, заплатив колоритному итальянцу Антонио восемьдесят евро, мы сели. Поскольку бутылка «Уокера» у нас закончилась еще тогда, когда мы спешно добирались к мосту сквозь площадь Святого Марка, в пути нам быстро стало скучно. С полным безразличием я оглядывал любимые улицы, краем уха слушая рассказы гондольера, Фил фотографировал каждый дом на свою «мыльницу», и только Баккет голодным взглядом рассматривал узкие улочки и, казалось, ему все было мало. — Интересно, — прокомментировал Фил историю гондольера про мост Вздохов и уже тогда это показалось мне подозрительным. Но мой мозг, затуманенный милым «Джонни», не воспринял эту информацию всерьез. Как оказалось в последствии, очень зря. Когда мы проплывали мод чертовым мостом, а Чарли, высоко задрав голову, не замечал ничего вокруг, Фил вдруг быстро притянул меня за ворот рубашки и, обдав сладковатым дыханием, прошептал: «загадывай желание, мальчик». И поцеловал. Сначала, как и следовало истинному отпрыску из приличной семьи, я опешил и первой моей мыслью было оттолкнуть засранца, но потом все мое воспитание дало полный сдвиг по фазе и я ответил на поцелуй, зарываясь пальцами в спутанные лохмы Гарреля. Фоном я слышал удивленный свист Баккета, чувствовал прожигающий взгляд колоритного гондольера, и мой мозг, пьяный и такой счастливый, засчитал это как призыв к продолжению. Поэтому, когда Фил попытался отстраниться, я притянул его к себе снова, и, хвала святому покровителю Венеции, он не был против. Мы самозабвенно целовались оставшиеся минут десять, пока Баккет не кашлянул настолько многозначительно, что пропустить это было бы сложно. — Не советую трахаться вам прямо здесь, — сказал он, когда гондола наконец пристала к мраморному причалу. Фил ухмыльнулся, а я почему-то очень глупо захихикал и, кое-как поправив прическу, выбрался на берег. — И что это было? — спросил меня Баккет, когда мы дожидались Фила, расплачивающегося с Антонио за нашу увлекательную во всех смыслах поездку. Я только пожал плечами и подумал, что следует извиниться перед Антонио, пока мы не ушли. Баккет лишь закатил глаза и поправил мой воротник так, чтобы он хоть как-то прикрывал багровый кровоподтек на шее. Но подошедший Фил свел все его старания к нулю — оттянув ворот, он удовлетворенно цокнул языком и смазано чмокнул меня в щеку. — Ты очень красивый, Стеф, — сказал он так, чтобы слышал только я. — Но я определенно не Роза Клеман, — заметил я, все еще прибывая, наверное, в состоянии глубочайшего шока. — А, это? Мы расстались, — беспечно отмахнулся он так, будто мы говорили не о девушке, за которой он бегал последние полгода, а о собаке. Баккет молчаливо плелся за нами, неспешно скуривая третью сигарету за раз. Наверное, он думал о Томе или о менее едких проблемах, но лезть сейчас к нему в душу у меня не было никакого желания. Я медленно трезвел, но, к удивлению, никаких угрызений совести по поводу своего поведения не испытывал. Стыда не было тоже. — Может купить еще чего-нибудь выпить? — Для начала советую протрезветь, — съязвил Чарли. — Возможно после ужина, потому что я не считаю хорошей идеей пробовать итальянские вина в середине дня и сразу после виски. — В Риме тебя это не останавливало, — попробовал возразить я, одновременно не давая Филу, который перегнулся через перила маленького мостика, рухнуть в канал. — Рим это Рим, — философски заметил мой друг. Стоило мне втянуть Фила обратно на мост, меня снова поцеловали и я ужаснулся тому, как привычно это стало ощущаться. — Можно не при мне? — попросил Чарли. Я не смог сдержать тихий смешок, потому что вдруг оказалось, что мы немного поменялись ролями — последнее время именно мне приходилось оттаскивать Баккета от Болейна. Мне резко захотелось приобнять его за плечи и сказать что-то вроде: «поздравляю, мистер Дарси, мы превратились в педиков.» Но я не стал. В конце концов мы прогуляли по городу до самого вечера, успели протрезветь окончательно и нашли один из таких ресторанчиков, в котором прямо воняет Италией. Я любил такие ресторанчики всем своим существом. Метрдотель проводил нас к единственному свободному столику на троих, но вскоре надобность исчезла — Фил, увлекшийся премилой немкой, предпочел ее компанию нашей и пообещал вернутся через пару часов. Мы не были против. Первые минут двадцать мы были так поглощены ужином, что даже забыли про бокалы с вином. Но потом уставший и заметно повеселевший Чарли откинулся на спинку и сделал добрый глоток. — И снова мы остались вдвоем, верно? Я кивнул. — Вдвоем против всего мира, — отозвался я. — Впрочем, как и всегда. — Думаю, я никак не буду комментировать сегодняшние события. — Я был бы тебе благодарен. Чарли позволил себе легкую усмешку. — Как Том? — на свой страх и риск попытался я высказать хоть какую-то заинтересованность в этом вопросе. — Паршивец жив, а это главное. Вернусь в Париж, а там посмотрим. — Хорошее решение. — Оставим. Ты собираешься трахнуть Фила сегодня ночью? Потому что в случае утвердительного ответа, прошу, не в