РУССКАЯ / LA RUSSA

Он снимает трубку после второго гудка. Лишает ее шанса передумать, нажать «отбой» и больше даже мысли не допускать набрать заученный наизусть номер. Он и так слишком много для нее сделал. Это просто наглость – звонить сейчас. После стольких лет общения по электронной почте и горе-открыток на Новый Год. По настоянию мужа она даже на прошлый его день рождения ничего не написала!.. Но баритон на том конце уже, взволнованный и удивленный, спрашивает: - Аурания? – и тут же, еще быстрее. - Что случилось? Ну конечно. Всегда готовый прийти на помощь, как бы там ни было раньше. Эта его черта бесценна. Она не знает, как описать, что именно. Смотрит на свою едва начатую пиццу, стакан апельсинового сока, наполовину разбавленный водой, блестящую вилку в кусочках сырной корочки… она никогда не ела пиццу руками. И никогда не позволяла себе выбрать тот путь, по которому нынче убежденно идет. - Эдвард… - плохо, голос срывается. Аурания пугается этого сорвавшегося тона, вырвавшихся на поверхность ноток. Ее подбрасывает, а стакан с соком вздрагивает в руках. - Это я, я, Аура, - собранный, готовый к действиям, произносит он. Голос, бархатный, звучит как прежде, не глядя на все прошедшие года, - тебе нужна помощь? Где ты? Номер русский. Ты в Москве? Говорить? Говорить или промолчать? Положить трубку?.. Москва большая. Он не найдет. Если он сам вообще в городе сейчас. Если он вообще собирается приехать. Она хныкает, сдавив мобильный руками. Совсем недавно выкрашенные в алый ногти пылают ярким пламенем. Жгут глаза. - Рара, моя хорошая, успокойся, - тем временем, четко зная, что ей требуется, Эдвард говорит нежнее, добрее. Сам понимает, что соврала ему недавним письмом, что в России она, - просто скажи мне адрес и я к тебе сразу же приеду. Я еще в «ОКО». Наверное, это судьба… или просто удачно выбранное время. Раньше девяти он не уходит, а она звонит в половину восьмого. Хорошая… Моя хорошая… Девушка накрывает ладонью свой пока еще плоский живот, сглотнув горечь, и смело сама себе кивает. Сначала не может понять, что через телефон Эдвард ее не увидит. - Речной вокзал. Я буду у входа на станцию. Боги, они всего двое суток как приехали, а уже столько событий… - Договорились. Через двадцать минут я приеду. Его голос позванивает в пространстве. Переливается. Здесь, в неуютной маленькой пиццерии, с отвратительной пиццей, Аурании становится немного теплее и проще. Это самое большое счастье, наверное, даже если гложет чувство вины, иметь возможность обратиться к своему человеку за помощью. В любое время дня и ночи. При любом раскладе. Отпуская ее к Мураду, Эдвард убеждал, что что бы ни случилось и как бы ни случилось, она всегда, в случае чего, может на него рассчитывать. Прошло почти восемь лет. Не так уж и быстро она села ему на шею… Аурания кладет купюры в счет, вытирает слезы и, набрасывая свое пальто, выходит на улицу. С неба льется прозрачная вода, а ни зонта, ни капюшона у нее нет. Дождь смывает слезы, соль с лица. Делает воздух чуть легче, позволяет дышать полной грудью. Девушке холодно, но этот холод можно терпеть. Внутри ей все равно холоднее. Страх, к сожалению, отнюдь не добавляет тепла. Аура не понимает, что происходит. Она боится себя. Проходя мимо дороги, стоя на светофоре, глядя на загорающиеся окна в домах, в какой-то момент думает шагнуть на «зебру» до зеленого сигнала… но вспоминает Эдварда. То, что он приедет. Вспоминает, с едва не вырвавшимся наружу криком, Мурада. Мазаффара Мурада, так точнее, но Мазаффар – «воин» - нравится ей куда меньше, чем «желанный» - Мурад. Его красивое, светлое лицо, глаза, такие темные, с фиолетовым отблеском, густые брови, губы, руки, тело с правильной мужской фигурой… его мятный запах… это