РУССКАЯ / LA RUSSA

Каролина разговаривает с котом. Большим и серым, с короткими лапами и пушистым хвостом. У него темно-фиолетовые глаза и серебристые усы, а язык – розовый. И кот этот, как уверяет Карли, сидит на комоде прямо за спиной Эммета. И перебирает на своей шее ожерелье из зеленых нефритовых мышек. - Он не любит рыбу, папочка… - с призрачной, прозрачной улыбкой на сухих губах докладывает она. Закрывает глаза, морщась свету откуда-то справа, - как ты… Медвежонок, и без того испуганный, едва не седеет от подобных заявлений. Его ладони, только-только опустившие дочку на кровать в своей спальне (хорошо проветренной и с приоткрытым окном) – дрожат с невиданной силой. И эта же дрожь блокирует где-то в горле голос. 39.9 Вероника, забрав волосы в хвост широкой резинкой, молчаливо мочит полотенце в спиртовом растворе. Махровое, недлинное, оно быстро промокает, напитываясь целительным средством, а ее пальцы умело выжимают его излишки обратно в таз. - Снимайте пижаму, - велит девушка, ни на мгновенье не теряя самообладания. Она забирает у Медвежонка термометр, отложив его на тумбочку, и присаживается на краешек постели. Не мнет даже простыни, сливаясь с их темным фоном в своей юбке до колен и бирюзовой блузке, что не успела переодеть. Эммет честно пытается выполнить это указание. Его огромные пальцы цепляются за пуговицы на пижамной кофте дочери, тянут их, но ничего не могут поделать. Будто забывают, как вытягивать их из петель. И чем больше девочка говорит, тем отчаяннее становятся попытки. Ника уже собирается помочь, отложив полотенце, но Эммет, утерявший сдержанность, просто… разрывает сведенные половинки блузки. Они вздрагивают, издав неприятный звук, и расходятся. Пижама восстановлению не подлежит. Пижама снимается. - Она бредит, - когда Карли особенно убедительно вдруг заявляет, что кот просит у нее молочка, шумно сглатывает Эммет. Его побелевшие губы невесомо касаются ее лба и тут же выпускают наружу стон, свидетельствующий о том, что он как никогда пылает. - Это последствия жара, - собранным голосом кивает Ника, - Эммет Карлайлович, мы собьем его. Но вы должны мне помочь. Едва не плача, ощущая дрожь в каждом из уголков тела, Каллен встречается глазами с серьезным взглядом медсестры. И его немного отпускает – она выглядит уверенной в себе и готовой к действиям. Она поможет. Он не ошибся, когда позвал ее на помощь… - Что мне делать? – рьяно вопрошает мужчина. - Поговорите с ней, - Вероника придвигается к девочке, уже раздетой, ближе, - расскажите сказку, вспомните что-нибудь, обсудите этого кота... отвлеките. Эммет на мгновенье жмурится, но потом отрывисто кивает. - Хорошо. Девушка, отодвинув лишние простыни и скинув одеяло, на которое малышка уже давно не обращает внимания, кладет второе полотенце на лоб ребенка. Смоченное в холодной воде, оно заменит спирт. Эммет же приступает к своей обязанности, отодвигая на потом все мысли, изъевшие душу, все волнение. Для него найдется время позже. - Какие у котика усы, ты говоришь, Каролин? – вкрадчиво зовет он, удобнее повернув дочь к Нике. Каролина лежит на покрывале, детское тельце смотрится неестественно хрупким и выбеленным, а волосы – траурно-черными. Это пугает ее отца больше всего. Каролине не холодно. Пока нет. Но стоит только Веронике коснуться полотенцем ее груди, как удовлетворенно-согретое выражение с лица девочки стирается напрочь. - С-серебристые, - прервав на половине свой вздох, отзывается она, - только такие холодные… - А молочком ты будешь поить его холодным? – Эммет сжимает зубы, наблюдая за тем, как вздрагивает тело дочери в ответ на прикосновения спирта. Каролина куксится, попытавшись прижаться к одной из подушек. - Не настолько… котик делает мне больно, папочка… Вероника растирает живот юной гречанки. Ее руки движутся четко и свободно и у Эммета, сконцентрировавшегося на них, снова отлегает от сердца. - Не будет больно, малыш, нет, - уговаривает он, не давая девочке вертеться, - а котик играл с тобой? Может быть, он сейчас с тобой играет? Медсестра переходит на ноги, на удивление ловко и быстро смочив горячую кожу на них. Следующие на очереди – руки. - ПАПА! – уже не сдерживаясь, вскрикивает Каролина, забыв о коте, - ПАПА, ХОЛОДНО! БОЛЬНО, ПАПА! Отчаянный, пусть и слабый детский крик, сталкиваясь с потолком, отскакивает обратно. И ударяет Эммета наотмашь самым фактом своего существования. Он поспешно склоняется к лицу дочери, целуя пылающие щечки. - Тише-тише, потерпи… чуть-чуть надо потерпеть, Карли… Девочка брыкается, ритмично вздрагивая. Ее глаза широко распахиваются и мутность в них сменяется оголтелым желанием найти что-то теплое, чем можно согреться. Она дерет пальцами плечи папы, зная, что он всегда прежде брал ее на руки от такого жеста, она изгибается на простынях. - Холодно… сильно-сильно холодно!.. – умоляюще стонет, жмурясь, - папочка!.. - Твой папа здесь, зайка, - Вероника мягким, проникнутым теплом голосом обращается к своей ночной пациентке, - повернись на животик. Котик просит тебя повернуться. Вплетаясь в темную ночь, в прохладу за окном, в то, как мурашками идет кожа Каролины, голос Ники кажется Эммету чем-то запредельным, пограничным. И несуществующим. Похоже, Карли тоже. Она не слушает. Она только громче плачет. - Переверните, - утеряв надежду убедить малышку, велит Фиронова, - не плачь, не надо, Каролина. Это же как ручейки… знаешь ручейки? Они текут, текут и остужают, ласкают тебя. Посмотри, - и она, дождавшись исполнения своего указания, ласково, хоть и крепко, растирает полотенцем спину юной гречанки. Девочка уже кричит не сдерживаясь. - НЕТ, НЕТ, НЕТ!.. – и складочки собираются у нее на лбу, и волосы путаются, и спавшее полотенце мочит постель, и лоб горит, чуть побледневший от недолгого контакта с холодом. - Уже почти все, - убеждает Вероника, успев открыть рот раньше Эммета, - не бойся, нечего, совсем нечего бояться… Каролина хныкает, отчаянно цепляясь пальчиками за подушки. Ее трясет, и без слов ясно, чего больше всего хочется. Но не в эту минуту. - Карли, я здесь, - Эммет наклоняется и целует дочкины щеки, лоб, носик, было упрятанные в нутро подушки, - потерпи, мое солнце, потерпи совсем чуть-чуть… и будет гораздо легче. Свежий воздух касается кожи, спирт испаряется, эффект увеличивается в масштабах. Девочка переворачивается обратно на спину и без сокрытия, без лишних слов плачет. Ужасающе-горько. И нет больше ни котов, ни папы, ни просьб. Все пропало. Через какое-то непродолжительное время Ника кладет полотенце обратно в таз. Ее руки, забрав из дрожащих пальцев Эммета протянутую сорочку, с профессиональный быстротой облачают в нее Каролину. Девочка не успевает даже испугаться и понять, что происходит. Она будто в упор не замечает медсестры и лишь тихонько постанывает, когда мягкая хлопчатобумажная ткань касается тела. - Вот и все, - разрешив Медвежонку переложить дочь на простыни, Вероника забирает намокшее покрывало, устраивая его у изножья, - сейчас спадет. Еще немного подождем и накроем одеялом. Эммет, с трудом заставляя себя делать каждый вдох, хмуро присаживается у изголовья дочери. Берет ее ладошку в свою, нежно целуя каждый пальчик. - Все, маленькая, все, - шепчет он, против воли встраиваясь в череду ее всхлипов, - солнышко мое… все… Каролина смотрит на папу влажными, уставшими глазами. В них еще слезы, в них затихающая боль от холода, и в них, к его огромному счастью, капелька облегчения. Уже заметного. Ника тенью скрывается в ванной, расправляясь с раствором из водки и мокрыми полотенцами. Она возвращается минут через пять. И через эти же пять минут Эммет, облегченно выдохнувший, показывает ей градусник. - Ну вот видите, температура снижается, - мягко улыбается девушка, наблюдая за засыпающей Каролиной, - будет невысокая, она сможет поспать как следует. В ее глазах проскальзывает что-то теплое при взгляде на малышку, удобно и, главное, спокойно устроившуюся на простынях под легким одеялом. - Спасибо вам, - пораженный в самое нутро умениями медсестры, тем, что ее помощь оказалась действенной, шепчет Эммет. - Ну что вы, - Вероника поспешно открещивается, для пущей верности даже сделав шаг назад, - Эммет Карлайлович, это моя работа. И я очень рада, что смогла помочь вашей дочери. Если температура вдруг снова начнет подниматься, дайте ей ибупрофен. Я оставила его на прикроватной тумбочке. - Снова начнет подниматься?.. – у Медвежонка перехватывает дыхание. - Это может быть инфекция, - Ника с серьезным видом кивает, - в таком случае, повторное поднятие неизбежно. Кашель есть? Или болит горлышко? - Нет, она не говорила… но… Было немного унявшегося, немного успокоившегося Каллена потряхивает вновь. Он смотрит в глаза девушке, потом оборачивается на дочку, только-только прекратившую так неистово дрожать, и выдает неожиданное, но, кажется, единственно-верное решение. - Вероника, останьтесь на ночь здесь. Пожалуйста. Изумленная Фиронова даже не сразу находится с ответом. Зато когда вспоминает о его необходимости, говорит очень быстро, хоть и тихо. Суетится: - Эммет, мне нужно домой. Поверьте, такой цифры на градуснике больше не будет. Не волнуйтесь. Мужчина делает глубокий, нетерпеливый вдох. - А я волнуюсь, Ника, - моргнув, честно признается он, поджав губы, - и я не перестану волноваться, потому что один ничем не смогу ей помочь в случае необходимости. Вероника, пожалуйста, одна ночь. Завтра здесь будет няня. Она куда лучше способна справиться с таким состоянием Карли, чем я. - Эммет Карлайлович, - девушка испуганно пятится назад, заглянув в горящие глаза Каллена. Веронике становится страшно и у нее очень плохо получается это скрыть. Этот мужчина без труда может удержать ее здесь. И не только удержать, - послушайте, но вы же предлагаете сумасшествие… - Работу, - находится, не унимаясь, Танатос, - сколько вам платят за дежурство в больнице? Я заплачу в три раза больше. Ника осекается. - Я только что с двух дежурств… я мало на что годна, правда… - Пять, - Эммет жмурится, отыскивая в карманах кошелек, - в пять раз больше. Вас устроит? За одну эту ночь как за пять дежурств. - Эммет Карлайлович, - Ника морщится, - прошу вас, не стоит… Терпение Танатоса лопается. Он, сразу же себя за это наругав, повышает тон: - Я не уверен! Я боюсь потерять ее, Ника!.. У вас есть дети? Если есть, вы поймете меня. Пожалуйста! Вероника рассеянно, малость растерянно смотрит вокруг, цепляя глазами и Эммета, и прикусывает губу. - У меня нет детей. Эммет многозначительно кивает. - Давайте десять дежурств. Только останьтесь… - почти умоляет его бас. Как по телефону. Как когда жар достиг отметки в 39.7. Пальцы потряхивает, лицо бледное, под глазами круги и голос сломленный такой, молящий. По-настоящему. - Дело не в деньгах, - уже уставшая отпираться, с сострадательностью к одинокому отцу и его маленькой девочке, медсестра прислоняется к стене, - просто я устала, мистер Каллен… и я боюсь, что я… - Я дам вам отдохнуть, - почти получивший согласие Эммет приободряется, - я не потревожу вас без лишней надобности. Обещаю. Ника неожиданно смело, пусть и с сонной пеленой во взгляде, уже проявившейся там, глядит прямо в серо-голубые глаза Медвежонока. Озадачивает его. Но и вдохновляет. Что-то в этой девушке… особенное. А Эммет не может понять. - Ладно, - соглашается она.