нашем номере. Я подавился потрясающем итальянским вином. — Ты совсем повредился рассудком? — Отнюдь, — сначала мне показалось, что Баккет откровенно издевается, но потом я осознал, что все это он говорит совершенно серьезным тоном. — Стеф, если ты не замечаешь всех знаков, которые подают тебе люди, а конкретно в нашем случае и на данный момент этим человеком является Фил, то ты просто придурок. — Да, определенно рехнулся, — подытожил я. Баккет ухмыльнулся еще, но больше не возникал. Разговор потек в более безопасном направлении и спустя некоторое время мы уже во всю обсуждали ситуацию в Советах и разнообразные литературные новинки. Мои мысли, правда, то и дело возвращались к Гаррелю, но я то и дело одергивал себя. Стоило признать, что целовался Фил просто потрясающе, но воспринимать его иначе как друга у меня пока получилось плохо. «А кто отменял секс по дружбе, Стеф?» шептал голос на задворках сознания, подозрительно напоминающий тембр Баккета, но я успешно посылал его нахуй весь вечер. А потом вернулся Фил. Фил с двумя бутылками виски, хорошим вином и без всяких немок. — Скучали? — Разве что по виски, — сострил Баккет. — Пойдем в отель или будем напиваться прямо на улицах? В нашем случае вопрос прозвучал риторически. Мы уселись на Славянской набережной и, в то время как Фил самозабвенно расписывал все прелести секса с представительницами арийской рассы, я методично напивался. Жутко хотелось ударить Баккета вместе с его дурацкими выводами, потому что, ну, какой из Фила гомосексуалист или хотя бы бисексуал? Примерно как из меня Майя Плисецкая. Сейчас, когда время упорно приближалось к полуночи, вода Canal Grande была спокойна, легкими волнами ударяясь о мрамор набережной, и от нее шел тихий близ, из-за количества людей почти неощутимый утром. Я откинулся на спину, уставившись в по-южному яркий бархат неба. Звезд почти не было видно. Вскоре все стихло совсем — даже говор в ресторанчиках, разбросанных тут и там. — Хочу спать, — сказал Баккет и поднялся. — Бывайте, ребята. Я громко чмокнул Чарли в щеку, а потом он ушел. О том, как мне теперь попасть в номер, я осознал только спустя минут десять. — Переночуешь у меня, — попытался усмирить мои переживания Гаррель. К сожалению, получился совершенно обратный эффект — до пьяного меня наконец доперло, что Баккет, будь неладен этот гениальный махинатор, свалил пораньше специально. На секунду мне даже стало страшно от того, насколько сильно увлекла моего друга эта игра в сваху. — Лучше на набережной, — признался я. Но у нас оставалось еще полбутылки какого-то итальянского виски, что притащил Фил, поэтому за последующий час мое мнение успело кардинально поменяться. Вскоре я уже не помнил кто кого поцеловал первым — это казалось не столь важным. Важным было лишь то, что я целовал чужие обветренные губы, а мне в бедро недвусмысленно упирался чужой стояк. — Может все-таки в номер? — предпринял Фил последнюю попытку меня образумить в перерывах между поцелуями. — Там хотя бы есть кровать. — Знаешь, кровать это замечательно. Я был счастлив, что не запомнил выражение лица портье, когда мы завалились в «Метрополь».***
Утро встретило меня полным отсутствием похмелья. Чувствуя себя даже лучше, чем обычно, я открыл глаза и моментально понял, что до своего номера я вчера ночью так и не добрался, хотя хотел. В шею мне тихо посапывал Фил, развалившись на одноместной кровати так, что в любую секунду рисковал с нее свалиться. Такой исход событий не был желанным, а потому я аккуратно выбрался из простыней и прошлепал к подоконнику в поисках сигарет. Благо, они там были. Я закурил и тут же поперхнулся затяжкой. — Доброе утро, — одними губами прошептал Фил, и мой мозг услужливо подкинул воспоминания о том, что вытворяли эти губы ночью. — Доброе. Сигарету? — Определенно. Я швырнул в него пачку. Гаррель прикурил, а в следующую секунду я снова хотел застрелиться или выпрыгнуть из окна прямо в Canal Grande, так как картинки потрясающей ночи никак не хотели покидать мою несчастную голову. — Мы все еще друзья, — видимо заметив мое смятение, сказал Фил. — Все в порядке. Я кивнул. — Конечно. Не пора бы нам навестить еще одного нашего друга? — Я тебя догоню, — пообещал Фил. — Первым делом душ. Мне оставалось только надеятся, что из номера я вышел, а не выбежал. После чертовой поездки в Венецию мы с Филом и правда остались хорошими друзьями. Я упорно игнорировал все голодные взгляды, обращаемые в мою сторону, и давал слабину только когда был относительно пьян. Чарли не видел в ситуации ничего плохого и в конце концов ему удалось убедить в этом и меня. — Расслабься, идиот, и просто получай удовольствие, — посоветовал он мне как-то во время наших очередных откровений. И с этим тезисом, если не кривить душой, у меня не было ни сил, ни какого-либо желания не соглашаться. Но торжествующее лицо Баккета в то утро навсегда, кажется, отпечаталось у меня на сетчатке. Я до сих пор рад, что не имел привычки спорить с ним на что бы то ни было.