расчленение без ножа. Вкупе со словами, что сегодня сказал ей, когда робко попыталась намекнуть… Они познакомились на улице. Случайно и едва не с драматичным концом. На своем черном «Лэнд Крузере» Мурад ее чуть не задавил. И, когда разгоряченный, яростный по этому поводу, в костюме цвета свинца и кожаных перчатках того же оттенка вышел из машины, Ауранию пронзило той самой маленькой стрелой амура. Выбило почву из-под ног. Это был ее мужчина… У входа на станцию, как и условились, Аурания останавливается. Не прячется под козырек, не спускается внутрь, молчаливо ждет. У Эдварда еще десять минут. …Он приезжает через семь. Напротив метро останавливается серый «Мерседес», его дверь тут же открывается, выпуская водителя наружу. В таком же черном костюме, сером пальто и перчатках, он, не глуша машины, решительно и быстро направляется в сторону Ауры. Не изменившийся ни черточкой, не поменявший ни искорки доброты во взгляде, все так же замечательный, Кэйафас останавливается рядом с ней. Время тронуло его лицо, оставив на нем больше морщинок, чуть потускнели волосы, на руках стали четко видны вены. Аура сглатывает. Эдвард сдергивает с себя пальто. - Рара, ну не под дождем же, - качая головой, недовольно бормочет. Накрывает ее плечи теплой материей, застегивает верхнюю пуговицу, - пойдем-ка. И она идет. Ничего не спрашивая, не сопротивляясь. Его парфюм, присутствие, тепло, в конце концов… она просто устала. И то, что Эдвард заботится о ней сейчас, бесценно. Все как в первый раз. Ничего не было за это время. В салоне из-за кожи также не очень тепло, но Каллен активирует обогрев, чтобы помочь Аурании согреться. Лично пристегивает ее ремень, гладит по руке. Съезжает с кусочка тротуара у метро, направляясь к ближайшему отелю. Один есть рядом с Целеево, она знает. Судя по повороту на трассу, их путь ведет к нему. - Ты долго ждала? – обеспокоенный баритон теплом отдается на сердце. Рара нехотя всхлипывает. Ее так же постоянно спрашивает Мурад… - Нет… - Хорошо, - утешая, Эдвард находит своей ладонью ее руку. Нежно пожимает, - и все хорошо будет, даже не сомневайся. Аурания не уверена в его словах, но и в том, что следует опровергать их – тоже. Он приехал к ней и ради нее, он не отвернулся. Сегодня ее поведение должно быть как минимум дружелюбным. - Да, Кэйафас. Глубоко вздохнув, мужчина с ней соглашается. Поворачивает на нужную трассу. Он не донимает ее расспросами и не вытягивает правды клещами. Давая спокойно подумать, отогреться, и, хоть немного, но расслабиться, просто едет вперед. Постоянно наблюдает за ней краем глаза, в свойственной себе заботливой манере. И лишь изредка, дабы напомнить о том, что рядом, пожимает промерзшие, мокрые от дождя пальцы. - С тобой все в порядке, Рара? В больницу не нужно? - Не надо, - ежится, прикрыв глаза. Сегодняшний поход туда едва не переломал ей всю жизнь, - я правда хорошо себя чувствую… Он верит. Смерив взглядом, все же верит. Не заводит больше разговоров на эту тему. Весь остаток пути в салоне царит молчание. Аурания наслаждается им, таким спокойным и необходимым, проникаясь каждой клеточкой. Ей кажется, она успокаивается, наливается силами, приходит в себя. Уже не так все страшно, не так ужасно, не так горько. Но стоит Кэйафасу остановиться на парковке гостиницы, возле яркой надписи «Отель», шлюзы будто бы прорывает. А все потому, что уж очень похож темный оттенок облицованных стен на глаза Мазаффара. - Эд…Эдвард… Он выключает машину, отпускает руль. Отстегивает ее ремень. - Я с тобой, Аура, - и привлекает в свои объятья. Как всегда крепко, тепло и с искренним беспокойством. Так умеет лишь один мужчина на свете. - Спасибо… - Не за что, - гладит ее волосы, накрывает затылок рукой. Качает головой, - выпусти