* * *

Утро на Санторини - это особенная пора дня. Яркий солнечный диск, медленно поднимающийся из-за линии горизонта, волна за волной окрашивает море в нежно-розовый цвет, придавая ему золотистое сияние. Вода, вмиг теплея, наливается особой, радостной силой, и плещется у берега маленькими барашками, задевая мелкую гальку. И ветерок… легкий, приятный, умиротворяющий ветерок, от которого хочется лишь улыбаться. Он гладит мое лицо так же, как перед сном этим занимались пальцы Эдварда, и касается рук, только что обмытых в воде, а значит, наиболее уязвимых. Холодит их. Я усмехаюсь, прищурившись на солнечный лучик, забредший в маленькую каменную кухоньку вслед за ветром. Он, жизнерадостный, придает мне вдохновения. Пристроившись у одной из трех тумб нежно-голубого цвета с блестящими серебристыми ручками, как раз напротив окна, откуда виден утренний пейзаж острова, я выкладываю порезанные на мелкие квадратики яблоки в круглую стеклянную форму. Антипригарная, не нуждающаяся ни в масле, ни в муке, она отвечает моим требованиям. И вмещает как раз нужное количество фруктов. Вслед за яблоками отправляется несколько небольших щепоток корицы. Коричневым дождем осыпаясь на их бледно-желтую поверхность, она мгновенно наполняет все вокруг своим ароматом. Вкуснейшим. Не знаю, каким получится этот рецепт, но отыскала я его на одном из лучших по отзывам кулинарных сайтов и, по сути, надеяться мне особенно не на что, кроме него. Этот сюрприз, запланированный внезапно, поздно переделывать. На часах уже девять, Эдвард в любом случае скоро проснется, и максимум, что мне дозволено: двадцать минут на выпечку. Чтобы разбудить Алексайо поцелуем и попросить угадать, чем мы сегодня будем завтракать. От предвкушения того выражения, что будет на его лице, от предвкушения блеска глаз, должного последовать за раскрытием моей маленькой кулинарной тайны, я сама начинаю глупо и широко улыбаться. Не терпится! Я поднимаю миску с замешанным тестом, в последний раз аккуратно перемешав ее содержимое до прозрачных пузырьков. Жидкая и податливая смесь всем своим видом выражает готовность накрыть теплым одеялом муки, сахара и яиц мои яблоки. Правда, перед началом столь ответственной операции я бережно снимаю с безымянного пальца свое золотое кольцо, пристроив на столике позади кухни. И так в муке, оно может здорово пострадать от сладкого теста. Туда же отправляется и мой хамелеон, аметистовый и прекрасный, котором дорожу не меньше. Не хочу запачкать. В отличие от Роз, чья кухня, передник и руки всегда были безукоризненно чисты, мне чистоте еще предстоит только учиться. - Не скользить, - строго велю я форме, было дернувшейся в сторону от потока теста. Придерживаю ее рукой, наклоняя миску ниже. По сути, как мне было заявлено, шарлотка – один из простейших десертов. Время его приготовления занимает около тридцати минут вместе с нарезкой яблок, а у проворной хозяйки – даже двадцать. Но так как я не отношусь даже к среднестатистическому классу, мой кулинарный шедевр в процессе уже около часа. Не считая поиска рецепта. Господи, пусть эта сладость получится вкусной, пожалуйста! Дай мне его порадовать… Тесто накрывает все яблоки. Я тщательно разглаживаю его липнущую к ложке поверхность, проверяя, дабы были закрыты все уголки, и сверху, в довершение всего, сыплю еще капельку корицы. Идеально. На вид… Ну, по крайней мере, я старалась. Я обязательно научусь, чего бы это ни стоило, готовить то, что нравится Эдварду. Шарлотка, мусака, манная каша и тиропитакья (слоенные пирожки с сыром, как выяснилось) – запросто. Дайте только срок. Вчера, на нашем праздничном ужине в честь помолвки, я увидела наконец ту еду, которую Алексайо ест с неприкрытым аппетитом. Так же, как и я куриные крылышки из KFC. Вообще, вчерашний вечер - это одно из самых ярких и самых прекрасных воспоминаний за всю мою жизнь. Наш пейзаж в четыре руки, который ждет возможности вернуться в Россию и украсить собой центральную стену спальни, наша прогулка по пляжу, то, что Эдвард говорил мне… и то, как он достал кольцо. Что он сказал мне, достав кольцо. И как потом целовал… Шарлотка отправляется в предварительно разогретую духовку, которую я стараюсь открыть с минимальным шумовым сопровождением. А я отправляюсь мыть руки. Передник снимается, снимается и резинка с волос, а на теле, помимо белья, остается одно лишь хлопчатобумажное платье небесного цвета с кружевной вставкой на поясе. Я никогда не думала, что Эдвард способен купить мне такое. Но именно его я обнаружила в своем чемодане этим утром. Босиком, схватив чашку с дымящимся зеленым чаем, я урываю минутку выйти на балкон. Алексайо спит, что подсказывает тишина в гостиной и за перегородкой, а негромкое мычание духовки с шарлоткой еще далеко от завершающей стадии. У меня двадцать минут, чтобы привести себя в порядок и отдышаться от двухчасовой кулинарной гонки. Но результаты того будут стоить, я надеюсь. Наш балкончик пустынно пуст, и в то же время удивительно наполнен. Два стула, столик с вазочкой живых цветов – наших вчерашних свидетелей – и бескрайнее голубое небо без единого облачка. И домики. Прекрасные домики, спускающиеся к низу горы изящной витиеватой лесенкой. Ее ступени тянутся вниз и от нашего балкона. И на этих ступенях, к моему удивлению, разлегся пушистый кот. Дымчатый, с розовыми ушками, он, блаженно щурясь, греется на теплом утреннем солнышке, заняв первую из ступенек. Охраняет вход. Эдвард рассказал мне, что в Греции к котам заведено особое отношение. И что на улицах никто их здесь не ловит и не обижает, как порой случается в Москве. Вот он и лежит. Вот он и наслаждается. Прищурившись, по примеру хвостатого островитянина, солнечным лучам, я приседаю на его уровне. - Голодный? Кот, лениво приподняв голову, изучает меня серыми глазами. Слишком серыми. И по этим глазам все видно. - Подожди тогда, - усмехнувшись, я поднимаюсь, следуя обратно к кухне. Молоко у нас есть, мисочка найдется, а совершить еще одно доброе дело, накормив любимым блюдом еще одного интересного мужчину, уж очень хочется. Уже успевший потянуться и сесть, поджав под себя хвост, к моему возвращению, кот терпеливо ожидает обещанного угощения. И с блеском черных зрачков встречает его появление. Я не заставляю ждать обещанного три года (почему года в этой русской поговорке три, я так и не выяснила, но звучит интересно). Просто ставлю мисочку на каменные ступени. Кот дожидается, пока отойду на несколько шагов, и только затем пробует. По довольному выражению морды ясно одно – ему нравится. А значит, нравится и мне. Но в этой милой картине любования таким простым действом с таким простым участником, несмотря на всю ее прелесть, есть ложка дегтя. Серые глаза кота, ровно как и сам факт его присутствия, напоминают мне об одной маленькой и очень доброй девочке, которая, наверное, так и не получила наших сообщений. Мы пробыли в Раю три дня, наслаждаясь каждой секундой, но о том, что происходило за это время в Москве, ничего не знаем. Эммет не звонил. Карли не звонила. Никто не разыскивал нас. А мне все еще до боли хочется уверить девочку, что никто и никогда ее не бросал, что не бросит. Что и Эдвард, и я дорожим Малышом больше всего на свете. И ее слезы… они просто убивают. Каролине нравятся коты. Так нравятся, что она порой останавливается на улице рядом с бездомными, чтобы вдоволь на них насмотреться. Ей нужен друг-питомец, и я, если честно, не совсем понимаю, почему Эммет еще не купил ей котенка. Неужели Карли ни разу не просила? Или она знает ответ?.. …Пахнет яблоками. Я поспешно вскакиваю, оставив кота допивать свой жирный завтрак в одиночестве, и бегу на кухню. Здесь уже вовсю раздается аромат корицы, запеченного теста и размягченных, теплых яблок, которые так легко режутся надвое вилкой. Почти готов. Я прислоняюсь к холодильнику, выжидая оставшиеся две-три минуты для полного завершения выпечки. Используя время, потихоньку выгоняю из головы мысли о Карли. Здесь я ничем не смогу ей помочь, а дома, когда вернемся, сделаю все возможное, дабы она мне поверила. Единственное, на что уповаю – Эммет окажется мудрым родителем. Он не причинит ей боли. Он не заставит ее думать, будто мы – прошлое. И сам не станет. Ну пожалуйста!.. - Белла? По залитой солнцем, наполненной теплом квартире, отдаваясь несильным эхом от каменных стен, проносится мое имя. Вопросительный, сонный баритон зовет меня со стороны спальной перегородки. Вовремя проснулись, мой Уникальный. Я выключаю духовку и, наскоро глянув в зеркало, где так и сверкают мои глаза, бегу к нашей большой и удобной постели, спрятавшейся за подобием большой ширмы. В этом кусочке уюта и покоя пахнет клубникой и мягкими простынями, а покрывало с амфорами золотится на солнце. Являясь почти продолжением белой стены, спускающейся с кровати, и балдахина, накрывшего ее прозрачной пеленой, Эдвард в своей любимой светлой пижаме, привстав на локтях, выглядывает меня в комнате. И аметисты совсем не радует то, что моя пижама аккуратно сложена на краю постели. - Бел?.. – муж как раз намеревается повторить свой зов, нахмурившись, когда все-таки обнаруживает меня. В платье. С распущенными волосами. У противоположной стены. - Доброе утро! – восторженно выдыхаю, забираясь на кровать с самой ближней ко мне – его – стороны. Сонный Эдвард со смехом встречает то, как карабкаюсь по нему на свою сторону, а потом крепко обнимаю, прижавшись к груди. Алексайо валится обратно на подушку. - Доброе, Бельчонок, - его грудь подрагивает от смеха, а пальцы тут же переключаются на мои волосы, лаская их все вместе и каждую прядку по отдельности, - я уже думал, ты сбежала. Он говорит это под действием юмора, он потешается, но почему-то в аметистовых глазах я вижу нотку облегчения, а в зрачках – догорающий огонек страха. А это отнюдь не входит в наши планы, тем более такое скрытое. И все же, я предусмотрительно делаю вид, что ничего не замечаю. Глазами. - Куда же я убегу? – мягко спрашиваю, сменив веселый напор на нежную неторопливость, - Алексайо, мое сердце у тебя, помнишь? Мне некуда бежать. Надеюсь, он понимает, что я вкладываю в эти слова? Они же не звучат фальшиво, правда? Пожалуйста! Разве может хоть что-нибудь на этом райском острове быть фальшивым? Стрела попадает в цель. Эдвард, успокаиваясь, улыбается шире, уголок его губ слева достигает максимального предела. И моя узнанная асимметрия, явив лицо миру, намекает, что он понял. Со взаимностью. - А знаешь что, - муж вдруг прищуривается, а его руки крепко прижимают меня к своему обладателю, - я никуда тебя и не отпущу. Не убежишь. Я с удовольствием утыкаюсь носом в его грудь, ласково улыбаясь. Такие собственнические проблески, особенно сегодня, когда и мое, и, думаю, его счастье – наше общее – достигло апогея, очень радуют. Эдвард оттаивает. Ура! - Ну, отпускать иногда придется, - посмеиваюсь я, через некоторое время попытавшись высвободиться. Алексайо тут же разжимает руки, не мешая мне, - например, сейчас. Он лежит на белой подушке, что так ярко выделяет его типично средиземноморское волосы, смотрит на меня пронзительными фиолетовыми глазами, в которых потихоньку растворяется огромная доза радости, и выглядит очень хорошо. Просто потрясающе. Кожа почти светится на солнце, а скулы уже не так явно очерчены острыми краями – мы оба набираем вес, столь внезапно утерянный. Я сижу у него под боком и откровенно любуюсь Эдвардом, вглядываясь в его лицо. В Греции, здесь, в нашей спальне, я хочу запомнить каждую мелочь. Я хочу, чтобы это были наши первые столь радостные совместные воспоминания. Я хочу, чтобы это никогда не забылось. Я хочу вспоминать это, когда будет плохо и страшно, когда будет казаться, что нет у меня Алексайо… что не может он меня так любить. И как же потрясающе станет уверяться в совершенно иной истине, едва представлю, как он смотрел на меня все эти дни. Что он для меня делал. Эдвард способен подарить рай, я это теперь знаю. А я намерена такой же рай подарить ему. Безвозмездно. - Сейчас? – недоуменно зовет мужчина, неглубоко вздохнув. Обе его руки, нынче свободные, прокрадываются к моим. И с успокоением встречают то, что я подаю их. - Сейчас, - киваю, облизнув губы, - мне нужно кое-что сказать тебе… и показать… Алексайо, начавший медленно целовать кожу на моих ладонях, приостанавливается. - Показать? – в его голосе появляются не лучшие нотки. - Я не знаю, понравится ли это тебе, - покраснев, опускаю глаза от пытливых аметистов, с усиленным вниманием разглядывая простыни под нами, - но я же должна хотя бы попытаться, правильно? Это будет честно по отношению к тебе. Эдвард, почему-то, вдруг резко наклоняет вниз мои ладони. Ближе к себе. - Честно?.. - Ага, - я поднимаю голову, со смущенной улыбкой все же встречаясь глаза в глаза с тем, кого считаю самым уникальным человеком на свете. Мешающую прядку волос откидываю с лица за спину, оголив шею, и удобнее усаживаюсь на своем месте. Аметистовый вздрагивает. Его ровное, спокойное дыхание на миг прерывается, полыхнув болезненной дрожью. И нет на моем любимом лице больше ни солнца, ни веселья, ни тепла. - Кольцо… - страдальчески нахмурившись, отчего все морщинки собираются на известной стороне лица, шепчет Алексайо. И взгляд его темнеет, - и кулон… Я не понимаю, ни о чем он говорит, ни почему так портится внезапно его настроение. Одно из самых чудесных утренних пробуждений не должно стать достоянием боли. Боль осталась в снегу и грязи. Боль никогда нас больше не тронет. - Причем здесь?.. Почему-то мой взгляд или мой тон, я толком не знаю, добивают ситуацию. Я чувствую на безымянном пальце левой руки горький пустой поцелуй, а затем то, как эту руку отпускают. И солнце теперь будто бы ледяное, а не согревающее. - Ты передумала, - мертвым шепотом выдает Эдвард. Поджимает губы. Ошарашенная, я застываю на своем месте. - Что передумала? О чем? - Обо всем?.. – Эдвард нечеловеческими усилиями продолжает смотреть мне прямо в глаза, - ты сняла кольцо и хамелеона. Ты передумала выходить за меня замуж?.. О господи! Я так и подпрыгиваю, пораженная в самое сердце, а глаза распахиваются так широко, как никогда прежде. Дыхание ни к черту. - Ты что?! – восклицаю я. Одновременно с этим, повернув обе ладони к себе, вспоминаю, что так и не надела свой вчерашний подарок обратно. Кольцо, как и мой бесценный кулон, дожидается своей очереди на тумбочке в кухне. И знать не знает, что из-за его отсутствия надумал мой Аметист. - Ты это хотела сказать? – Эдвард сглатывает, - вот сейчас, здесь, про отпустить… это ты об этом? Вот где упрямец. Он не слышит меня. Он в упор меня не слышит. Не понимает. Я насилу глубоко вдыхаю, чтобы не лишиться воздуха в самый ответственный момент, а потом с покрывал одним резким движением пересаживаюсь на талию Эдварда. Возле бедер, что никогда бы не позволила себе до определенного времени раньше. - Я люблю тебя, - громко и четко заявляю, прежде чем первый раз поцеловать его лицо. Эдвард так и не разжимает губы, - я люблю тебя больше всех на свете, Алексайо, и никого больше так любить не буду, - и вот теперь целую. По-настоящему крепко. Искренне. С отчаяньем, в котором нежность. С нежностью, в которой отчаянье. По поцелую получает все, каждая клеточка, каждый уголочек лица мужа. Начиная со скул с обеих сторон, я поднимаюсь ко лбу и бровям, касаюсь век, глажу на затылке и у висков волосы. А потом спускаюсь ниже, к губам, челюсти, и подбородку, руками лаская уже шею и плечи. Не так робко, как обычно. Требовательнее. - Я сняла кольцо, - когда Эдвард начинает задыхаться от моей нахлынувшей волны подтверждения своих чувств, объясняюсь я. Без капли слез, - потому что готовила на кухне, Алексайо. Я боялась испортить его, потому что безумно им дорожу. И по той же причине там же, на кухне, мой хамелеон, который всегда будет со мной – я не хотела кормить его сладким разъедающим тестом. Я хотела поберечь его, Эдвард… не дать ему намокнуть или упасть, повредиться… я сняла их по глупости… ну что же ты… что же ты делаешь такое?! Во что веришь?!.. Кажется, после сотого по счету поцелуя, после того, как не глядя на его почти полную обездвиженность, я все равно продолжаю говорить и делать то, что начала, до Алексайо начинает доходить. Я чувствую под ладонями, как искажается лицо мужа, когда целую его губы, покончив с остальной кожей. Быстрыми, яркими, горько-сладкими поцелуями нежности и отчаянья, я умоляю его мне поверить. - На кухне? – голос поникший, как и плечи, будто не его. Я пугаюсь тщетности своих поцелуев. - Ага, - быстро-быстро киваю, изумившись, что на щеках еще нет ни слезинки, - сейчас я принесу… подожди… сейчас я все надену… Не понимаю, как так быстро соскакиваю с кровати, но факт остается фактом, что соскакиваю – потому что меньше, чем через минуту, на моем пальце уже кольцо, судорожно натянутое, а на шее – аметистовый кулон. И я, мучаясь с застежкой, ломая пальцы, бегу обратно к кровати. Эдвард теперь сидит на простынях и часто дыша, пепельными глазами смотрит на то, как я возвращаюсь. Как сажусь обратно, прижимаясь к его талии, груди, как убираю за спину все волосы, наглядно демонстрируя доказательства своей привязанности. И своей преданности. - Ты не передумала… - Нет, - с болезненной улыбкой я качаю головой из стороны в сторону, выискивая в аметистах веру, - я никогда не передумаю, ну что ты. Я же люблю тебя. Я же твой Бельчонок, Алексайо. Ты для меня все. И я так ждала этого момента… я так надеялась, что ты захочешь со мной остаться… не вышлешь меня… выберешь меня! Дыхание сбивается, голос срывается, слова путаются, а слез… нет. Будто бы их никогда не было. Зато моему взгляду, столь непривыкшему к таким картинам, предстает иное зрелище. Душераздирающее. То, что Эдвард умеет плакать беззвучно, я выучила давным-давно. Всхлипы, и те редкие, и те глухие – единственное, что слышала. Никаких рыданий. И также то, что Эдвард, как правило, плачет… без слез, уже давно не откровение. Я видела. И я, к огромному своему сожалению, не знаю, чем можно ему помочь. Но сегодня… сейчас, здесь… мы меняемся местами. Я сижу на ногах Алексайо, возле талии, и потому имею лучший обзор. Сначала слышится тихонький всхлип, который можно спутать с дуновением ветра за окном, а потом по его щекам, мертвой и живой, начинают катиться слезы. Двумя жирными мокрыми дорожками, солеными и прогорклыми, они устремляются к подбородку, а затем к вороту пижамы. И не собираются останавливаться. Эдвард не издает ни звука больше, только морщится, наблюдая за моим выражением лица. Он даже не собирается стирать эти слезы, он их не прячет. Не может спрятать. - Эй… - у меня садится голос и опускаются плечи. Собственная соленая влага наворачивается на глаза. – Алексайо, мой Ксай, ну что ты… боже мой, если бы я знала, чего мне будет стоить эта невнимательность и шарлотка… Эдвард! Я снова целую его. Губы, соленые щеки, скулы, лоб. Все, до чего могу дотянуться, все, что вижу. Пусть лучше тонет в нежности, чем в слезах. - Я люблю тебя, - прижимаюсь своим лбом к его, притягивая к себе аметисты и не отпуская, сколько бы влаги из них не лилось, - я не отказываюсь, слышишь? Я не отказываюсь! Истерика Эдварда поистине страшное зрелище. Но вовсе не из-за того, как выглядит его лицо во время нее, и вовсе не из-за того, какое количество слез пролито. Истерика эта страшна потому, что мой Алексайо никак не может утешиться. Прятавший слезы, сдерживающий, укрывавший их, под скопившимся налетом