Озорные восьмиклассницы

ХАЛВА 3 ПОСТЕЛЬНАЯ СЦЕНА Вечеринка набирала обороты, по углам дома Пинки уже валялось немало хумопоней под градусом. Что праздновали, за что пили - помнили теперь единицы. Пинкамина же, как истинная королева вечеринок, набралася ещё пуще остальных и явно уделала в это нехитром деле всех тут присутствующих и уже даже частично отсутствующих, залив в себя столько стаканов алхоголю, что нынешние обитатели углов в объятьях кто с подругою, кто с унитазом, а кто и вовсе с белою горячкой, и представить себе не могли. - Э, подруга, эт не дело! - молвила ей Рейнбоу, что и сама уже была чуток не в ладах с трезвым рассудком, но в отличие от Пинки хоть не лобызалася с подушкою диванной. Зато ревновала, как видно. - Брось ты уже эту подушку, и так её всё слюнями ужо пропитала насквозь. Ну я же лучше! - Тооооочно. - протянула Пинки, падая прямиком в объятья к Радуге. Но она промахнулась чуток и в объятья пола упала кароч. - Да што ты творишь, дура ты обдолбанная!? - ласково спросила футболистка, за ногу поднимая с полу тощую тушку. - Я тебя обнимааааю! - пролепетала Пинки. - Потому что ты как подушка, только лучше. Видишь, как я тебя люблю, Рейнбоу, видишь? Я даже от подушки ушла, ой, ради тебя, а как ж ей плохо будет без меня вапще плохо, но я нет, не вернусь, мы друг другу не подходим, нет. Жаль. А спаленка моя на втором этаже, дорогая. Рейнбоу подняла Пинкамину с полу и, перевалив сие тело (физическое... анатомическое... пьяное...) через плечо, как очередной завоёванный трофей этого вечера (Футбольный кубок - это, дело ясное как светел ликом пень, хорошо, да только удовлетворяет эта штуковина далеко не всякого рода потребности. Хотя тут конечно всё зависит от собственной изобретательности... Но есть ведь ещё и черлидеры), и гордо, чуть шатаясь под тяжестью и воздействием выпитого, вознесла его до самых высот (насколько это позволяла лестница). На одной из ступень они даже, было, едва, сорвавшись, не пали ниц, но, благо святым Селестиям, Рейнбоу хватило сил ужержаться от столь низкого падения (с лестницы). Достигнув же наконец своей высокой (высотою аж до самого до второго этажа) цели, Радуга нежно и бережно и с размаху швырнула сие тело на матрас, включила бра на стене, а штоб глаза обо что-нибудь случайно да не выколоть, и непосредственно сразу перешла к делу, пока тело, так сказать, не остыло (т.е. пока эта пьянь не уснула). Для начала она освободила свою маленькую пленницу от тяжких оков (сил нет каких тяжких пряма) - т.е. всяких тама юбок да топов (если нешто подобное вообще не грешно называть юбками да топами... ой каюся я, каюся!!1) и в порыве дикой страсти совершенно случайно выкинула их да прямиком в открытое окошко. Ничо, невелика потеря, всё равно они Рейнбоу не нравились.  А вот своя спортивная форма ей нравилась, поэтому тоже, разумеется, в порыве страсти, она аккуратно сложила свои шортики и футболочку стопочкой на полу у кроватки, оставшись одних только... боксерах! а, ну и ещё в развесёлых полосатых носках. А боксеры она носила потому, что по законам слешного жанра без чёртовых боксеров вообще никак низя, даже если это две прекрасные ублажающие друг друга девы (вот и я думаю, ужас). А, ну ещё потому что в них удобно, в отличие от кружевных стринг. Кароч, избавив их обеих от всего, по её мнению, да и в принципе для данной ситуации, лишнего, Рейнбоу перешла непосредственно к действию и начала, как оно, значица, и полагаеца, покрывать данное тело (анатомическое... физическое... бренное..?.. о, точно, обнажённое!) жаркими поцелуями, да при чём такими жаркими, что, надобно заметить, на всём этом прелестном теле (обнажённом. ну, почти что.) пооставляла немалое количество... кхм, ожогов, в общем. - Ах, ты слишком горяча, дорогая! О, как же прекрасен твой синий глаз, ты выглядишь так мужественно с этим синяком! - Да, я вообще сегодня в ударе. - согласилась Рейнбоу и продолжила своё откровенно аморальное действо. Руки её между всем