отчаянья он беспомощен. Они ему больше не подчиняются, ровно как и он сам – себе. И нет здесь смысла рвать волосы, кричать, плакать в ответ… я понимаю это сразу же после того, как поток лишь усиливается, едва я вскрикиваю «слышишь?». Рецепт иной. И рецепт очень действенен. Я ложусь Эдварду на грудь, крепко обняв руками за талию. Моя голова у его подбородка, его губы могут целовать мои волосы, а руками я просто глажу широкую спину мужа. Даже перейдя границу и пробравшись под майку. Без намеков, от которых он прежде вздрагивал. Без стремлений к близости, что ему сейчас никак не нужна… - Я люблю тебя, - шепотом повторяю, вернув голосу серьезность и уверенность, а сама, для лучшего успокоения, вслушиваюсь в то, как бьется его сердце, - я очень сильно тебя люблю. Всегда. И бесконечное, бескрайнее количество раз повторяю два этих предложения. Друг за другом. Секунда за секундой. Подтверждая каждое из слов касанием. Сначала Эдвард плачет сильнее, особенно едва моя рука впервые касается его кожи. Я без труда могу представить, как выглядит его лицо в этот момент: низко опущен левый уголок губ, зажмурены глаза, в болезненной гримасе поджались губы, а морщинки скопились глубокими бороздками на лбу и у щек. И все же, не больше, чем через минуты три, Эдварду все же становится легче. Слезы стихают, оставляя после себя высыхающие дорожки, а дыхание более-менее выравнивается. Успокаивается. - Прости, Белла… - севший, хриплый баритон слышится прямо над ухом. Я поглаживаю его спину, не отрывая от груди головы. Одна из ладоней Эдварда снова перебирает мои волосы, но накрывает макушку при этом. Не держит, конечно же, не вынуждает так лежать и, если я захочу поднять ее и посмотреть на него, позволит… но Серым Перчаткам нужна минутка. А я готова ее дать. - Не за что извиняться. Не надо, - спокойно уверяю я. Рисую теперь уже на его груди, рядом со своим лицом, оставляя теплую кожу под пижамой, - все в порядке. Все хорошо. Намеренно, для лучшего обзора, кладу наверх левую руку, с кольцом. Тем, что уже точно никогда не сниму. Алексайо замолкает, пару раз сглатывая, но затем возвращается к тому, что хотел сказать: - Это просто мой самый страшный сон… Его передергивает, и я крепче прижимаюсь к родному телу. По спине Эдварда бегут мурашки, словно от холода, а вот к лицу, что касается моей макушки, кровь, по-моему, наоборот приливает. - Расскажи мне, - прошу я. Эдвард тяжело вздыхает. - Он новый, - его голос, набирая чуть-чуть силы, звучит громче, не так поверженно, - много лет его место занимал тот, в котором Анна себя… или в котором Греция… они чередовались. Но теперь, после Италии… - он задерживает дыхание, на мгновенье замолчав, а потом шумно выдыхает, прикусив губу. Он боится, что я сейчас подниму глаза. Это витает в воздухе. - Он обо мне? Муж отрывисто кивает. - О тебе… о том, что ты, по сути дела, и должна была выбрать, Белла. О том, что ты… отказала мне. Из-за Маргарит, из-за Константы, из-за бесплодия, из-за лица… из-за Эммета?.. Я не знаю. Там есть любая причина. Любая из логичных. Бедный мой. У меня стягивает железом сердце. - Эдвард, но ты же знаешь, что это не так, - как можно мягче, как можно нежнее заверяю я, - ты знаешь, что в тебе – моя Душа. Ты знаешь, что я никогда не предпочту никого другого, ты же знаешь, что я навсегда выбрала. Выбрала тебя. Он отрывисто выдыхает, поморщившись. - И я порой до сих пор не понимаю, почему… Я целую его подбородок, все же чуть приподняв голову. И смотрю-таки в эти аметистовые, поникшие и потухшие, заплаканные глаза. В аметисты, на которые так внезапно нашла грозовая туча и прорвала все, что держалось внутри. Вытащила на поверхность. - За доброе сердце, - я касаюсь его груди слева, левой рукой, - за уникальность, за красоту, за талант, за искренность, за заботу… очень-очень много пунктов. Если хочешь, чуть позже я их все тебе перечислю. Его еще немного отпускает. Алексайо самостоятельно, подняв руку, вытирает остатки слез, а потом выдавливает мне улыбку. Одновременно с тем, как горячо целует в лоб. Без лишних слов. Я обеспокоенно вздыхаю. - Он снился тебе сегодня, этот сон? Эдвард кивает. - После моего согласия? - Он всегда снится после твоего согласия, - муж прочищает горло, покраснев от смущения, - любого… на меня. Ну все. И меня тянет заплакать. С огромным трудом удерживаюсь. При мне кошмар Эдварду снился всего раз. Он так их прятал? Продолжает прятать? - И ты меня не разбудил? – с налетом упрека зову я. - Это забывается по утрам, - успокаивающе, пытаясь ободрить меня, уверяет муж, - когда я тебя вижу, когда ты улыбаешься, когда ты… здесь, - его руки накрывают мою спину, делая наши объятья крепче, - все это неважно. Это только мысли. Но сегодня я просто… и кольцо… Белла, прости меня. Пожалуйста, извини за это… я не имел права устраивать истерику. Я сильно тебя напугал? Взволнованные фиолетовые глаза всматриваются в мои, выискивая честный ответ. И пелена в них до конца еще не спадает. - Не напугал, - отрицаю я. Приподнимаюсь, усаживаясь на его бедрах, сжав ладони и имея возможность смотреть в глаза, - я же говорила, что если тебе нужно чем-то поделиться, что-то сказать, ты всегда можешь это сделать. Не закрывайся. Не прячься, пожалуйста. Побледневший, с опухшими веками, Эдвард кое-как кивает. Кажется, будто его волосы потемнели. - Ладно… но это… это вот так, - он безрадостно хмыкает, отведя взгляд, как бы демонстрируя себя, и снова поджимает губы. - Значит, вот так, - просто соглашаюсь я. Целую эти губы, вынуждая их расслабиться. Эдварда расслабиться. Он меня слушает. Он отвечает на поцелуй, наконец достаточно успокоившись для этого, и обнимает меня в таком положении. Не просит спуститься на одеяло. В этих объятьях я глажу его еще пять минут. Я глажу, проходясь по затылку, спине, ребрам, груди и приговариваю то, что давно крутится на языке. То, что восхищает, что радует меня в нем, что я особенно люблю, что я обожаю. И Эдвард, так или иначе, но приходит в себя. Почти полностью. - Пойдем, - обнаружив эту простую истину, я беру его за руку, крепко сжав в своей, и поднимаюсь. Муж без лишних вопросов направляется за мной. Выше на полторы головы, тяжелее меня, он старается быть неощутимым сзади. Но не отстает. Я привожу Эдварда в кухню-гостиную, сажая его на один из трех синих стульев с мягкими подушечками. - Сейчас вернусь, - чмокнув черные, как смоль, волосы, обещаю. И выполняю обещание. Перед Алексайо появляется тарелка с моим «первым блином» шарлоткой и большая кружка зеленого чая. Оптимистично-желтая. - Ты приготовила?.. – ошарашенно выдыхает он. - Да, - я кладу немного себе, усаживаясь рядом с Эдвардом, - это то, о чем я хотела рассказать и что хотела показать… Бррр. До сих пор каскад мурашек и дрожь, едва вспоминаю, что он себе напридумывал. Кольцо многозначительно блестит на пальце от солнца. И я придвигаю его ближе к Каллену. - Для меня? - А для кого же? – улыбаюсь, осторожно отрезая вилкой небольшой кусочек от своей порции. Накалываю его и подношу ко рту Эдварда – благо, стол небольшой и сидим мы рядом. Муж с готовностью принимает угощение. С улыбкой, пусть и робкой пока. - Как вкусно… - Ты мне льстишь, - сразу же замечаю я, потянувшись вперед и поцеловав его в щеку, - но спасибо. Если не так отвратительно, может быть, еще кусочек? Эдвард улыбается ярче, хоть пока и слабо. Он сейчас выглядит прозрачным и хрупким, бесценно-хрупким. И мне на секунду кажется, что из этого состояния его будет ужасно сложно, почти невозможно вывести. Как минимум – утро. - С удовольствием, - сразу же отвечает Алексайо, - она прекрасна, Белла. Как ты. Она безумно вкусная. И на этот раз, попробовав снова, он улыбается полностью искренне, по-доброму и с теплом. Меня им опаляет. Не удержавшись, я вскакиваю со своего места, крепко обняв за плечи Эдварда. Со спины. А голову уложив ему на плечо. - Уникальный, - чмокаю в висок, погладив волосы рядом с ним, - все будет хорошо, правда. Ты устроил потрясающий отпуск. Ты так осчастливил меня вчера. И не только вчера! Рядом с тобой я всегда чувствую себя счастливой. И я обещаю, что у нас с тобой получится. Мы сможем все-все оставить позади. Моей пламенной, вдохновляющей речи мужчина хмыкает, но откидывается назад. Крепче прижимается. И, повернув голову, так же меня целует. Любовно, с бархатным обожанием. - Сможем, - эхом, но решительным эхом, отзывается он, - я тебе обещаю, Бельчонок. На сей раз он самостоятельно, все так же не отпуская моих рук и не разрывая объятий, отрезает себе кусочек шарлотки, и запивает его зеленым чаем. - Правда неплохо? – осторожно интересуюсь я, нерешительно поглядывая на свою выпечку. - Сокровище, - Эдвард с усмешкой вздыхает, протягивая кусочек на пробу и мне, - не принижай себя, пожалуйста. У тебя чудесно получилось. Я пробую. Многовато сахара (которого Эдвард не любит), но, в принципе, ничего. Я удивлена. - Ну да, съедобно. Спасибо, что ешь это, - улыбчиво заявляю я, попросившись на его колени. Алексайо с удовольствием, чуть отодвинувшись от стола, пускает меня. И обнимает, как любимую игрушку, как самого дорогого человека. Так же прежде на коленях у него сидела Каролина. - Ты приготовила ее для меня, - голос Серых Перчаток все еще не вернулся к прежней громкости и прежнему тону, но он определенно лучше звучит. Я вдохновляюсь. Так мы все вернем на круги своя. Мы прогоним его грусть и испуг, - даже если бы она была сырая, Белла, даже если бы она сгорела… она все равно бы была для меня самой вкусной. И я бы все равно ее ел. Он говорит так искренне, несбивчиво и уверенно, что я проникаюсь. Обвиваю его шею, прижавшись поближе, и целую расположившийся прямо передо мной, еще не бритый с утра подбородок. - Я научусь готовить все, что ты любишь, - клятвенно заверяю я, - так что привыкай. Наконец-то мне удается по-настоящему его развеселить. Эдвард фыркает, потеревшись носом о мой, а затем накалывает на вилку еще кусочек. - По очереди, - предупреждает он, когда я пытаюсь заставить съесть его, - я тоже хочу тебя кормить. Ну что же, я только за. Ослепительно улыбаюсь ему, погладив затылок. - Как скажешь, Алексайо. Мы угощаем друг друга моей свежеиспеченной шарлоткой, мы пьем прекрасный чай, любуемся морем, что видно из окна, высматриваем на лестнице уже удравшего кота, которого я напоила молоком и просто… отдыхаем. И душой, и телом. В первую очередь это нужно Эдварду, а потому я ужасно рада, что он приходит в себя. И, как оказывается, силы, решительность и действия по плану возвращаются к нему быстрее, чем я могла предположить. Мы только доедаем наш завтрак, а Алексайо, нежно погладив мою руку с кольцом, задает свой первый вопрос: - Как ты относишься к религии, Белла? Я удивленно смотрю на него, на полпути ко рту остановив свою вилку с шарлоткой. - Религии? - Не суть, какой. Как ты относишься к Богу? – Эдвард откидывается на спинку стула, чтобы мне было удобнее сидеть, и потирает ладонями мою спину. Бледность почти спадает с его лица, хоть он и выглядит измученным и серьезным. - Знаешь, - я хмурюсь и ему это не нравится. Эдвард осторожно проводит по моим морщинкам пальцами, чтобы разгладить их, и крепко обнимает. Но не прерывает, - мы не были добропорядочными прихожанами. Ни я, ни Рональд. Меня крестили, так же как и крестили всех в нашей семье, но по воскресеньям в церковь… нет, я не ходила. Никто из нас не ходил. Я была там дважды – с Розмари. В принципе, после того, как она взяла заботу обо мне на себя даже не глядя на запреты Рональда, я поверила в него… в Бога. Из-за нее. Робко поднимаю на него глаза, не совсем зная, какой реакции на такое ждать. И зачем мы вообще заговорили о религии. - Ты веришь, - Алексайо облегченно выдыхает, поцеловав мою макушку, а рукой накрыв затылок с двумя шрамами, - я очень рад. Это главное. - Ну, кто как не он послал мне тебя? – я удобно устраиваюсь в родных объятьях, наслаждаясь своим клубничным коконом, - в том баре была далеко не одна пьющая и курящая девушка, Эдвард… Муж супится. - Ни одна из этих девушек не была бы так добра ко мне, Бельчонок. По его телу снова бежит дрожь. Куда слабее, куда меньше, но все же… - Да уж, я была добра, - с ужасом вспоминая те давние времена, безрадостно хмыкаю, - посуда, краски, все эти соблазнения… и побеги… Эдвард обнимает меня сильнее, обвив обеими руками и практически не давая двигаться. Череда поцелуев от него касается моего лба, затем скул, затем – губ. Легоньких, невесомых, но таких нужных. Любящих. - К черту побеги. Ты обещала больше не убегать. Я накрываю его ладони своими, чувствуя краешками пальцев немного дрожи. - Я сдержу слово. Мне не нужно никуда бежать – разве что, с тобой, Алексайо. Мужчина успокоенно, достаточно расслабленно выдыхает. - И все же, о религии… Белла, я спросил тебя потому, что хотел бы, чтобы наш брак был записан не только на бумаге. Не в том виде, в каком мы его заключили. Я не понимаю. - Ты хочешь развестись, а потом опять?.. Потому что четыре брака по церковному это препятствие для пятого?.. Где-то я такое читала. Помню. - Нет, - Эдвард мягко целует мою щеку, приникнув к ней обездвиженной половиной лица, - я говорю не о регистрации. Я говорю о венчании, Белла. Я хотел бы обвенчаться с тобой. Я растерянно смотрю на наши сплетенные ладони. Обвенчаться. - То есть – в церкви? Как духовный брак? - Брак душ, - муж, заметив мое смятение, говорит мягче, - ты – моя душа, Белла. И я не хочу тебя отпускать. Я хочу быть тебе защитником и другом, не просто мужем… я хочу, чтобы моя душа официально принадлежала тебе. - Это и происходит на венчании? - Единство, объединение, да, - я получаю поцелуй во вторую щеку, - вместе навсегда… если тебе этого хочется, конечно. Просто другой уровень… вне паспорта… Аметистовый говорит спокойно и уверенно, но все же с каплей смущения, неверия в мое согласие. Он приводит аргументы и доводы, должные меня убедить, и пытается донести их. Я вижу, как ему хочется. И я вижу, по блеску глаз, по вздрагиванию уголка губ, как ему это нужно. «Я хочу сделать все правильно». Вот оно. - Я очень хочу, Уникальный, - честно отвечаю, полностью повернувшись к нему лицом, - я только боюсь, что… мне не разрешат. - Из-за католичества? – муж гладит мою спину, - в определенных случаях это разрешено. Я узнавал… - И из-за него тоже… ты ведь принадлежишь православию, да? - Это Греция, - он кивает, - меня крестили здесь. Эммета уже в Штатах. Но в ту же религию. - В Америке тоже развито православие? - Оно везде существует, - Эдвард выдавливает улыбку, - но больше всего последователей у него, конечно же, в России. Но ведь не это главная причина? Что тебя волнует, мое золото? Скажи мне. От «золота» на душе теплее. Он почти пришел в себя. Вернулись те слова, которыми называет меня. Все возвращается. А раз так, я просто обязана быть откровенной. - Из-за исповеди, - признаюсь, встретившись с участливыми аметистами своим взглядом, - мне кажется, я не смогу… и я не хочу, если быть честной, рассказывать все, что натворила… и говорить о грозе… Ладони Эдварда, покинув мои плечи, касаются лица. Обхватывают его, привлекая к себе. - Гроза – не твой грех, Белла. - Но я его совершила! – вздрагиваю, вспомнив чертову молнию, - я… и мне… и поэтому… Заплетаюсь, не желая думать о подобном, и морщусь. Нет слез, нет всхлипов, нет истерики. Только усталость. Теперь, вспоминая о грозе, я всегда чувствую страх и усталость. - Запомни, моя девочка, так случилось. Здесь нет твоей вины, - Эдвард дважды целует меня в лоб, не опуская ладоней, - не надо и это на себе тащить. Пожалуйста. Я опускаю глаза. Они все же саднят. - Белла, тебе не обязательно рассказывать всю свою жизнь, - перестраивается муж, - только самые главные события, только недавние, например. Что там такого? Алкоголь? Сигареты? Ну пусть кокаин… но нет же ни убийств, - его лицо сводит судорога, - ни каких-то тяжких нарушений… все в порядке. Теперь и я кладу ладони ему на лицо. - Мой Ксай не виноват, - шепчу, глядя на мужа исподлобья, - ты ведь тоже тащишь это на себе… не надо… Эдвард выдавливает благодарную улыбку. - Мы еще обсудим все это, хорошо? Если тебе так хочется. И я в любой момент готов поговорить с тобой о той грозе, ты ведь, знаешь, правда?.. Я обреченно киваю. - Знаю. Но не надо… - Не надо сейчас, - соглашается муж, - сейчас мы о другом. Мы об исповеди. И эту исповедь, если ты дашь мне согласие на венчание, нужно пройти сегодня. Для тебя это совершенно неприемлемо, Белла? - Я хочу венчаться, - почти по-детски упрямо заявляю, насупившись, - но я не знаю… я не знаю, получится ли у меня. - Но ты хочешь попробовать? Я сглатываю. Я смотрю на Эдварда, такого близкого, такого родного мне, с еще не до конца отпустившей красноту слез кожей, с припухшими глазами, с побледневшими губами и с такими теплыми, такими нужными мне ладонями, что прямо сейчас на щеках. Я же постоянно говорю, что он моя душа… почему же я отказываюсь от этого союза, если он возможен? Этого чего-то куда более интимного, серьезного и вечного, чем брак на листе? И он желает меня… вместе навсегда он меня желает… - Хочу, - больше не думая, соглашаюсь, - и попробую. Обязательно попробую, если это нужно для венчания. Только… Муж участливо вслушивается, так и не отпустив рук. Аметисты загораются счастьем, а за него я на многое готова. Даже говорить о грехах. - Только, мое золото?.. - Только будь рядом, - не удержавшись, выпутываюсь из ладоней Эдварда, приникая к его груди. Обхватываю за шею, утыкаюсь лицом в плечо, проглатываю две единственных слезинки. И прошу, прошу Бога, в которого по-настоящему верить и которому по-настоящему молиться начала не так давно. Не разлучай нас. Никогда не разлучай. А мой Аметистовый, не думая, отвечает. И его объятия становятся лишь крепче: - Всегда буду, моя Дея. И он держит свое слово. Держит все те разы, что нужен мне в этот день, все те разы, о которых и боюсь, и хочу попросить всем сердцем. За которые волнуюсь. В церкви, после нее, когда отправляемся по некоторым делам в город в наш предпраздничный день… когда готовимся к настоящей, волшебной свадьбе. И когда вечером, играя с волнами, пока оплескиваем друг друга соленой водой, Эдвард все-таки умудряется изловить меня, подняв на руки, он вдохновленно шепчет лишь одно: - Завтра ты станешь моей… по-настоящему… И я тоже, улыбнувшись, порадовавшись спавшим с его лица оцепенению, боли, утренним слезам, тянусь к любимым губам и целую их. Крепко, надежно и верно. Ни одни иные губы я больше никогда не трону. Ни за что. - Завтра ты станешь моим… по-настоящему. Наконец-то… Мы с ним оба знаем, что уже давно друг другу принадлежим вечно и безраздельно. Но здесь, в теплом море, снова на фоне заката, с моим кольцом, из-за которого случилась такая суматоха… все по-особенному. И все намекает на то, что завтрашний день станет еще лучше. Станет самым счастливым. Эдвард сказал мне… Эдвард обещал мне, что завтра мы действительно консумируем наш союз. По-настоящему. Поэтому, когда мокрые, довольные и уставшие мы возвращаемся домой к ночи, когда, по очереди приняв душ, укладываемся в постель, я обвиваюсь вокруг Эдварда всем телом, отказываясь отпускать. Я пытаюсь стать с ним единым целым. Почувствовать его таким в качестве простого, пусть и любимого, мужчины последний раз, прежде чем действительно, по всем правам, назвать мужем. - Душа… - Душа, - эхом отзывается он, коснувшись обеих моих ладоней губами, - да, душа… моя душа… И мы засыпаем. Вместе не страшно.

* * *

В огромном доме с голубыми панелями и прозрачными окнами во всю стену не горит свет. Комнаты, кухня, весь нижний и весь верхний этаж – под властью ночи. Но в коридоре, который соединяет проход от лестницы к спальням, все же имеется источник света – бра. И светит он достаточно ярко, дабы разогнать тьму в полутора метрах по кругу от своего места размещения. Хватает, чтобы видеть лица и цвет чая. И даже пар, бегущий тонкими волнистыми струйками к потолку. Вероника Фиронова сидит на бордовом кресле у стены, прислонившись к его спинке, и держит в руках кружку оранжевого цвета с черным чаем внутри. Ароматный, с кусочками каких-то фруктов, он наполняет ночь чудесным запахом, а вкусом отличается от всех иных чаев, которые Веронике выпадало пробовать в своей жизни. К тому же он выбивает спиртовой привкус, запавший рецепторам. В чае нет сахара, нет молока, нет даже меда, который она непременно всегда кладет в свою кружку дома. Он просто чай – пустой и черный. Зато на журнальном столике, отделяющем кресло медсестры от кресла хозяина дома, стоит вазочка с шоколадными конфетами. Горькость какао-бобов и пралине внутри – вот та их характеристика, которую Каллен предоставил сам. Не привыкшая пить чай пустым, девушка все же берет одну. И вынуждена признать, что характеристика правдива. - Любите молочный? – Эммет, сделав глоток из своей бананово-желтой кружки, оборачивается к Нике. Спрашивает без лишних эмоций, без энтузиазма, устало. Зато с интересом, который настоящий. Вероника неловко кивает. - Разве ваши коллеги не говорят, что горький – полезнее? Девушка сонно улыбается. - Вкусам не прикажешь, Эммет Карлайлович, - чуть щурится она, - но не переживайте, сейчас мне все равно. И, для подтверждения своих слов, она берет пальцами еще одну конфету. Они небольшие, в блестящей серебристой обертке, с узором из цветов внутри. И, при повторной пробе, не глядя на сохранившуюся горечь, в них все же есть приятный отголосок сладости. - Вероника, давайте просто Эммет, хорошо? А то уж очень интересно звучит… Медсестра почему-то краснеет. Мужчина сидит перед ней достаточно расслабленно, но расслабленность эта для любого, кто хоть немного видит дальше своего носа – мнимая. Его спина выпрямлена и напряжена, тело вполоборота обращено к чуть приоткрытой двери в свою спальню – ныне спальню дочери – а пальцы левой, дальней руки, пользуясь тем, что не видны слишком хорошо, впиваются в подлокотник кресла. Это целая зона отдыха в коридоре. И, судя по запаху новой мебели, привезена она была не так давно – два кресла с высокими спинками и кожаной бордовой обивкой, и столик из красного дерева (настоящего!) им под цвет. Вероника никогда не считала себя падкой на деньги или желающей жить во дворце вместо среднестатистического жилища, но сегодня, даже приплюсовав усталость, ей нравилось. Мебель удобная, хозяин достаточно радушный, не глядя на сложившееся о нем мнение в целеевской клинике, а главное, в доме прекрасное отопление. Ника ненавидит холод и потому с особым трепетом ждет окончательного вступления весны в свои права. - Я не могу так, Эммет Карлайлович, - смущенно отказывается Фиронова, вспомнив, о чем они говорят, - это неправильно. - Но ведь я не называю вас по отчеству, - Каллен делает еще глоток чая, - Вероника?.. - Станиславовна… - Вероника Станиславовна, - проговаривает Эммет, подчеркнув отчество медсестры, - а мне следует. - Не следует, - она поспешно отказывается, покраснев больше прежнего и догадавшись смутно, что дело вовсе не в горячем чае, - я просто Ника. Для всех я Ника. И для вас, конечно же. - Вам так удобнее? - Да. - Хорошо, - сдается Эммет, - как скажете, Ника. Но тогда и я просто Эммет. Так или иначе. Хмыкнув, девушка соглашается. - Хорошо, Эммет. В коридоре теперь слышен плеск чая по стенкам кружки, когда кто-то делает глоток горячего напитка и ответный звук от кожи кресла, когда чуть меняют положение тела. Ника, обвив свою кружку руками, осматривает сначала коридор в темных тонах, потом пол, потом стены… одно-несчастное окно видно в конце, но оно зашторено, и разглядеть пейзаж не предоставляется возможным. Коридор тонет в темноте. И Вероника не может понять, с некоторым содроганием взглянув на гравюры на темных стенах, почему здесь так мрачно. Взгляд невольно возвращается к хозяину. То, что он похож на медведя, уже точно не обсуждается. Белая рубашка, пусть и свободная, подчеркивает внушительные мускулы и широкую грудную клетку, закатанные рукава оголяют запястья и ладони со вздувшимися венами. Те же венки, пусть и уже прячущиеся, видны на бычьей шее хозяина и у его обритого виска. Волосы воронова крыла там слишком короткие, чтобы что-то разглядеть, но Нике кажется, среди них есть парочка седых, ярко выделяющихся на общем фоне. Да и нахмуренные брови, сеточка морщин в уголках глаз, четко очерченные носогубные складки не добавляют оптимизма. А большие пальцы на подлокотниках преступно подрагивают, как бы ни желали это скрыть. - С ней все будет в полном порядке, - заметив, куда устремлен взгляд серо-голубых глаз, замечает Вероника. - Думаете?.. - Я уверена, - она улыбается, - симптомов, кроме температуры, нет. Вероятнее всего, она просто следствие и пройдет достаточно быстро. Вам стоит вызвать педиатра с утра, но, я надеюсь, он тоже подтвердит мои мысли. - У вас оптимистичные мысли. Но она всегда очень тяжело болеет… - Поверьте, я не говорю того, во что не верю, а я верю, что с вашей дочкой все будет в полном порядке, - Ника пожимает плечами, уловив признательность, но и некоторую хмурость тона Танатоса, - а вы сами как себя чувствуете? Брови Каллена сходятся на переносице. - В каком смысле? Ненадолго забыв о своем желании просто поспать, Вероника придвигается ближе к журнальному столику – боку кресла. - Вы позволите? – ее молочно-сливочные пальцы просительно протягиваются в его сторону. Эммет почти автоматически напрягается, едва удержавшись от желания отодвинуть руку. Вероника, наблюдающая за ним из-под черных ресниц, снова выглядит сосредоточенной. И все же есть что-то в ее взгляде… что опять не поддается пониманию. И он уступает, так и не спросив, о чем речь. Ника умело прикладывает пальцы к его запястью, не затронув рукава рубашки. Устремив взгляд на тоненькие часы на своей руке, она что-то одними губами считает. - Пульс немного ускорен, - в конце концов объясняет свои действия девушка, качнув головой, - голова болит? В серых глазах Медвежонка усталость. - Несильно, - нехотя признается он. Будто бы заранее зная ответ, Вероника вздыхает. - Вам бы тоже поспать, Эммет. А лучше валерьянки – и потом поспать. С ней чудесно спится. Мужчина забирает руку из пальчиков Ники, чьи невидимые опечатки на коже сразу же начинают саднить. - Не развалюсь, не беспокойтесь. Вероника фыркает. Сонно, но все же с улыбкой. - С чего бы вам разваливаться? Вы просто переволновались, а это самый простой и самый действенный метод вернуть все в норму – отдохнуть. Тем более Каролине с вами будет спокойнее. Каллен хмуро глядит на новую обитель дочери и по лицу его проходит тяжелая волна из воспоминаний не более чем часовой давности, когда они с Вероникой использовали последний метод, дабы сбить температуру. С тех пор ее проверяли дважды – каждые полчаса. И цифра не ползла вверх, оставаясь в пределах тридцати семи с хвостиком. Это позволяло измотанной малышке спать. - Спасибо вам большое, Ника, - произносит Эммет, с признательностью обернувшись к медсестре, - вы нам очень помогли… и вы остались… надеюсь, я смог убедить вас, что не маньяк? И что не шутил насчет десяти оплат за одно это «дежурство»? - Вы – папа, а не маньяк, - умиротворяюще замечает Фиронова, тоже глянув на дверь своей маленькой пациентки, - и я рада, что осталась. Сейчас я лично могу заверить вас, что все хорошо, и отправить спать. Эммет усмехается. - Вы очень устали, а я устроил чаепитие, - он со смущением указывает на конфеты и кружки на журнальном столике, что принес, дабы согреть и расслабить на славу потрудившуюся медсестру, - извините. Давайте я покажу вам гостевую, Ника. Там есть все необходимое. - Это был вкусный чай, - спешит убедить, почти допив свой согревающий напиток, девушка, - спасибо вам. И встает, едва встает хозяин, дабы исполнить задуманное. Эммет выше Вероники примерно на голову, а шире – раза в два, но это ее не пугает. Она встает рядом, ожидая указания направления и смотрит в глаза. Который раз за вечер. Эммет видит, что ее собственные глаза красивые и большие, светящиеся обычно, судя по всему, хоть сейчас и помутненные. Она в принципе симпатичная девушка с милой улыбкой и профессионализмом, которому можно позавидовать. Не будь здесь Вероники, что уже спасала Каролину и заботилась о ней, Эммет бы сошел с ума, оставшись с недугом дочери в одиночестве. Его до сих пор немножечко потряхивает, а руки отказываются униматься окончательно, но это лишь отголоски минувшего. Ад уже кончился. Чистилище. - Следующая дверь, - пройдя около двух метров по коридору, в зону, выходящую из освещения светильника, Эммет открывает проход в комнату и включает в ней свет. Взгляду Ники предстает просторная, красиво оформленная в зеленовато-синих тонах спальня с постелью, комодом с зеркалом и ванной комнатой. Своей. Отдельной. - Я могу и на диване… - нерешительно протягивает она, кое-как переступив незаметный порожек. - Никаких диванов, - сразу же отметает Каллен, - располагайтесь и отдыхайте. Только пожалуйста, не уходите до восьми. Я должен вам как минимум завтрак. Вероника, подавив зевок, все же кивает. - Ладно… но только завтрак. Это моя работа, Эммет. Все, что было сегодня. Мужчине приходится согласиться, дабы не развязывать новых споров. Утро вечера мудренее. - Конечно, - кивает он. И отходит за порог, медля на мгновенье по ту сторону двери. – Ника?.. Медсестра оборачивается к хозяину, с внимательностью вслушиваясь в его слова. - Да? - Я ведь могу позвать вас ночью, если что-то пойдет не так? Обещаю не делать этого без причин, - он вдруг подходит ближе и чуть наклоняется, всматриваясь в глаза девушки, - Ника, я клянусь вам, что вы в безопасности. Я не причиню вам вреда. Губ девушки касается понимающая, теплая улыбка. Эммету от нее становится легче. Верит. - Конечно же. Обязательно разбудите. Через десять минут они оба (кое-кто, послушав совета, даже выпив валерьянки) лежат в постелях по разные стороны стены. Ника с наслаждением обнимает пуховую подушку – уставшее тело гудит, как и голова, требуя отдыха. Каролина же, на невербальном уровне почувствовав отца рядом, с тихим-тихим стоном подползает к Эммету, устраиваясь у его груди и обхватывая слабыми теплыми ладошками за шею. - Папа… - и дрожь ресниц на коже, и нежное дыхание, - люблю… Мужчина ответно обнимает дочь, целуя ее лобик. Уже не пылающий. - Я тебя тоже, солнце, - неслышным шепотом отвечает он, жмурясь. От Каролины пахнет раствором для обтираний, простынями и… клубникой. Совсем капельку, почти неслышно, но все же… и этот запах – прямая отсылка к дяде. К Алексайо. Каролина здесь, с ним. Она в безопасности, она относительно здорова и он сделает все, дабы никто не смог ей навредить – ни физически, ни морально. У Алексайо есть только Белла. Только она, в отсутствие всех остальных, способна помочь ему. Она его не бросит, она не причинит ему боли. Она, как и Эммет для Карли, как и Эммет для брата, чтобы между ними ни стояло, сделает все для своего мужа. И впервые здесь, ночью, на кровати в темной комнате, с пульсирующими висками, Танатос вдруг понимает, что конец света не наступил. Что не случилось самого ужасного. И что, слава богу, они не одни. Ни один из них не в одиночестве – ни один из Братства золотых цепей. Эммета охватывает странное чувство благодарности, мало с чем сравнимое по силе. От него становится тепло, а руки не дрожат так сильно. Ника сказала, что все будет хорошо. Что она верит в это. И, похоже, Эммет тоже верит. Он даже усмехается. А потом наклоняется к лобику дочки, еще раз его поцеловав. И шепчет: - Береги их обоих, пожалуйста…

* * *

Большая белая свеча с вытянутым стержнем и кружевной салфеточкой, которой накрыта моя рука, когда держу этот символ незатухающих, вечных чувств. В подтверждение словам священника, читающего молитву, на вершине свечи горит маленький, но такой смелый огонек, освещающий наши лица и разгоняющий традиционный полумрак церкви. В нем светится воля, жизнь и радость, делающая этот день самым прекрасным за мое существование. Я не знаю, какой его сможет затмить… …Четырнадцатого апреля, в пятницу, я просыпаюсь не в темной комнате без окон с черно-кофейными обоями и блестящим ледяным полом, и вовсе не на огромной и пустой кровати с коричневыми простынями и тонкими подушками. Вокруг меня не суетится ярко накрашенная Лея, за дверью не бегут, готовясь к грандиозному событию, бесчисленные безликие люди… и мне не холодно, мне тепло. Потому что за окном не холодный ветер и пустынная земля, а теплый песок, белые камни и потрясающей красоты море, дающее надежду. Бескрайнее, синее и такое… мое. Этого не передать словами. Эдвард, проснувшийся одновременно со мной по звонку будильника, поворачивается на бок и нежно целует сначала мой лоб, а затем губы. В аметистах столько счастья, столько нетерпения, что я начинаю широко улыбаться. И никак не могу эту улыбку стереть. - Этот день… - Этот день, - в такт мне, шепотом отзывается Алексайо, привставая на локте. Его пальцы с осторожностью гладят мои щеки, спускаясь к шее. Почувствовав их на яремной впадинке, я вспыхиваю, представляя, где еще сегодня они намерены оказаться… - Я люблю тебя, - прижимаюсь к нему, изогнувшись на простынях, и целую ту же шею, - я так тебя люблю!.. Эдвард садится на постели, увлекая меня за собой. Его глаза, лицо – все светится, все источает покой и удовлетворение, радость. И нет ни дрожи, ни сомнений, ни ужаса, как вчера. Нет слез. Мы оба готовы к вступлению в новую жизнь, что станет достойным завершением всех этих терзаний, ожиданий и отказов. Больше мы не расстанемся – нас свяжет сам Бог. И в эту секунду, представив себя в церкви, я не жалею, что вчера пересилила свои страхи и сходила на исповедь. Мне стало легче. И еще легче мне стало, когда Эдвард меня обнял через несколько минут после выхода. Когда я почувствовала, увидела наглядно ту самую главную причину, за которую не страшно слез. Меня благословили. Эдварда благословили. У нас должно получиться. Мы с Алексайо завтракаем вдвоем – и остатками моей шарлотки, и его свежим омлетом, и потрясающими на вкус пирожными с голубикой, которые он лично принес из ближайшей кондитерской. А сразу после завтрака, едва мы допиваем чай, приходит Агнесса. Мы познакомились с ней вчера, в том магазине, где выбирали платья, и она, как истинный мастер своего дела, с удовольствием согласилась помочь мне подготовиться к венчанию. Эдвард и я уединились в разных частях нашей небольшой квартиры. Он остался в зале, с чаем, пирожными и белым чехлом со своим облачением, который тоже принесла Агнесса, а я с женщиной оказалась по ту сторону перегородки – в спальне. И белые простыни кровати, белые подушки, балдахин стали идеальной декорацией к комнате невесты. Агнесса чем-то напоминает мне Роз, когда улыбается, поправляет неровно легшее платье, разбирается с рукавами, которые еще нужно закрепить и говорит о чем-то светлом, о чем-то интересном. По-английски. Наверное, отсутствие моей второй мамы - единственное, о чем я жалею. Вспоминая о том, как бы хотела видеть ее здесь слишком поздно, я вынуждена смириться с тем, что мы только вдвоем. И что вместо ее рук, нежных и любимых, со мной работает профессионалка – аккуратная, исполнительная, но… чужая. Ну ничего. Я позвоню Роз. …Огонек, подрагивая под стать словам священника, утопая в них, своим неярким пламенем возвращает меня в эту секунду. Очень важную, чудесную секунду. В церкви, самой ближней к вершине горы, пахнет ладаном. Древняя, с выбеленными снаружи стенами, внутри она устелена блестящими ровными плитами, в которых при свете отражаются лики святых на стенах. Иконы, незримым коконом окружив нас, смотрят по-доброму. Я встречаюсь глазами с Божьей Матерью и самим Иисусом несколько раз и оба этих раза встречаю теплое выражение на их было застывших, было нарисованных лицах. Все по-настоящему, да. Все так, как нужно. Как я хочу. Я чуть сильнее сжимаю свою кружевную салфеточку, в которой свеча, проследив за тем, как держит ее Эдвард. Он, стоя совсем рядом со мной, внимательно слушает священника. И на лице столько благоденствия, столько блаженного покоя, что у меня щемит сердце. Мы исполняем нашу общую мечту. Мы намерены жить в этом союзе, как и предписывают правила, до последнего вздоха. Священник в праздничном одеянии, состоящем из черной рясы и золотисто-бежевой, светящейся в темноте, как наши огоньки на свечах, ризе. С вдохновленным лицом, с серьезным взглядом, он читает необходимые молитвы, следующие за обручением. На пороге церкви, едва и я, и Эдвард ступили на него, священнослужитель совершил два необходимых ритуала – под краткую молитву надел на наши правые руки золотые кольца, а затем трижды обменял их, тем самым обручив. - Η νύφη και ο γαμπρός* Наши свечи зажглись. Церковь открыла нам свои двери. …Я чувствую взгляд мужа. Влюбленный и с истинным обожанием, он мерцает в его великолепных глазах, неумолимо к себе притягивая. Священник молится и просит благословить Создателя этот брак, и я, проникшись моментом, молчаливо прошу того же. Глядя, чуть повернув голову, на Эдварда. Наблюдая за тем, как он в который раз за это утро восторженно рассматривает мое платье. Мы соблюли традицию, что будущий муж не должен видеть платье невесты, как бы в нашем случае и ни получалось ее трактовать. Агнесса занялась мной, пока Эдвард советовался с другими женщинами, и помогла подобрать то самое, отчего я восхищенно затаила дыхание. Это было белоснежное платье в пол, без длинного шлейфа, без пышности юбки, без бросающихся в глаза украшений. Притягательно-простое, оно было закрытым, как и любит Эдвард, как и необходимо для венчания, с шелковой окантовкой и приталенным… и единственным, что вырывало его из общего вида, что делало его уникальным, были рукава. Широкие, белые, закрепленные у плеча и ниспадающие к самым бедрам. Φτερά**. Воздушные, легкие и, не глядя на свою прозрачность, закрывающие и плечи, и руки. Заменяющие руки крыльями. Оно называлось «Греческий лебедь» и я совсем не удивилась, увидев такое название. Оно было моим. В каждой ниточке, в каждом стежке. Оно было тем свадебным платьем, что я выбрала. Первым и единственным. Эдварду безумно понравилось. Как жених и невеста мы встретились с ним на балконе у нашей квартирки, на каменных ступенях. Он смотрел на море, пока не услышал, что Агнесса открывает мне дверь. Он обернулся и в ту же секунду остановился на своем месте, восхищенно полыхнув аметистовыми глазами. Мой выбор был правильным. …Огонек на свече мужа движется вперед. Я тоже делаю свой шаг, почти не замешкавшись. Становлюсь, как и Эдвард, на белый рушник, постеленный на плитах пола. В балетках с тонкой подошвой, таких же белых, как и платье, ощущаю его ткань. На душе становится очень спокойно и хорошо. Добрые иконы, голос священнослужителя, запах ладана и прохладных камней, блеск наших обручальных колец и огоньки свечей… Несомненно теперь, что венчание - это еще один кусочек рая, который Эдвард дарит мне за эти три дня. Самый главный его подарок. …Начинается. Священник обращается к Аметистовому: - Имеешь ли ты искреннее и непринужденное желание и твердое намерение быть мужем этой Марии, которую видишь здесь перед собою? Эдвард, зачарованно взглянув на меня, а затем с серьезностью – на священнослужителя, без сомнений отвечает: - Имею, честный отче. Его голос, переполненный эмоциями, совсем не дрожит. Он только звучит чуть по-другому, более интимно, более нежно… я заслушиваюсь. Неужели этот мужчина – мой? - Не связан ли ты обещанием другой невесте? - Нет, не связан. Над куполом, где солнца больше всего из-за маленьких окошек, порханье голубей. В тишине оно чудесно заметно. Только вот улетать никто из нас не намерен, хоть венчание и призвано подарить крылья. Священнослужитель обращается ко мне: - Имеешь ли ты искреннее и непринужденное желание и твердое намерение быть женою этого Алексия, которого видишь перед собою? – он смотрит внимательнее, чем на Эдварда. Он призывает к правдивому ответу, а я только его и могу дать. Он мое самое заветное желание. - Имею, честный отче, - выдохнув, чуть более тихим голосом заверяю я. И Алексайо, наблюдающий за мной, с обожанием встречает нежность, какая обращена к нему. - Не связана ли ты обещанием другому жениху? Краешком губ я улыбаюсь. У меня один жених. И один муж. Это неизменно. - Не связана. Свечи оттеняют наши лица, горят тихонько, размеренно. И ничто не тревожит их, ничто не гасит. Они – наш символ преданности. Символ нашей любви. - Венчается раб божий Алексий рабе божьей Марии, - поставленным, звучным голосом, звучащим и тихо, и торжественно одновременно, объявляет служитель церкви, - во имя Отца, Сына и Святого духа. Я с благоговением слушаю те имена, которые оглашаются священником перед нами. Изабелла и Эдвард остались там, за деревянными дверьми, запирающими приход. Здесь, на белоснежном ручнике, в атмосфере таинства и божественного благословения, связывают себя узами брака Алексий и Мария. Эдвард сказал мне правду – я выхожу за Алексайо. Под своим собственным крещеным именем. Служитель церкви забирает с подноса, принесенного ему одним из помощников, золотой венец. С темно-красными вставками, с ликами святых на круглом основании, он знаменован крестом с православным куполом наверху. Алексайо целует образ Спасителя, прикрепленный к передней части венца и затем священник, приняв помощь Эдварда в виде склоненной головы, надевает на него непременный атрибут венчания. Огонек свечи отражается от золота на венце, подчеркивая великолепие момента. Эдвард смотрит на меня и в уголке его губ потрясающая улыбка полностью счастливого человека. - Венчается раба божья Мария рабу божьему Алексию, - возвращается ко мне священнослужитель, заглянув в самое нутро глаз, передавая какой-то посыл, - во имя Отца, Сына, и Святого Духа. Я целую образ Богородицы на венце, поднесенном для меня – чуть меньшем. Металл холодный и даже на первый взгляд тяжелый. Однако священник, подняв венец над моей головой, аккуратно опускает его на волосы, покрытые белым тончайшим палантином. Мой обруч, формирующий прическу из завитых локонов до плеч с цветами с фиолетовыми сердцевинами не мешает процессу, хотя я предусмотрительно сдвинула его чуть вперед. Венец тяжелый. Но не настолько, насколько думалось. К тому же, есть что-то необъяснимо прекрасное в этой тяжести. Я ей проникаюсь. Мужчина в ризе произносит несколько недлинных молитв, обращаясь по разным именам к святым, призванным хранить наш брак. - Господи, Боже наш, славою и честью венчай их! Приносят вино. Я не удивляюсь этому, хотя должна бы, и просто делаю то, что велит обычай – три маленьких глотка. Мой черед наступает после Эдварда, и я впервые вижу, как он притрагивается к алкоголю. Чаша красивая, такая же золотая, с узорами-переплетениями от ножки и выше. Впитавшая в себя молитву, с наложенным крестным знамением, ее содержимое согревает нас изнутри. Свечки вздрагивают от незаметного дуновения ветерка, вызванного тканью. Прозрачная салфетка наподобие той, в которой мы держим свечи, только больше, появляется в руках священнослужителя. Он берет наши руки в свои, с набором быстрых и непонятных священных слов кладя их друг на друга. Я чувствую кожей теплую и широкую ладонь Эдварда, поддерживающую мою, и счастливо, уголками губ, улыбаюсь. Я твоя. Я теперь навсегда твоя. И то, чем лучатся его глаза, подсказывает мне тот же ответ. Прописную истину, отныне. Покрыв наши правые руки тканью, в ком символ венчания, священник, произнеся несколько слов и окрестив наши ладони, двигается вперед. Аналой. Обход вокруг аналоя. Вчера мы это обсуждали. Молитва нараспев, громче все предыдущих, важнее всех предыдущих, наполняет пустую маленькую церковь. Иконы, попеременно освещаясь огоньками свечей, предстают на наше обозрение, а плитка будто бы теплеет от каждого шага. Я держу руку Эдварда, я чувствую его рядом, я знаю, что теперь я не просто «голубка», Белла, Бельчонок… я знаю, что теперь я его жена. И мало с чем можно сравнить это чувство удовлетворения и ошеломляющего счастья, которое накрывает, подобно епитрахильи, мою душу. Алексий. Алексайо. Защитник. Мария. Мари. Любимая. Мы вместе. У нас действительно получилось. Три круга, традиционных для обряда, заканчиваются. Священник останавливает нас на прежнем месте, снимает с рук связывающую их ткань, не переставая произносить молитвы, и трижды крестит нас обоих. С кивком головы. - Во имя Отца, Сына и Святого Духа. …Венцы снимаются, оставляя напоминание о себе чуть саднящей от тяжести кожей. Последняя молитва. Самая жаркая, самая ясная, самая священная. Священник по очереди смотрит на нас обоих, не дозволяя разъединить руки. Он говорит о верности, о сохранности священного союза, о том, какие у нас есть обязанности по отношению друг к другу и что нам суждено пройти вместе. - Благословляем… Негромко, прерывисто выдохнув, я наконец поворачиваюсь к мужу, счастливо ему улыбаясь. Отражение той же улыбки на губах Эдварда. В его глазах. В лице. В блеске кольца, что навсегда нас объединило. Мне не верится. Но мне безумно хорошо. Не говоря ни слова, мы соединяемся с Алексайо в целомудренном теплом поцелуе, чистом и нежном, первым в новой ипостаси. Венчальным. - Моя… - Мой… - неслышно выдыхаю я. Окончание обряда знаменуется подходом к царским вратам. По потеплевшим плитам, рука об руку, мы ступаем на ступени у алтаря, глядя на церковь с иного ракурса и иными глазами. На двери, на иконы, на наш рушник, оставшийся на полу, на священника и его помощника, подносящего иконы. Мы целуем лики каждого из своих покровителей, а затем прикладываемся губами к покровителям супруга. И вот тогда церковный хор, дожидавшийся своей очереди, наполняет маленькую церковь прекрасной, мелодичной и нежной, как сам обряд, песней-молитвой. Она отталкивается от стен, стелется на плиты, обвивает, обхватывает нас… и не отпускает. Завершает венчание. Завершает благословление нашего брака. Песнь льется рекой, когда священник кивает нам, выражая свои поздравления, и отходит назад. Держа в руках иконы, чувствуя обручальные кольца на пальцах, мы останавливаемся на вершине своего мира. На последней его ступени. …Еще один нежный, невесомый, проникнутый любовью поцелуй. Супружеский. - Моя… - Мой.