прочим блуждали по чужому телу (после прогулки отчитались, говорят, мол, местность живописная, но заблудиться легко, а так вообще картина гуашью "луч"). Очумелые Пинкаминины ручки тоже не скучали, перебирая радужные пряди (а не будь она пьяна, так ещё и косицы бы позаплетали африканские). А меж тем добравшись уж почти и до самых откровенных её местечек, Радуга избавила тело (вот теперь уж точно обнажённое) от последней части гардероба и её, всё так же, в порыве дикой, животной (а именно лошадиной, если уточнить) страсти, забросив прямо-таки на люстру. Смотрелось это чудо с бантиком и в горошек там крайне патетично, ничо не скажешь. (Хотя я считаю, что это несколько ненормально, когда нижнее белье по комнате как НЛО летает.) Тело без них тоже смотрелось интересно. И вот, распахнув наконец свод розовых колен, она открыла взор на прекрасную розу… (хотя какая там нахрен роза, ну максимум ромашка), и вот своею нахальною рукою Радужная пробралася прямиком, прошу прощения, ФТУДА. И вот тут началося оно самое (а вы только этого и ждали, грязные извращенцы) - ХЛУБОКОЕ ПРОНИКНОВЕНИЕ! Сперва одним пальчиком, потом вторым пальчком, потом третьим пальчиком... а потом она решила прерваться, что бы посчитать свои пальчики... И лишь досчитавшись всех и убедившись, что всё её, так сказать, достоинство на месте, вернулась постыдному да греховному деянию своему, попутно успев к тому же раздобыть в карманах аккуратно сложенных шортиков надыбанного где-то вазелину. Ну это так, для интересу (всем порядочным хумопоням известно, что никакое проникновение без этой прекрасной вещицы не может быть воистину хлубоким). А та и не против. Всё в общем шло гладко, прям как по маслу (и всё благодаря этой самой вещице~). Но вдруг Пинки стало больно и она вспомнила кое-что. - Ой, погоди, - вскрикнула она, - я же девственница!  - Сорри, уже нет. - А, ну ладно. - сказала Пинки, и разум её вновь удалился от дел земных, оставив послушное безвольное тельце виться змеёю и издавать ну крайне непристойные звуки едва ли не при каждом, простите, глубоком проникновении. Да к тому ж она это делала так громко, что не будь все гости пьяны, как и хозяйка тела (хотя кто ныне обладал этим телом и кому оно в моменте принадлежало - это ещё вопрос, а впрочем, они всё равно там обе были под градусом, так что не суть), то, в общем, вышло бы очень неловко. Прям вот очень. Ибо орала она там на славу. А так, словом, всё было ваще окнорм. Она себе лежала, извивалася, стонала, ну всё как обычно, дело уже и к концу, ну понятно. Только, кажется, я что-то упустила. Ах да, точно, она же ещё ЗАКУСИЛА ГУБУ! Без этого ж нельзя вообще никак. (Я вот когда меня дерут всегда-всегда губу закусываю. Только меня никто никогда не драл, потому что я шестиклассница.) А потом всё это веселье пошло по кругу, хумопоняшки, не смотря на нетрезвое состояние своё, демонстрировали там просто ЧУДЕСА АКРОБАТИКИ! В общем, они долго ещё прыгали, Пинки устала, ну и уснула. И отключилась в самый, что ни на есть, неподходящий момент. Рейнбоу была очень раздосадована этим фактом, и, с досады таковой, подобрала с полу балетку да и как следует прошлась по Пинкамининой розовой попе. Та проснулась, завопила. - Я решила внести разнообразие. - заявила Рейнбоу и ещё раз хлестанула сие тело, на котором сидела, вдоль спины. – А уснёшь вот так ещё раз, я тебе эту туфлю в *кхм... ну, туда, короче* засуну! (в оригинале было сказано другое слово, но оно слишком невежливое, мама не разрешает мне так выражаться) - А я не против! - восторженно вскрикнула Пинки (говорю же, мазохистка грёбанная). Ну Радуга так и сделала, ибо с вазелином и не такое влезет. Закончилось всё это печально, в общем... Утром, когда тело протрезвело и снова стало Пинкаминой, она об этом пожалела. Ну больно потому что. А ещё она обиделась на Радугу, потому что она не сняла перед, так сказать, актом совокупления носки. Потом обе превозмогая себя и головную боль пошли лакать воду из-под крана.