* * *

Фотографа, которого нанял Эдвард для запечатления нашего самого счастливого дня, зовут Алекс. Ему около тридцати и он очень увлечен своим делом, судя по количеству имеющихся в арсенале поз, ракурсов и идей. У алтаря, у церкви, с иконами и без икон, целуя друг друга и обнимая, прикасаясь, просто глядя друг на друга… он бесконечно фотографирует нас, мельтеша перед глазами, намереваясь сделать прекраснейшие снимки в честь прекраснейшего события. Но как бы не желал Алексайо потом зимними вечерами пересматривать наш свадебный альбом, не выдерживает даже его ангельское терпение. Он отсылает Алекса вниз, пофотографировать виды острова и море, которое так мне понравилось, а сам остается со мной. Вдвоем. Недалеко от вершины горы, на которой выстроен город. Здесь нет туристов, нет местных жителей, нет даже вездесущих котов. Возле раскрытых дверей церкви, из которых не так давно вышли, на каменном основании всего городка, мы только вдвоем. Море, небо, солнце и… любовь. С крыльями моего развевающегося на несильном ветерке платья и солнцем, что подчеркивает красоту костюма Эдварда цвета шампанского с белой приталенной рубашкой. Ее пуговицы прозрачно-кофейные, а в петлице пиджака – белый, в цвет моему платью, цветочек. Я не знаю его название, но оттого смотрится он не менее чудесно. И вот здесь, позволяя нам остаться наедине, вдоволь друг другом любуясь, гора и белый каменный заборчик прячут нас от ненужных глаз. И мой Алексайо дает себе волю. Я не успеваю и изумиться, как он подхватывает меня на руки, крепко прижав к себе, и целует лицо. Щеки, веки, лоб… он целует меня ошеломляюще восхищенно, бархатно, с благоговением. Его ладони гладят мою спину, закрытую тонкой тканью платья, мой палантин, теперь устроившийся на плечах, прикасаются к рукавам-крыльям. - Какая же ты красивая, Белла, какая красивая, - восторженно шепчет он, не утаивая легкой дрожи голоса, пронзающей при каждом слове. Я никогда не видела, чтобы аметисты так горели, так сияли, так пылали. В них весь мир и вся вселенная, в них я – в каждом всплеске радости. И это непередаваемое чувство. Это полное единение. - Не забывай и о своей красоте, Алексайо, - с улыбкой я глажу его волосы, опираясь на плечи, и целую подбородок, - мой великолепный Аметист, ты прекрасен! Эдвард облизывает губы, краснея, но не стыдясь этого, как я и просила. В его глазах проскальзывает намек на соленую влагу, но мне на счастье, счастливую, а не вчерашнюю, обреченную. В его глазах жизнь, желание жить, восхищение этой жизнью… и я чувствую все то же самое. До последней крохи. - Я не могу поверить, что ты моя, - признается Эдвард, так и не отпустив меня. Ему, похоже, не доставляет никакого труда и беспокойства удерживать меня на весу, - только моя… жена моя… - Только твоя, - эхом отзываюсь, улыбаясь все шире и все радостнее, - муж мой... Услышав отсылку к «Ромео и Джульетте», Эдвард хмыкает. Немного грустно. - Я тебя больше никогда не оставлю, - клянется он, убежденно посмотрев на мое лицо, - ни на день, Белла, ни на час… я твой… - ψυχή – соглашаюсь я, носом зарываясь в его плечо, - я очень ждала, когда ты ко мне вернешься. - Души не покидают. Они всегда с тобой. - Это одно из их прекраснейших достоинств, не правда ли? Озарив меня загоревшимися аметистами, увлекая в их плен, Алексайо отходит от заборчика ближе к церкви. Его руки, удерживая меня сильнее, прижимая к себе, не дают упасть, едва их обладатель начинает кружиться. Счастливо, вдохновленно, он показывает мне панораму всего острова, не опуская на землю. Со своего ракурса. - Я тебя люблю! Я так, я так тебя люблю!.. - без конца восклицает Серые Перчатки, жмурясь от солнца, - спасибо тебе, мой Бельчонок! Спасибо! Видеть эмоционального Эдварда, который не сдерживает себя, который не надевает масок, который так по-детски, так искренне и полно радуется, кружась на месте… у меня на глаза наворачиваются слезы. Добрые. - Я хочу, чтобы ты был самым счастливым, - приникнув к нему, заклинаю я. Глядя в глаза, обращаясь к ним, не умолкаю, - я ужасно люблю тебя… и я счастлива… я очень счастлива. Это тебе спасибо, Алексайо! Эдвард останавливается, моргнув. Он все же ставит меня на ноги, но не отпускает, чтобы не упала. Вместо этого, придерживая за талию, просто прижимает к себе. Крепко, защищающее и одухотворенно. - Вот мое счастье, - я получаю поцелуй в макушку, - никто не сделает меня более счастливым, чем оно. Хохотнув, я ответно обвиваю его талию. Белая рубашка, светлая кожа, его волосы – все пахнет моим любимым клубничным гелем. В нашей жизни нет и не будет больше никогда мяты. - А вот мое, любимый. Эдвард жмурится, неровно вздохнув, когда я так называю его. Когда я вообще все это говорю. - Ты все, что мне нужно в жизни, Белла. Не забывай этого. Я бесконечно тебе обязан. Я со вздохом целую левую часть его груди. Прозрачный блеск для губ не навредит рубашке и это радует. - У нас у обоих теперь есть обязанности. Эдвард перехватывает мою руку с кольцом, взглядом зацепив и хамелеона, вписавшегося в общий вид платья. Агнесса даже подобрала макияж под цвет ему, оттенив присутствие на моей шее. - Ты не разочаруешься. - Я даже не сомневаюсь, - привстаю на цыпочках, хихикнув, - я тоже тебе обязана. И ты тоже все, что мне нужно. Думаю, ты давно это понимаешь… Он посмеивается вместе со мной. - Доверие – главная составляющая брака наравне с любовью. Я с лаской глажу его правую щеку. - Тогда у нас будет хороший брак. Эдвард зачарованно ухмыляется. - Очень хороший. Лучший, мой Бельчонок. Ему очень нравится мое платье. Он разглядывает его, не переставая, и я безумно рада, что выбрала именно его. Так уж получилось – баланс. То платье, что подобрал он, я надевала на светскую свадьбу, и влюбилась в него. А то платье, что подобрала я, церковное, полюбилось ему. Мы совпали. В который раз. - Белла, - муж поправляет мой чуть наклонившийся вниз от венца обруч с цветами, - как тебе идея провести здесь еще одни выходные? Мои глаза вспыхивают волной восторга от этого нежданного вопроса. Тонут в ней, вызывая у Эдварда милую улыбку. - Еще одни?.. - Я знаю, что медовый месяц длится обычно больше уикенда, - муж сожалеющим взглядом наблюдает за мной, пуская в глаза немножко грусти, - но мы бы могли сделать его… продуктивным? - Эдвард, - фыркаю я, - уикенд это все, что мне нужно! Даже часа будет достаточно… с тобой. Он усмехается, но тронуто. И так же тронуто меня целует. А солнце светит все ярче, а небо все голубее, и ветер играет с моим палантином, трепля его концы. Кто-то совсем недавно как раз предложил использовать его в наших фото. - Надо найти Алекса, - напоминаю я, оглянувшись на лестницу вниз, - а то еще не отдаст нам фотографии… - Или сделает не все, - Эдвард согласно кивает, не отпуская моей талии, разворачивая нас к лестнице, ведущей вниз, - к тому же, нам нужно успеть до праздничного обеда… и до вечера… Он многозначительно улыбается мне, сверкнув глазами, но все же с каплей смущения. Оно и подсказывает мне, о каком вечере мы говорим. Брачная ночь. Действительно первая… - Я люблю тебя, - повторяю в который за сегодня раз, вспомнив, с каким лицом Эдвард венчался со мной, надев венец. И как смотрел… и как любовался. Он ангел. Он мой ангел. Навсегда. - Я люблю тебя, - шепотом отвечает он, - и я не дам тебе разочароваться. - Как будто это возможно… Но Алексайо не дает мне договорить. Он просто берет меня за руку, ведя по лестнице вниз. К фотографу. К солнцу. К морю. К нашей новой, по всем правилам теперь официальной, жизни. Наполненной и счастливой.

* * *

Второй день свадьбы в моей жизни кардинально отличается от первого. Во-первых, нет этой толпы незнакомых людей, которой нужно улыбаться, с которой требуется разговаривать и которая смотрит с интересом-презрением, изучая и платье, и обстановку, и меню, и супружескую пару. Тогда, в феврале, Эдвард спасал меня от излишнего внимания, переводя стрелки на себя, а сегодня наоборот – сам весь отдается в мое распоряжение. Приковывает все свое внимание ко мне, но не делая это неудобно, наоборот, радуя. Я вижу истину как никогда четко – он любит меня. И я замужем. Во-вторых, нет роскошной обстановки с бог знает какими лампами и столами, украшениями и цветами. Санторини, самый прекрасный остров Греции, создает идеальный фон просто самим своим существование: белыми домиками на склонах гор, этими самыми зелеными склонами, плещущимся на берегу морем, изящными лесенками вверх-вниз с синими камешками по центру ступеней, заборчиками и ставенками, которые столь необычны. Нет лучшей декорации, лучшей обстановки. По крайней мере, мне сложно ее представить. Я с огромным удовольствием меняю зал с колоннами и гербарием по всем стенам на простор Белого острова. В-третьих, нет никакого отвратительного меню высокой кухни с печеной свеклой или затушенной спаржей, с какими-то кусочками мяса, непохожими и на мясо. Возможно, мое увлечение фастфудом и уличной едой как раз отсюда – я ненавижу ту кухню, что пропагандировал Рональд. И все его приемы с самого детства старалась обходить стороной. В Греции же, благодаря Эдварду, моя мечта о вкусном и простом сбывается. Выучив за три дня мои вкусовые предпочтения, Алексайо балует меня понравившимися блюдами традиционной кухни в одном небольшом, но очень колоритном ресторанчике. У нас своя закрытая кабинка, свой большой стол и красивые волнообразные тарелки с синими узорами. Я вспоминаю гжель и улыбаюсь, а Эдвард хмыкает, отгадав мое сравнение. И десерт наш, тот самый свадебный торт из шоколада, чернослива и фундука, ставшего моим фаворитом, нам подают под хитрый взгляд мужа на настоящей гжелевой тарелке. У меня просто не хватает слов. В-четвертых, на нашей второй – и последней – свадьбе присутствует комфорт. В обстановке, в еде, в поведении, в каждом шаге… этот день не становится сводом правил и законов, он не расписан по минутам и мне позволено вносить коррективы в то, чем мы намерены заняться. А это так и шепчет о нашем равноправии. Долгожданном. Стоит ли говорить, как чудесно мы проводим время? Просто отдыхая, просто наслаждаясь, впитывая каждой клеточкой то, что дает природа вокруг, щедрая погода и просто красота мироздания. Фотограф делает несколько сотен фотографий, прежде чем уходит на заслуженный перерыв, оставив нас за праздничным обедом. И уже после него, ближе к вечеру, на закате, Алекс заканчивает финальные фотографии. В самых разных позах. - Очень красиво, - восхищенно шепчу я, приникнув к Алексайо, когда фотограф прощается с нами и уходит. На пляже нет ни души, и мы снова остаемся в гордом, но таком приятном одиночестве. Вдвоем. Закатное солнце освещает воду, пуская по ней багряные блики, маленькие розовые облачка плывут по небу, а крохотные волны, чуть позолоченные, плещутся у ног. - Ты бы хотела видеть это каждый день? – сокровенно спрашивает Эдвард, прижав меня к себе покрепче. - Это прекрасное место… возможно, и да. Он принимает этот ответ. - Греция и Россия, не глядя на все различия, имеют сходство по религии. А это объединяет куда сильнее всех стереотипов. Это общие традиции. - Ты о переезде? – почему-то только сейчас догадываюсь я, приникнув к его плечу, - Алексайо… - Переезде в рай, - муж улыбается, погладив мои волосы, - ты сама так назвала это место. Я поднимаю на него глаза, чуть запрокинув голову. И всем телом обвиваюсь вокруг мужа. - Мой Ксай, ты так и не понял, - с доброй усмешкой объясняюсь я, - я назвала это место раем не потому, что оно такое красивое и теплое, что такое далекое… я назвала его так, потому что здесь со мной ты. И ты мой здесь. И ты обвенчался здесь со мной. Это поэтому Рай. Взгляд мужа теплеет, наливаясь благоговением. - Солнце мое, - он с нежностью трется носом о мою скулу, когда голос растроганно вздрагивает, - спасибо… - Не благодари меня за то, что делаешь прекрасным ты сам, - я щурюсь, ответно чмокнув его щеку, - это тебе спасибо… за все это. За этот закат. Солнце продолжает опускаться, нимбом красного освещая небо, и я чувствую себя почти такой же счастливой, как и сегодня на венчании. Кольцо Эдварда такое же, как и мое кольцо, только больше. На нем аметист, переплетения из золотых линий и толстый ободок, обхватывающий палец. Оно удобное, легко снимается и одевается и, что важнее всего, совсем не напоминает «голубок». А это наводит меня на определенную мысль. - Ты их нарисовал? – поднимаю свою руку, устроив на его груди, и с интересом разглядываю колечко. Алексайо немного тушуется, но не более того. Он все смелее, все увереннее. Кажется, сегодняшняя церемония не мне одной подарила крылья. - Я, - он наклоняется и целует мой безымянный палец правой, на сей раз, руки. По православной традиции, - тебе нравится? - По-моему, я еще вчера описала тебе, насколько, любимый. Эдвард с довольным вздохом перехватывает мою ладонь. Это слово он обожает. - Оно всегда было твоим. Мое первое золотое кольцо, Белла. Я сам. Не могу не улыбнуться. Не могу и не пытаюсь не улыбаться, потому что это все, чем хочется заниматься этим днем. Я безумно счастлива. Я в безумном восторге. И моей радости нет предела. - Мое золото, - с обожанием беру его лицо в ладони, заглянув в аметисты, чей цвет существует и на мне, - ну конечно же… как и мое кольцо. Как и я. Эдвард гладит мои плечи, спускаясь к ребрам. - Лаванда, Белла. - Лаванда? – я ищу ответ в глазах, что никогда не обманывают. А они переливаются всеми цветами радуги. - Ты – это лаванда, Белла. Ты ей пахнешь… и она тоже фиолетовая, - улыбка приподнимает левую часть его лица, создав на щеке очаровательную ямочку, - мы совпали. Иные слова излишни. Я встаю на цыпочки, после этих слов сразу же целуя его губы, и притягивая к себе ближе лицо. Обе щеки, скулы, шею – все глажу, не останавливая руки. И изгибаюсь от тихого удовольствия, едва Эдвард ласкает мою спину. Тонкая ткань не отнимает прелести касаний его рук. Они все так же чудесно ощутимы. Страстный, влюбленный поцелуй из благодарного переходит в нуждающийся… и мне становится жарко на прохладном ветерке у прохладной воды. С трудом оторвавшись от Эдварда, я часто дышу, пытаясь совладать с дыханием. А он опускает голову, глядя только мне в глаза и никуда иначе. Пленяя моим любимым сладким пленом. Но возле глаз видна сеточка морщин и некоторое опасение, выраженное ими, а губы чуть бледнеют. - Солнце почти село, - он сглатывает, контролируя лицо, - пора домой… Я согласно, не споря, киваю. Но с желанием, которое от него не прячу. Мой. Во всех планах… - Домой… Все обещания оживают, становясь реальностью. Все воспоминания, смешиваясь, окрашивают своей теплой краснотой. И смущение, и желание, и нетерпение… мне все жарче. Крепко взяв Эдварда за руку, я уверенными шагами, следуя за ним, поднимаюсь по нескольким лестницам к нашему дому. Придерживаю подол платья, любуясь тем, как на нем играют солнечные лучи, последние за сегодня, ступаю на синие овалы ступеней. И вижу наш дом, вижу белый заборчик, вижу старого знакомого дымчатого кота, сидящего на последней лестнице перед ним. Мне кажется, кот улыбается… Перед самым входом, ступив на наш балкон, Алексайо останавливается, подхватывая меня на руки. Платье взметывается вверх белой волной, а балетки перестают касаться земли – все в один момент. - Ты что?.. - Невесту полагается перенести через порог, - уже более взволнованный, чем все время прежде, отзывается Эдвард. И исполняет свой задуманный ритуал, ступая внутрь нашего домика. Здесь свежо, прибрано и спокойно. Все кажется знакомым, а оттого родным, хоть и выходили мы отсюда совсем другими людьми, чем вернулись. На столе выложены лебеди из салфеток, сплетшиеся крыльями, на диване подушечки из белого ситца с пожеланиями долгой жизни и счастливых дней. А самое главное, что отодвинута перегородка к нашей спальне, и кровать перестелена выглаженными белыми простынями. Шелковыми?.. - Ничего себе… - Тебе нравится? – Эдвард опускает меня на ноги, немного растерянно глядя вокруг. На его лбу отпечаток морщин, у глаз чуть-чуть хмурости. - Очень нравится… ты все это сделал? Я с удивлением подмечаю у постели несколько свечек, горящих на вид настоящим пламенем, но вблизи заметно, что электрическим, цветы в вазе, наши венчальные свечи на журнальном столике – возле угощений. Печенюшки, свежая клубника, какие-то конфеты… и все это в белой цветовой гамме. Все до единого. Алексайо, кажется, предусмотрел все. И основательнейшим образом подготовился к этой ночи. - Я это придумал, - Эдвард берет меня за руку, направляясь к постели, - но я могу все это убрать, если ты хочешь чего-то другого. - Ничего другого не хочу, - я останавливаю нас возле постели, с удовольствием ему улыбнувшись, - я хочу только… тебя. Алексайо, с трудом преодолев желание нахмуриться больше прежнего, отрывисто кивает. - Разумеется, - его голос звучит глухо, выдавая волнение, - только мне нужна минутка… ты позволишь? Я ласково пожимаю его руку, стараясь успокоить. - Сколько нужно. Не беспокойся. И, подтверждая наглядным образом свои слова, сажусь на простыни постели. Почему-то от вида меня в свадебном платье на простынях глаза мужа загораются ярким пламенем. Настоящим. - Давай я помогу тебе его расстегнуть… - Спасибо большое, - я так же быстро, как и села, поднимаюсь, поворачиваясь к нему спиной. Точно по шву, молния скользит к бедрам, останавливаясь возле них двумя тугими пуговичками. С ними длинные пальцы Эдварда и возятся больше всего. Но он все же справляется. Правда, платье не снимает. Делает шаг назад. - Минута, - напоминает то ли себе, то ли мне, оборачиваясь к ванной. Я целомудренно целую его на недолгое прощание, с любовью погладив шею с заметно пульсирующей синей венкой. - Я люблю тебя, Алексайо, - объясняюсь. И, больше ничего не говоря, отступаю-таки назад. Обратно на свои простыни. Он глубоко вздыхает, выдавливая мне в ответ теплую, доверяющую улыбку, и отзывается тем же, прежде чем скрыться за дверью ванной комнаты: - Я люблю тебя. Усевшись на постели, задумчиво глядя вокруг, на полуприглушенный свет, на все эти красивые атрибуты брачной ночи, на идеально белую кровать, как и мое платье, я немного теряюсь. Эдвард очень волнуется и переживает, но в первую очередь все равно думает обо мне. Он всегда думает обо мне. О других. О ком угодно, кроме как о себе. Он никогда о себе не думает. Мне становится грустно. В этой комнате, буквально пронизанной любовью моего Алексайо, наполненной им, грустно. И обидно за него, как никогда прежде. Я поднимаюсь с постели, осторожно выпутываясь из белого платья, которое он расстегнул. Оно его смущает и нервирует, а это не то, что нам нужно. Нам нужно другое. Нам нужно что-то для него… Аккуратно уложив свое подвенечное одеяние на диван в гостиной, я возвращаюсь в спальню в своем белоснежном белье, слушая плеск воды. Правда, не душа. Умывальника. А это наталкивает на определенные мысли. Открыв шкаф, где в порядке развешаны и мои, и Алексайо вещи, я достаю его белую рубашку. Широкую, удобную и достаточно длинную. И только затем прощаюсь со своим бельем. Это твоя ночь, мой Ксай. Я покажу, чего ты достоин. Я покажу тебе, как сильно я тебя люблю… и как могу любить еще сильнее. Я покажу, как тебя должны любить за то, что ты делаешь. За твою душу и сердце. Позволь мне, пожалуйста. Я прикрываю глаза, поправив рубашку, так мягко накрывшую мое тело. С желанием расслабиться самой, выдыхаю. Только позволь…

* * *

Спокойствие. Уверенность. Трезвость. Со сполоснутым холодной водой лицом, малость дрожащими руками и более-менее ровным дыханием, Эдвард, преодолев волнение, все же открывает дверь ванной. Уравновешенность. Отсутствие паники. Убежденность. Обвив металлическую ручку, сильно сжав ее вымытыми ладонями, мужчина выходит туда, где должен быть, как обещал. Присутствие. Серьезность. Забота. Как следует мужу. …Изабелла здесь. Она сидит на королевской кровати среди белых простыней и натянутого балдахина, как видение, и через небольшое окошко, завешанное москитной сеткой, смотрит на морскую гладь. Луна серебряным диском висит над водой, отражаясь в маленьких волнах. Ее распущенные волосы, повинуясь легкому бризу, несильно подрагивают, привлекая к себе внимание, а обруч с цветами снят и отложен на тумбочку. Это все кажется сном. Волшебным и прекрасным, даже мучительно-прекрасным. Потому что волосы, оголенная шея, осанка… в Белле Эдварду нравится все, но он так до конца и не уверен, не глядя даже на венчание сегодня, что имеет право всего этого касаться. Любить ее. На звук раскрывшейся двери и шагов босых стоп по полу девушка оборачивается. Нежная и такая красивая, она ласково улыбается ему, вселяя надежду. Вдохновляя тем обожанием, что мерцает в глазах. Спокойный, уверенный женский взгляд встречается с напряженным мужским. И стирается разница в годах, в различиях, в мыслях. Остается только желание. Пусть мужчина и старается еще его контролировать. Белла грациозно встает, разворачиваясь к Эдварду лицом. Каллен сглатывает неожиданно возникший в горле комок, распахнутыми глазами наблюдая за своей Белоснежкой. Молодая жена, одетая лишь в его белую рубашку, – из-под полы выглядывают стройные обнаженные ноги, одну из которых Белла оставляет на полу, а коленом другой она опирается о матрас – все еще улыбается. А мягкий свет, падающий из окна, вырисовывает весь ее силуэт сквозь тонкую ткань балдахина, подчеркивая те прелести, которые обычно так цепляют мужской взгляд. Пальцы Эдварда сжимаются, надеясь обхватить основание кисти. Ему непередаваемо сильно хочется перенести чувственное видение на холст, запечатлеть его, выразить эмоции там, где это доступно, где это возможно… вот только мольберт и краски остались дома. В другой жизни. Без Беллы. Изабелла смотрит на него с любованием, но в то же время достаточно твердо, отрезая любые возможные мысли о побеге, которым он так часто спасался от самого себя. Но у Алексайо нет теперь ощущения, будто он в ловушке. Ему кажется, что наоборот - он свободен! И такой вид Беллы, и ее взгляд, и ее улыбка – все для него. Я люблю тебя. Я принимаю в тебе все. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Эти слова стучат в голове вместе с кровью, ускорившей свой бег. И тишина уже не кажется Эдварду тишиной в полном смысле этого слова... Тем временем Белла выпрямляется и отходит от постели, направляясь к мужу. Его дыхание, было только разошедшееся, перехватывает. Нет, он ошибался, это все-таки ловушка. Оковы заключают его в свой плен, но не грубые, не страшные, не причиняющие боли или зла. То путы любви – крепкие и сладкие чувства к женщине, прекрасней которой он еще не видел в своей жизни. Его девочки. Изабелла двигается навстречу ему, и хочется замедлить мгновение, чтобы насладиться полуобнаженной прелестью музы. Мужская рубашка слишком велика для столь тонкой фигурки, но не смотрится смешно. Рукава закатаны до локтей, накрахмаленная ткань лишь обозначает грудь, просвечивая на напряженных темных сосках. Полы сорочки колышутся вокруг стройных бедер, рождая по всему телу Эдварда ощущение, будто его окунули в чан с кипящим молоком. Жар бежит по коже наравне с мурашками, а волоски встают дыбом. Девушка подходит к мужу очень близко и кладет изящные кисти на его грудь. Огладив ткань рубашки, нежные ручки перемещаются на широкие плечи и медленно соскальзывают вниз, захватывая в плен мужские ладони. - Добро пожаловать домой, Алексайо, - приветствует его ее нежный, восторженный голос. Они не отрывают взгляда друг от друга. Белла вселяет в мужа уверенность своим рукопожатием, своей близостью сейчас, что все получится – она пройдет с ним путь до конца. Дыхание девушки хоть и частое, но контролируемое, чем не может похвастаться сам Каллен. Он дышит быстрыми короткими вздохами, волнуясь и не успевая взять себя в руки даже для того, чтобы просто ответить ей. Выходит только сдавлено кивнуть. Белла доверительно глядит на него, успокаивая уже одним своим взглядом. - Это всего лишь я, любимый, постарайся расслабиться. Ее маленькие пальчики гладят его большие руки, и через несколько десятков секунд, когда Белла, видимо, считает, что Аметистовый достаточно успокоился для этой стадии, она синхронно поднимает обе его кисти на уровень своей груди, к самой верхней пуговице на рубашке. - Разденешь меня? Пальцы Эдварда дрожат, хотя семь минут в ванной и уже три как после нее он старался успокоить себя и унять эту дрожь. Но возможно ли это в принципе? То, что происходит прямо сейчас, настолько значимо и невероятно, что утихомирить беспокойство никак не выходит. Не сразу справившись с первой застежкой, он все же выполняет просьбу жены. И взгляду Кэйафаса предстает чуть больше декольте Беллы, нежели прежде. Тревожно взглянув на ее лицо и встретив ободряющий, довольный взгляд, Эдвард продолжает дальше. - Мне очень нравится, когда ты раздеваешь меня, - Изабелла чуть краснеет, взглянув на него из-под ресниц, - я так давно этого хотела… Алексайо смущенно улыбается, недоверчиво вслушиваясь в ее слова. Она хотела его… хотела с самого начала… не как Кэйафаса, не как Эдварда… как своего мужа. Настоящего. Проникшись этой мыслью, тем теплом, что Белла вкладывает в свои слова, мужчина на мгновенье прерывается. Он отыскивает губы жены, целомудренно поцеловав их в знак благодарности. Как подтверждение того, что тоже готов идти до конца, как бы ни было непросто. С каждой пуговичкой расстегивать сорочку становится легче и в то же время сложнее - мужчина запрещает себе думать о чем-либо, кроме автоматического выполнения своей задачи. Справившись с последней преградой, Эдвард, волнуясь, снова смотрит в глаза Беллы, ставшие его талисманом, не зная, что делать дальше. Он до капелек пота на лбу боится посмотреть вниз и увидеть, что жена обнажена больше, чем он готов принять. Это казалось проще. Все это. Любить женщину, любить любимую женщину, быть ее, стать ее, осчастливить ее… удовлетворить ее. Любовь ломает преграды, это правда, но она и создает новые… Только бы не разочаровать. Только бы не сделать больно. Только бы не… не смочь. Прежде его не беспокоили эти вопросы. Там, в студии, все было… по-другому. Там не было мыслей. А здесь он будто бы возвращается обратно в ту ночь с Анной. И это очень страшно. - Уникальный, - заприметив изменившееся лицо мужа, Белла ласково поглаживает его плечи, не снимая пока своей расстегнутой рубашки, - спасибо тебе… - Бельчонок, - Эдвард останавливается на лице жены, не дозволяя себе смотреть никуда ниже, - я правда тебя люблю… очень сильно тебя люблю. И я заранее прошу прощения за все, что могу сделать не так. Я очень хочу быть идеальным для тебя, только вот я не знаю… не знаю, как. Его голос в конце разочарованно срывается, а в глазах наверняка проступает горечь, которую Белла встречает полыхнувшим теплом утешения. Она останавливается, не трогая ни своей, ни его одежды, и просто пронзительно смотрит. До тех пор, пока он все же не доверяется ей окончательно, выпустив наружу свой страх. Признание в неумении строить нормальные отношения. - Алексайо, - мягко начинает новоиспеченная миссис Каллен, любовно погладив его ладонь, безвольно опустившуюся ко шву брюк, - ты уже идеальный. Ты всегда был идеальным для меня, независимо от обстоятельств и всего прочего, ты же знаешь. И этот день… Эдвард, это моя очередь быть идеальной для тебя. Я просто хочу показать тебе, как сильно люблю. Я хочу стать для тебя настоящей женой… Настоящей. У мужчины щемит сердце. Настоящей для него. Любимой. Как будто сейчас она другая… - Моя Душа, - он достаточно ровно выдыхает, наклоняясь к ней за поцелуем. Рукой, более смелой, более решительной, чем прежде, придерживает за талию. Сдвигает рубашку, под которой только теплая бархатная кожа цвета сливок. Под которой она вся – для него. Белла сразу же отвечает на знак внимания, подняв голову. Ее ладошки устраиваются у Серых Перчаток на шее, гладят его черно-золотые волосы. Эдвард снова чувствует волну тепла, поднимающуюся откуда-то снизу. Жар и мурашки. Жажду и нетерпение. Желание. - Твоя очередь, - будто заметив, прочувствовав его перемену, Белла хитро улыбается, прекращая поцелуй. Не отходя ни на шаг, стоя все так же близко, она лишь немного откидывается назад на его руку, чтобы освободить путь к рубашке мужчины. И снова попадание – белая ткань на белой. Совпали. Довольно быстро и собранно Белла расправляется с пуговицами, которые на ее одеянии едва-едва одолел Эдвард и, потянув разошедшиеся края в разные стороны, высвобождает Алексайо из плотных рукавов. Каллен без сопротивления позволяет снять с себя свадебное облачение, до сих пор не веря, что все происходит наяву. - Мой красивый… - она довольно улыбается, восхищенно коснувшись его ключицы губами – слева и справа, - советую тебе вообще не носить рубашек… Каллен хмыкает, ощущая, что от ее юмора и все происходящее ему принять легче. - Я хочу тебя… Умелые руки Изабеллы, интуитивно чувствуя, где следует его коснуться, пробегают кончиками пальцев по мышцам живота, вызывая у мужчины обжигающее волнение в паху. Именно в эту минуту, под звучание слов Иззы, Эдвард осознает, насколько сильно он вожделеет свою жену. Но хочет не только заняться с ней сексом, а любить ее, поклоняться своему сокровищу - как каждый мужчина со времен создания мира боготворил свою единственную женщину, в том числе, и в постели. Пережитки прошлого еще отравляют жизнь Эдварда, но он клянется себе, чувствуя пальчики Беллы чуть выше, у солнечного сплетения, что предпримет все от него зависящее, чтобы воздать любимой должное. Пусть не в этот раз, не сегодня, но когда-нибудь это время настанет - он сможет без груза за плечами упасть перед Изабеллой, центром своего мира, на колени после страстной ночи любви, и сказать «я только твой, я люблю тебя, я всегда желаю тебя». Белла прижимается к нему, не избегая контакта с голым телом, и широко улыбается. - Какой ты теплый… Воздуху в легких Каллена становится тесно, едва обнаженная, сдерживаемая лишь тонкой материей рубашки, грудь жены притрагивается к его коже и прекрасно ощущается твердость сосков. В паху покалывает и все сильнее жжет огнем. - Хорошо… - не удержавшись, приглушенно стонет Эдвард. Белла радостно усмехается. - А будет еще лучше, - многообещающе заявляет она, прижавшись к мужу сильнее, чтобы дотянуться до его губ, - ты прекрасен. Ты безумно прекрасен, Алексайо. Откройся мне. И она медленно, не желая пугать, не отстраняясь, опускается вниз. Ведя ладонями по шее, по груди, по животу и ниже… по поясу легких брюк, к члену. Эдварду все труднее удается сдерживать стоны, иногда они прорываются наружу, вдохновляя Беллу на дальнейшее. Действия жены компенсируют его страхи, это куда лучше, чем он ожидал. - Я люблю тебя, - воодушевившись самыми прекрасными для себя звуками на свете, Белла ловко расстегивает пуговицу на его штанах, спуская их вниз, - я хочу доставлять тебе удовольствие и радовать тебя. И штаны все ниже, к самым щиколоткам. Преодолев преграду из босых ног – в сторону. Эдвард видит, что из-за всех этих движений его рубашка на Белле чуть сползла, оголяя больше груди. И то напряжение, о котором он переживал, все же ощущается в боксерах. - Мое золото, - Каллен жмурится от удовольствия, когда холодные пальчики Иззы касаются его ног. Метнувшись вверх, они поглаживают бедра, затем спускаясь вниз, к икрам, к голеням, по коленям и к щиколоткам. Задевают жесткие волоски, остужают горячую кожу, напитывают ее чудодейственной силой. Как и обещала девушка, вдохновляют его. - Ты – мое золото, - исправляет Изабелла, касаясь пояса боксеров, - доверься мне… Как ни подготавливает себя мужчина к тому, что она собирается сделать, как не убеждает, что это ожидаемо и в порядке вещей, но следующее логичное действие молодой жены вызывает у него шок. Не желая растягивать следующий этап, Белла цепляет боксеры пальцами и одним движением спускает их до пола. Не поднимая головы, чтобы еще больше не смущать возлюбленного, она помогает Эдварду полностью высвободиться из одежды. Обнажиться. Выпрямившись в полный рост, она дарит мужу легкую лукавую улыбку, в которой так и сияет любование. - Алексайо, я люблю тебя, - повторяет те слова, что он больше всего хочет услышать, чувствуя себя неудобно и смущаясь наготы. Для большей действенности, для усиления его веры, опять заключает наполовину застывшее лицо в ладони, целуя сперва скулы, а затем спускаясь к губам, - пожалуйста, никогда не забывай этого. Не прячься от меня. Я люблю тебя любым. Я люблю тебя всего… Эдвард нерешительно смотрит на нее. Карие глаза источают спокойствие и женскую мудрость, которой легко довериться. Сомневающийся в правильности происходящего, Аметистовый чувствует себя увереннее. - Я тоже, Бельчонок. Я люблю тебя… - хрипло шепчет в ответ он. Удовлетворенная ответом, Белла отступает на один шаг назад. С силой обхватив его ладонь, призывает мужа следовать к их постели. Алексайо не помнит, как добирается до места назначения, хотя путь явно занимает не больше пяти шагов, но жена и не собирается давать ему время на осознание происходящего. Замерев перед самыми простынями, освобожденными от покрывала с амфорами, Белла несильно толкает Эдварда, призывая устроиться поудобнее на так кстати обнаружившейся посередине кровати пуховой подушке. - Не отказывай себе в ощущениях, не контролируй, - просит нежный женский голос, - чувствуй… Лежа на спине, касаясь пылающей кожей того самого шелка, что лично выбрал и велел застелить Агнессе, Эдвард дышит чаще прежнего. С нового ракурса Белла единственное, что как следует можно разглядеть. И единственное, на что смотреть так хочется. Матрас в ногах мужчины прогибается, и приподнявшийся на локтях Эдвард видит, как Изабелла замирает прямо над его стопами. Она выпячивает грудь вперед, а ее плечи изгибаются назад, когда девушка позволяет белой сорочке соскользнуть вниз. Луна из окошка лижет ее правый бок, а тень комнаты накрывает левый. Лицо Беллы, как и его, состоит будто из двух частей – светлой и темной. Мужчина смотрит на жену, и не успевает осознать все, что ощущает в этот момент. Лишь ткань рубашки прохладной волной стекает по его ногам, добавляя тактильных ощущений неподвижному, разгоряченному телу. Несколько минут Эдвард пожирает взглядом обнаженную Изабеллу. Со сливочной кожей, завитками волос на плечах, точеной фигуркой и округлыми бедрами, она вызывает неудержимое желание. А уж полная, высокая грудь… какая же у нее красивая грудь… он никогда не рисовал такой… Насытиться этим видением невозможно, поэтому мужчина, почувствовав головокружение, опускает голову на покрывало, глубоко вздохнув. Он смотрит на потолок, на котором не горит ни одной из ламп, уступивших свою честь электрическим свечкам и одном светильнику у постели, и с горечью ощущает слабость и страх, что все пойдет не так. Его мысли сейчас будто на ощупь пробираются по тонкому льду, опасаясь оступиться и быть проглоченными бездной. Не разочаровать. Не обидеть. Не вызвать жалость. Пожалуйста… - Посмотри на меня, - просит Белла. Вдохнув полной грудью, Эдвард подчиняется. Улыбчивая и довольная результатом, Изабелла медленно проводит пальцами по своей груди. Очерчивает правую, затем левую округлость, расправив плечи, и останавливается у солнечного сплетения. Замирает, вслушиваясь в сбитое дыхание мужа, и затем лишь идет по своему телу ниже. К талии, бедрам и… паху. Эдвард вздрагивает, когда пальцами она достигает своей женственности. Цвета перед глазами становятся ярче, тело напрягается, и… сдается. Вопреки опасениям и страхам своего обладателя, не глядя на его сомнения в себе, эрекция выходит вполне добротной. Осчастливленная Белла с ласковой улыбкой, все так же медленно, прокрадывается пальцами обратно к своей шее. Дает мужу еще раз полюбоваться на то, как пальцы прикасаются к груди, и как радостно, будто в рождественское утро, светятся ее карие глаза. - Мой, - кратко замечает она более низким, интимным голосом. И убирает руки со своего тела. Эдвард закрывает глаза, запрокидывая голову. Слишком хорошо. Матрас колеблется, пока Изабелла на четвереньках пробирается над мужем, не задевая его тела своим. Эдварду как никому ясно, что Белла понимает всю серьезность и важность момента, и видит, как тяжело ему дается раскрепощение. Она старается сделать их первое занятие любовью максимально нежным и комфортным, привлекая к этой задаче всю свою ласку и чувственность. Изабелла верит — и это мерцает в ее глазах, когда склоняется над мужем, на мгновенье, заставив его открыть свои — что сумеет излечить Эдварда, изгнать демонов его прошлого. Она не знает, что нельзя трогать руками… но не трогает и так. Белла то ли чувствует, то ли догадывается, то ли понимает. Она не целует недозволенное место и не играет с ним, что неминуемо приведет к печальным последствиям… она просто смотрит в глаза. Изза успокаивает, что приносит больше пользы, нежели все остальное. Белла очень хочет показать мужу, насколько прекрасна может быть близость между любящими друг друга людьми, половинками одного целого – между ними. И она наверняка ощущает сейчас ту особенную женскую мудрость, не делая скидку на свой юный возраст, что в трудные моменты помогает слабому полу направить своего мужчину по верному пути. Чувствует в себе силу, позволяющую поменяться ролями с возлюбленным и лишить его мнимой девственности своей любовью. Это набатом звучит в каждом ее касании. Эдвард лежит с закрытыми глазами, накапливая в себе те ощущения, что еще им обоим понадобятся, и прежде чем поцеловать его, Белла окидывает любимое лицо взглядом, подмечая напряженную линию рта и нахмуренные брови. Первым поцелуем Белоснежка благодарит мужа за смелость - ее губы нежно касаются его век. Вторым - за доверие, легчайшим прикосновением дотронувшись до прямого носа мужчины. Третьим – за искренность, что выражается легоньким касанием ко лбу. А за решимость же, вкупе с храбростью, Изабелла оставляет десяток поцелуев на скулах любимого. Эдвард немного расслабляется - морщинки становятся не так заметны, а хмурость покидает свои позиции, сняв оборону. Вдохновленная положительными изменениями, Белла касается губами его рта, начиная с легких чувственных пощипываний и заканчивая более глубокими поцелуями. Против воли выгибаясь ближе к жене, Эдвард едва слышно стонет, умоляя ее не останавливаться. А Белла и не собирается так поступать. В ее поцелуях столько желания и силы, столько восхищения, что они отвлекают Алексайо от переживаний и ненужных раздумий. Он следует просьбе жены отдаться чувствам и отдается им, это сразу становится заметным: сбитое дыхание, саднящие губы, и быстрее нарастающее давление внизу… Этот момент хочется до бесконечности продлить. Маргариты никогда не целовали его так. Если им и было позволено, если они и желали – то легонько, незаметно, чуть-чуть. Они не гладили его так, не любили, не обожествляли. Они были просто… женщинами. А Белла – его личное божество. Его сокровище. - Я люблю тебя, - бормочет Эдвард, углубляя поцелуй. Его руки ласкают спину жены, - я так тебя люблю… Белла выражает полное согласие, чуть прикусив его губу. Карие глаза переливаются небывалым счастьем. - Я тебя тоже. Я тебя сильнее, Алексайо… Продолжая целовать любимого, движениями губ и языка отвлекая от своих дальнейших действий, она переплетает их пальцы и располагает кисти на покрывале на уровне его плеч. Следующие движения требуют от Беллы определенной сноровки: не отпуская рук мужа, девушка чуть отклоняется назад, опуская свои бедра на его – позволяет Эдварду войти в себя. Задохнувшись от неожиданной перемены событий, мужчина ошарашенным взглядом отыскивает Беллу. - З-замри!.. - стонет, вздрогнув, он. Изабелла послушно останавливается, не совершая более никаких движений бедрами, но продолжает целовать его лицо. - Люблю тебя… люблю… - между стонами выдыхает он. От чрезмерного наплыва удовольствия у Каллена вновь кружится голова. Нежная, родная, теплая, влажная и… тесная. Белла! Он внутри нее. - Я люблю, - эхом отзывается она. Белла не давит на мужа, давая тому время свыкнуться с происходящим, своими глазами увидеть, что это она сейчас с ним, а не безликие равнодушные Маргариты. И он видит. Ее шоколадные глаза, прекрасные волосы, округлую грудь, талию и руки. Ласковые руки по обе стороны от себя. Любящие. Нет Маргарит. Никогда больше не будет. - Солнце… - стискивает зубы он и старается не забывать лишь об одном – дышать. Первое небольшое движение, которое делает Белла – бедрами легонько вверх, а затем вниз – она позволяет себе лишь тогда, когда Эдвард начинает дышать чуть глубже, а его пальцы, судорожно обхватившие ее ладони, ослабляют свой крепкий захват. Алексайо наблюдает за тем, как дымка удовольствия заволакивает ее взгляд, и облегченно, даже радостно выдыхает. Нравится. Он нравится. Белла аккуратно двигается, стараясь не доставлять ему дискомфорта, и нежно целует в губы каждый раз, когда останавливается. От нее не укрывается, что не глядя на всю хваленую смелость, для Эдварда пока все проходит тяжело. Его лоб покрывается капельками пота, на лице застывает измученное выражение. Он одновременно и хочет, и боится узнать, каково это… с Беллой. Мужчина опасается отпустить себя, довериться своему телу, переживает, что не сможет соответствовать молодости жены и ее раскрепощенности «благодаря» своему опыту, возрасту и прошлому. Джаспер, бывший долгое время ее единственным любовником, был молод… Эммет был уверен в себе, был пылок… он же пока не в состоянии предложить ни того, ни другого. Эдварду становится стыдно и неудобно за то, что происходит… ему постоянно кажется, что если сейчас она посмотрит на его лицо, не способное сдерживать испытываемых эмоций и чувственного удовольствия, может испугаться. - Эй… - жена любовно поглаживает руками его грудь. Совсем легонько царапает кожу, пальчиками чуть сжимая и потягивая волоски, - не прячься, пожалуйста… ты такой красивый сейчас, мой Уникальный. Не сдерживайся. Ее мягкий тон, ее прикосновения, то, как восхищенно смотрит на него… никто на него так не смотрел. И никто уже не посмотрит. Он вдруг опускает взгляд на руки Иззы и видит, как в свете электрического фитиля свечи поблескивает ее кольцо. С аметистовым камнем, золотое, сегодня окончательно освященное, закрепленное на своем месте. И Алексайо вспоминает, как Белла целует образ Божьей матери, как соглашается стать женой для него на обряде венчания, какими глазами смотрит, когда они выходят из церкви и как обнимает, как прижимает к себе, едва он отпускает фотографа. А ее подарки? А ее ладошки на обездвиженной щеке, так яро желающие вернуть ей чувствительность? А ее улыбка? А ее забота? В каждом слове, в каждом жесте? И обещание, данное вчера утром, никогда не оставлять. Ее любовь к нему. Моргнув, Серые Перчатки по-настоящему проникается моментом маленького рая, который опять же устроила для него эта девочка. Ее прекрасным молодым телом, ее нежностью, ее просьбами, которые призывают к одному – к искренности. Разве же ему самому хотелось когда-то чего-то другого? Взяв себя в руки, прогнав неправильные, ненужные мысли, Эдвард задает всего лишь один вопрос: - Тебе хорошо?.. Белла с обожанием целует его чуточку крепче, чем раньше. С рвущимися наружу эмоциями, в которых не усомниться. - Очень, Алексайо… Этого становится достаточно. Секунды идут, и постепенно тело Каллена привыкает к нежному теплу Изабеллы и его лишнее напряжение уходит, чувствуя ее любовь каждой своей клеточкой. Восторженная Изза понимает, что муж примирился с ситуацией и начинает осваиваться, когда чувствует еле ощутимые, возможно, неосознанные движения бедер Эдварда под собой. - Мой… - Моя… Белла подхватывает его колебания, раскачиваясь сильнее с каждым толчком. И вот уже робкое сумбурное начало перерастает в полноценный акт любви, даря обоим партнерам истинное наслаждение. Изабелла не может оторвать глаз от лица Эдварда, от той смеси удовольствия и страсти на нем, что создает она, его жена. Официально и по праву, перед лицом Бога. Это самое чудесное чувство, испытанное ею когда-либо - понимать, что ты возносишь любимого на небеса, отдаваясь ему, покоряясь ему, раскрывая перед ним не только свое тело, но и душу. Белле нравится, что постепенно Алексайо отказывается от своей обездвиженности, поднимая руки и касаясь ими ее спины, как следует прижимая к себе. Аметисты загораются чем-то очень желанным и сильным, буквально вспыхивают, а дыхание снова ускоряется, становясь сиплым. Больше лицо не выглядит как обычно – левая сторона куда искаженнее правой от терзающих ее горько-сладких чувств обладания, приобщения к близости с любимой женщиной, а правая все так же обездвижена. Но и на ней капелька румянца. Пик удовольствия близко, это становится все заметнее. По силе и скорости движений, по чувствительности Эдварда к ее действиям и его хриплым стонам, по приоткрывшимся влажным губам, которые просят все новых и новых поцелуев, по крепко охватившим ее бедра рукам. - Пожалуйста, - даже не пытаясь удержать отчаянье, рвущееся в голос, просит Алексайо, - только не останавливайся… На его лбу снова появляются капельки пота, лицо краснеет, но на сей раз не от смущения – с точностью до наоборот, и черты лица постепенно каменеют в преддверии разрядки. - Конечно, нет, Эдвард, - между стонами выдыхает Белла, окрыленная беззащитным видом мужа. Она ускоряет свои движения, прижимаясь к нему еще сильнее. Кожа Алексайо горит под ее телом, а руки невесомо, все еще нерешительно, но пробегаются по ее изгибам. Его широко распахнутые глаза потрясенно взирают на Беллу, стараясь понять и принять, что это на самом деле, что это все действительность, а не выдумка. Она сейчас доставит ему удовольствие. Он сейчас станет только ее… - Белла!.. – Эдвард морщится, запрокидывая голову. Позабыв о терзавшем его только что смущении, мужчина одной рукой прижимает спину девушки к себе, в то время как вторая контролирует движения ее бедер. - Люблю… - выдыхает Изза. И запах лаванды, ставший таким близким, и теплое дыхание жены на его лице становятся для Алексайо последней каплей. Он содрогается, переживая свой экстаз. Глаза закатываются, не в силах вынести столько удовольствия сразу, с губ срывается хриплый долгий стон, а бедра совершают серию коротких, но сильных толчков, вбиваясь в возлюбленную. Небывалый оргазм, практически взрывной волной обрушивающийся на тело, опаляет жаром и пронзает сладостной дрожью. Эдвард задыхается. Завороженная представившимся взгляду зрелищем, Белла замедляется, радостно улыбаясь. Бедра мужа еще двигаются под ней, не желая отпускать затухающее наслаждение, а выражение его удовлетворенного лица наполняет душу Иззы согревающим теплом. Получилось. У нее все получилось. И Белле на самом деле плевать, что технически она сама не испытала кульминации. Чувственная эйфория заполняет все ее тело от одних лишь наблюдений за мужем, и то наслаждение ничем не затмить. Он прекрасен. Вот такой растрепанный, утонувший в своем экстазе, божественно-красивый и покачивающийся на последних волнах затихающего оргазма, прекрасен. - Мой, - счастливо шепчет Белла, наклоняясь к его уху и теплыми поцелуями, возвращающими в реальность, прокладывая дорожку по линии челюсти до подбородка. Ладони ласкают скулы, гладят лоб, а губы добираются до губ лишь через минуту – дают надышаться. - Моя, - хрипло и тихо отзывается наконец Алексайо, блаженно, без сокрытия, улыбнувшись. Его рука гладит волосы Изабеллы, а вторая в собственническом жесте притягивает к себе тело. Не дает отстраниться. - Спасибо тебе… за все спасибо!.. Не двигающиеся, замершие и во времени, и в пространстве, молодожены просто наслаждаются сладким послевкусием чудесного времяпровождения. И лишь когда ошарашенный силой своего удовольствия Эдвард окончательно приходит в себя, в его голову закрадываются нежданные мысли. - Ты дрожишь… Белла фыркает, с удобством расположившись на его груди. - Ты тоже совсем недавно дрожал, - мягко отзывается она. Щеки Эдварда загораются румянцем, но он быстро проходит. Воспоминания из самых приятных. - Ты дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе, - он хмурит брови, стараясь отвадить мысли, нашептывающие не лучшую истину, - Белла… тебе было хорошо? Он спрашивает так мрачно и так недоверчиво, что в карих глазах пробегает тень. - Мне было очень хорошо, Алексайо. Как никогда на свете. - Но ты не… я не доставил тебе удовольствие, Белла? – вопрос звучит утверждением. Та грандиозность, что он, судя по рассеянному и грустному взгляду, придает этой проблеме, Беллу немного забавит. - Это все глупости, это просто техническая данность, - она улыбается, поглаживая его щеки и так и не слезая с груди, - я почувствовала самое невероятное удовольствие, когда увидела тебя… таким. Эдвард не соглашается. - Так нельзя… так неправильно! - Эй, - Белла останавливает зарождающаяся в аметистах панику, с обожанием целуя родное, солоноватое от пота лицо, - ты что! Я отказываюсь от всех других удовольствий, кроме этого. Мне было очень хорошо с тобой, - она вдруг опускает глаза, нерешительно приподняв ресницы, - и я надеюсь, что тебе тоже… Ужаснувшийся сомнению в этой фразе, испугавшийся такого взгляда, Эдвард как никогда крепко обхватывает жену руками. - Белла… я теперь знаю, где седьмое небо. Правда. Улыбнувшись признательной улыбкой, она подмигивает ему. - Вот и чудесно. Так что нет никакого повода для переживаний. Давай просто наслаждаться. С этими словами Изза с удобством устраивается на груди мужа, всем своим видом демонстрируя, что не хотела бы ее покидать. - Ты так заснешь? – Эдвард с нежностью и благодарностью целует ее макушку, отыскивая свободной рукой сбитое покрывало. Ответ на его фразу от миссис Каллен достаточно успокаивает. - Я по-другому теперь не засну, - девушка щурится, - надеюсь, ты меня не заставишь? Алексайо накрывает их обоих одеялом, вернув руки на талию Иззы и чувствуя, как закрываются от сладкой усталости глаза. - Мне тоже нравится так, - он пожимает ее ладошку, невесомо коснувшись губами виска, - засыпай… - Я люблю тебя, - Белла поворачивает голову, поцеловав левую часть его груди, сантиметрах в десяти от сердца. - Я люблю тебя, - не заставляя девушку ждать, тут же отвечает взаимностью Алексайо, - моя девочка… моя жена… - Мой муж, - игриво отзывается Белла, но тут же зевает, - теперь ты никуда не убежишь… И ее ладони крепко обнимают его, прижимая к себе в ответ. За несколько минут до того, как успокоенная, расслабленная Изза засыпает. Этой ночью Эдвард недалеко уходит от своей избранницы, почти сразу же проваливаясь в сон. Долгожданная разрядка, медовая тягучесть мыслей и приятная тяжесть в теле делают свое дело, наполняя его сердце сладостным трепетом. Тем более, его прячет под собой тело женщины, не побоявшейся стать Его. В темноте и тишине южной ночи, после обряда венчания, после своей первой и последней настоящей свадьбы, Эдвард сокровенной молитвой обращается к Создателю с потоком благодарности, который трудно измерить. За все. И завершается его молитва простым «спасибо» за самое дорогое, за самое бесценное свое сокровище: Бельчонка. - За крылья…

* * *

Он спит спокойно и расслабленно, чуть откинув голову назад. Черные волосы нашли свой приют на пуховой подушке, на умиротворенном лице стерлись грани морщин и хмурости. Красивые красные губы чуть приоткрыты, смоляные ресницы отбрасывают на щеки тень. Эдвард расположился подо мной, так и не поменяв наше местоположение, и руки его остались все так же на моей спине, согревая обнаженную кожу. Мой Алексайо теплый. От него так и веет теплом, и вовсе ни при чем здесь одеяло и простыни, это он сам. Его тело, отголосок улыбки на его лице, его близость – вот что меня согревает. Я нежусь в тех объятьях, которые сама и выпросила, и улыбаюсь ему в грудь. Я никогда не думала, что получу так много, толком не сделав ничего, не заслужив. Это самое приятное «разочарование» в моей жизни – я достойна Эдварда. Я могу доставить ему удовольствие. Он хочет меня, думает обо мне и остается со мной… вчера мы обвенчались. Кольцо на пальце красиво выделяется среди белых простыней и нашей бледной кожи. Я кладу ладонь на грудь мужа, возле сердца, и любуюсь им. …Накрывает великолепное по силе чувство благодарности. Мне вспоминаются все подробности вчерашнего дня, все его лучшие моменты, все то, что предшествовало нашей второй свадьбе… и все то, что вчера вечером отражалось на лице моего Аметистового. Вот кто заслуживает «Оскар»… - Я люблю тебя, - тихонько, чтобы не потревожить его, бормочу в мягкую клубничную кожу. И усмехаюсь тому абсолютному счастью, что сегодня, в тишине острова, в месте обитания солнца и под колыхание балдахинных завес у постели, как никогда крепко приковывает внимание. Мне кажется, я могу летать. У меня на самом деле есть крылья… Эдвард чуть щурится после моих слов, повернув голову. Удобно устроившись на подушке, он вытягивает шею, давая мне полюбоваться ее ровной кожей и голубыми венками, и тем самым становится последней каплей искушения. Я не могу себя удержать от еще одного поцелуя. Я сегодня постоянно, наверное, буду его целовать. Алексайо действительно исполнил мою самую заветную мечту. Мужчина, сладко прищурившись, не остается к моему прикосновению безучастным. Он делает глубокий вдох, немного прогибаясь под моей тяжестью, и медленно открывает сонные глаза. - Добро утро! – радостно, но все еще тихо приветствую я, подобравшись ближе к дорогому лицу. Легонько целую его челюсть, до которой получается дотянуться, и улыбаюсь. Я никому в жизни так не улыбалась и никогда не стану. - Доброе утро, солнце, - шепотом, не разрушая нашей идиллии, приветствует Эдвард. Одна из его рук покидает мою спину, накрывая собой волосы, а сам мужчина поднимает голову, чмокнув мой лоб. - Я по тебе соскучилась, - заявляю, едва он пробует отстраниться. Ладонями обхватываю шею, стремясь заглянуть в самую-самую глубь глаз. Они такие добрые сегодня… в них не просто удовлетворение хорошей ночью, достойным днем, чьим-то присутствием… в них благоденствие, нирвана. Как же я счастлива это видеть! Не передать словами даже Эдварду. Тут можно только показать… - Когда ты успела? – хитро спрашивает муж, с нежностью потрепав мои волосы, - прошло едва ли восемь часов. - Во сне ты меня не целуешь. Я успею и за час. С радостью простому тихому утру, Эдвард смеется, буквально зацеловывая меня в ответ на такое заявление. Пять поцелуев лбу, с десяток – скулам, и, наконец, губы… он мягко прикасается к ним, очертив контур, а потом соединяет со своими. С той благодарностью, ужасно сильной, какая таится на них. Этот поцелуй не страстный и не обещающий ничего большего, в нем нет вчерашнего посыла и проблесков желания, он просто… мой. Он только мой, он благодарный, он теплый, он любящий. Он стремится доказать мне ту полноту чувств, какая витает внутри своего обладателя. Лишний раз подтвердить, что Эдвард – мой. - Я люблю тебя, - выдыхаю, когда Серые Перчатки все же отрывается от меня, обдав блеском аметистов. - А как я тебя люблю, - он с хитринкой во взгляде пробирается руками мне подмышки, придвигая по собственному телу ближе к себе, - мой Бельчонок… - Знаешь, - со смехом заявляю я, наконец получив неограниченный доступ к тому лицу, что планирую в ближайшее время зацеловать до последней клеточки, - я ведь могу и привыкнуть к такой позе. И никуда меня больше не сгонишь. Светящимися, мерцающими глазами, муж с обожанием чертит линии на моей спине, касаясь губами чувствительного местечка на шее. - И правильно. Кажется, мы нашли идеальную позу для сна. Спальня доверху наполняется, буквально тонет в нашем хохоте. Блаженном и таком приятном, долгожданном. А я и не могу представить, чтобы было по-другому. - Мой хамелеон на тумбочке, а кольцо – здесь, - вдруг говорю я, коснувшись взглядом покрывала с амфорами, ставшего свидетелем предпраздничных событий, - и я надену кулон сразу же, как мы встанем. Эдвард хмыкает. - Я больше не боюсь, Белла, - честно признается Каллен, не пряча глаза и не скрывая умиротворенного, радостного тона, - ты теперь моя жена, моя душа венчана тебе… я тебя не потеряю. От его простого, но такого очаровательного счастья, от крыльев, что дало ему мое согласие и вчерашнее знаменательное событие, Эдвард неотразимо преображается. Он все красивее, особенно в моменты таких откровений. - Я рада, что ты это понял, муж мой, - хихикаю, прикоснувшись к левой стороне его груди рукой с кольцом, - я только твоя, тебе это известно. Теперь мои пальцы на лице Эдварда. Гладят его, ласкают, не обделяя вниманием ничего, обе щеки, уголки губ, сеточку от смешливых морщинок у глаз… и такие пушистые, темные ресницы. По-гречески красивые. Он тает от моих прикосновений. А я таю от его, когда длинные пальцы оказываются и на моем лице. Одной рукой он придерживает на себе, не меняя ночной позы, а второй любовно обводит контуры скул, глаз, губ… всего, что попадается на глаза. Всего, что ему во мне нравится. - Белла, - спустя несколько минут, зовет он. Прислушавшись, я поднимаю глаза. Эдвард смотрит на меня с неизмеримой нежностью, в которой так легко захлебнуться. Он опять выглядит… самым счастливым. И это счастье лучится наружу наподобие солнечного света, ставшего визитной карточкой Греции. - Белла, - повторяет Аметистовый, невесомо коснувшись губами моего обнаженного плеча прямо перед собой, - спасибо… вчера я так и не отблагодарил тебя по-настоящему, но я не хочу, чтобы у тебя сложилось мнение, будто я не благодарен. Я не принимаю это как должное, я все понимаю… и у меня просто не хватает слов, чтобы описать… Он прерывается, сглотнув. Но говорит уже смелее, более ровным голосом: - Ты – мое сокровище. Вчера ты… как будто воскресила меня. Я знаю, что не мечта любовницы и не могу даже… удовлетворить, но Белла, я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю… я стану лучше. Я обещаю. Глубоко, вытеснив из легких весь воздух, вдохнув, Алексайо заканчивает, в подтверждение своих слов еще раз поцеловав меня. Только очень-очень нежно. Как в первый раз. У меня влажнеют глаза, а сердце бьется где-то в горле. Мне постоянно кажется, что я не могу любить этого мужчину еще сильнее, и постоянно убеждаюсь в обратном. Все его слова, его мысли, его эмоции… все, что он вкладывает в них, все, что он пытается донести до меня… - Эдвард, - я сдерживаю чересчур широкую улыбку, многообещающим взглядом окинув Аметистового, а пальцами накрыв его лицо, - знаешь, я тоже видела вчера седьмое небо. Вот здесь. Он смущенно хмыкает моей фразе, чуточку покраснев. Я люблю этот румянец. Я люблю все, что он перестал, наконец-таки, скрывать. - Это твоих рук дело… - Ну, не рук, - усмехаюсь, опускаясь ниже, к его шее, а затем возвращаясь на свою базу – грудь, - но все равно спасибо. - С руками и не надо, - на мгновенье Алексайо морщится, взглянув на меня из-под ресниц, - Бельчонок, это еще одна моя благодарность тебе – спасибо, что не касалась… не трогала его. Не трогала его? Господи, неужели Анна?.. Я озабоченно провожу пальцами по лбу мужа, стирая с него морщинки. Аметисты, в которых колется горечь, подтверждают мои мысли. Больше не прячут ответы в глубине себя. - Я запомню, - тихо обещаю ему, бархатно погладив справа, - только это? Скажи мне, пожалуйста, что неприемлемо. Я хочу только радовать тебя. Он горько усмехается. - Белла, только ты и радуешь, ты что… - И все же?.. – мягко возвращаюсь к своему вопросу. Эдвард вздыхает, чуть запрокинув голову. - Если можно, без поцелуев… там. Я понятливо киваю. - Конечно. Не беспокойся. К тому же, - наблюдая за тем, как бог знает откуда взявшаяся вина стягивает его черты, переключаю тему я, - у меня есть, что целовать. И без лишних слов чмокаю его губы. Они уже по рефлексу выгибаются ко мне. Чувствуют. - А ты?.. – негромко, не теряя нашей сокровенности, зовет Эдвард. Аметисты внимательны как никогда. - Я?.. - Что не нравится тебе? – серьезности в тоне можно позавидовать. Я нерешительно прикусываю губу. Вспоминать о том, что было, имея то, что есть – не лучшая идея. Я не хочу портить то счастье, что испытала этой ночью, этим утром плохими воспоминаниями. Я не знаю, как правильно ответить на этот вопрос. Но Эдвард ждет. Он был со мной откровенен, он открылся мне. И я должна. - Если можно, только… спереди, - покраснев, все же выдаю я, - я боюсь… сзади. Почему-то лицо Алексайо бледнеет. Это что, его любимая поза? Черт. - Кто-то обидел тебя? – вклиниваясь в мои мысли, озабоченно зовет баритон. Я закатываю глаза, попытавшись спрятать хоть каплю того испуга, что в них сияет. - Однажды Джаспер просто… захотел по-другому, - я несильно вздрагиваю. Это было больно… Эдвард со вздохом прижимает меня к себе, обоими руками накрывая голову. Горячие поцелуи в лоб искореняют все мои страхи. - Я запомнил, - верно определив, что не нужно развивать эту тему, клятвенно произносит муж, - хорошо, Белла. Я благодарно обвиваю его за шею, устраиваясь на груди. - Я просто слишком плохо пока знаю твое лицо, Алексайо. Я хочу его видеть. Эдвард понятливо, по-доброму кивает. - Это то желание, что я могу исполнить, - улыбается он. Мы замолкаем. Солнце светит через окошко и не закрытые ставни, ветер легким бризом радует кожу, а тепло одеяла, равняясь с теплом тел, согревает. Мое потрясающее утро возвращается. И я не хочу, чтобы оно кончалось. Вообще не хочу вставать с постели. Эдвард, задумчиво поглаживающий мою спину, молчит. Но его дыхание ощутимо на волосах, ровно как и присутствие. Он будет рядом. Теперь – да. Хоть в чем-то я перестаю сомневаться. Не лучшая ли это новость? - Белла?.. Я с теплой, вернувшейся на лицо улыбкой поднимаю голову. - М-м? - Ты доверяешь мне? – в аметистах тлеет странный огонек. Множась на сосредоточенность мужа, собранность его голоса, он настораживает меня. Впрочем, ответ все равно неизменен. - Да… С некоторым облегчением встретив это слово, Эдвард легонько трется носом о мой нос. А затем резко поворачивается на другой бок, увлекая меня за собой. Он балансирует на локтях, чтобы не раздавить меня, нависая сверху. Обнаженный, клубничный и восхищенный. Скинув одеяло, он смотрит на меня как впервые, с истинным восторгом. И на сей раз мой черед смутиться. - Мне ужасно повезло, - бормочет Алексайо, осторожно целуя низ моей шеи, недалеко от ключицы, - моя девочка… Я наблюдаю за ним, боясь потревожить его неправильным замечанием или действием. Не прячу только любования в глазах. Он снова почти… готов. И пусть сейчас утро, это обстоятельство все равно греет мне душу. - Ксай… - одними губами, счастливо, говорю я. Аметистового это слово вдохновляет. Оставляя в покое мою ключицу, он спускается ниже, к груди. И с обожанием, с нежностью, выходящей из берегов, что стала его главным оружием, прокладывает по мне дорожки поцелуев. Мурашки начинают бежать по спине, а каждый из поцелуев каскадом иголочек впивается в чувствительное место внизу живота. Эдвард неспешно, растягивая мое удовольствие, продолжает, а я начинаю елозить под ним, требуя большего. При всем принятии вчерашнего положения дел и моей радости по поводу удовлетворения Эдварда в первую очередь, все же отсутствие разрядки делает свое дело: я становлюсь нетерпеливой. - Я верну тебе долг, золото, - с удовольствием встретив мои движения к себе навстречу, хрипло шепчет Эдвард, опускаясь все ниже, удивляя меня свои заявлением, - сейчас твоя очередь… Его голос мягкий, обволакивающий, руки, присоединяясь к губам, рисуют на моем теле, не иначе. И каждое слово, и каждое прикосновение… медленно приближает к блаженству. Он берет инициативу на себя. И, хоть пребывает в некотором смятении, не отказывается от своей затеи. Я несдержанно хнычу, когда он замирает возле моих бедер. Горящее, прямо-таки пылающее место чуть ниже откровенно требует внимания Эдварда, и я никак не могу этого скрыть. Слишком близко… и слишком хорошо… - Пожалуйста… - вспомнив тот тон, которым вчера просил меня сам мужчина, нарушаю правила я. Не смотрю на него, чтобы не смущать, и запрокидываю голову к белому потолку и москитной сетке, впитывая каждое ощущение, - Алексайо… Эдвард не играет и не растягивает момент, в который особенно мне нужен. Сдержанно прошептав «сейчас», он с осторожностью разводит мои ноги в стороны, предварительно поцеловав каждую из них, и устраивается в изножье кровати. …Мне хватает трех прикосновений и одного поцелуя, чуть сильнее сдавившего клитор. Край… Я вздрагиваю, изогнувшись на своем месте, и зажмуриваюсь, надеясь испытать все в полной мере со своим любимым. Волной тепла накрывая все тело, удовольствие северным сиянием бежит от низа живота во все стороны, радуя мужа самим своим существованием. - Люблю тебя, - не пытаясь даже отдышаться, все еще испытывая судороги затухающего оргазма, шепчу я. И тут же получаю ответ, довольный и успокоенный: - Моя… Эдвард возвращается ко мне, устраиваясь рядом, и дозволяет к себе прижаться, поглаживая кожу. - Я тебя порадовал? – ждет он моего ответа, зарываясь носом в волосы. Я простить себе не могу, что обстригла длинные. Впредь обещаю отращивать настолько, насколько возможно. Ему они слишком сильно нравятся, чтобы я думала об удобстве длины. - Этот вопрос – насмешка, Алексайо, - отдышавшись, я утыкаюсь в его шею, легонько целуя проглядывающую венку, - кто там говорил что-то про недоставленное удовольствие? Эдвард тепло смеется, подтягивая было скинутое одеяло обратно. Его нежность в который раз меня опаляет, добавляя затихающему мерцанию внутри новых красок. - Когда-нибудь мы научимся делать это одновременно, - убедительно заявляет он, прижав меня к себе, - а пока… спасибо тебе, Белла. Спасибо, что стала моей. Поглядывая на меня аметистами, он убирает с лица спавший локон, и с блаженством встречает, как я поглаживаю его щеку в знак ответной, молчаливой благодарности. - Уникальный… Это будет незабываемый медовый месяц. Сколько бы он ни длился.

____________________ *Жених и невеста (гр.) **Крылья (гр.)

Первая брачная ночь в соавторстве с katerina420. Спасибо тебе огромное! Бета: Der Tanz der Schatten. Ты чудо! ^_^ Ну что же, вот такая она получилась, решающая 35-я глава. Самая большая в фанфике - новый рекорд :) Во многом, благодаря брачной ночи. Мы с соавтором и бетой будем безумно рады увидеть ваши комментарии, чтобы обсудить наполненную самыми разными событиями новую главу. Спасибо большое всем за прочтение и внимание!