эмоции, поплачь, если хочешь. И расскажи мне. Я давно тебе говорил, что ты можешь все мне рассказать. Это правда. Каждый божий день. Каждый час. Всегда. Может быть, это и помогло ей выжить?.. - Побудь со мной чуть-чуть… - Конечно, - он целует ее макушку, отчего Рара сразу же вздрагивает, - тише. Получасом позже, в своем новом номере и за кружкой горячего, обжигающего чая, она, малость утерев слезы, наконец может говорить. - Мы приехали в Москву позавчера. Мазаффар и я… - По работе? Она немного мнется. - Вроде бы да… ненадолго… но не это важно, - горько себе усмехается, - а то, что я была в больнице этим утром… Кэйафас, устроившись на неудобном стуле рядом с ней, сострадательно пожимает ладонь. - Ты больна? – его голос, мгновенно покрывающийся опасением, тревожит и ее. - Нет… если это, конечно… и все же нет, - зажмуривается. Замолкает. Эдвард не торопит ее. Он никогда этого не делал и никому не позволял. Все, что важно, все, что нужно, от чего зависит жизнь – без спешки. А у него нет сомнений, что просто так через столько лет нового брака Аурания бы не позвонила. Вдохнув и резко выдохнув, она продолжает: - Я беременна. Аметистовые глаза человека, что за два года стал для нее центром мироздания и примером, какие на самом деле прекрасные бывают люди, вспыхивают. Аурания и боится, и желает их огонька. Ей прекрасно известно, что Кэйафас не может иметь детей, он рассказал ей. А потому тема, конечно… но он просил правды. А кому, кроме него, ей еще рассказать эту правду? Кому она нужна? - Это же чудесно, Рара! - он приподнимает уголок губ, не искажая лица, зато глаза светятся всеми цветами радуги. Сияют улыбкой, - быть мамой – лучший подарок на свете! Оптимизм, с каким это произносит, настораживает девушку. - Я боюсь… Эдварда понимает. Придвигается ближе, уже обе ее ладони держит в своих. - Ничего, милая, это нормально. Мы все немного боимся нового. Таковы инстинкты. Но я уверяю тебя, совсем скоро испуг сменится неудержимым счастьем. - Не сменится. - Аурания, дай себе хотя бы неделю, - он улыбается чуть шире, гладит ее плечо, - ты поймешь. Ее глаза заволакивает слезами. Ногтями ладоней она впивается в кожу, с силой закусив губу. - Мурад… Мазаффар не хочет! – вздрагивает, вздернув голову. Плачет. Кэйафас ни на мгновенье не теряется. - Ты с ним говорила об этом? - Нет… но когда я намекнула сегодня, он высказал мне… что не хочет… Эдвард позволяет бывшей «голубке» себя обнять. Почувствовав ее жгучую необходимость, что лучится ваттами, ощутив желание, самостоятельно раскрывает объятья. Пересаживается на ее диванчик. Теплый, близкий и неутомимый. Он знает, как лучше, он знает, как правильно, он не причиняет боли и приходит на помощь в любую минуту. Он – сокровище. Рара, утыкаясь носом в его плечо, вдруг понимает, что настоящим ее отцом, наставником, другом и помощником всегда был и остается Кэйафас. Она до одури любит своего нынешнего мужа. Но благоговение, почти райский покой, что ощущает рядом с этим мужчиной, не чувствовала с ним никогда. - Аура, тебе нужно ему сказать. Девушка стискивает зубы. - Он меня бросит. - Ты беременна его ребенком, - убежденно, своим фирменным, взрослым, мудрым, ясным голосом объясняет Эдвард, - такого не будет. Ты его жена, Рара. Уже восемь лет. - Кому это мешало… - Поверь мне, всегда не все так страшно, как нам кажется. Важно решиться сделать первый шаг. И принять затем его последствия. - Он фатален… - Ты не узнаешь, пока не сделаешь его, - большая, добрая рука гладит ее спину, - Аурания, я убежден, что, узнав о твоей беременности, Мазаффар непременно будет рад. Возможно, удивлен, возможно, напуган, но рад. Обязательно. - Просто ты хочешь детей… просто для тебя они важны… - Это так, - не отрицает Каллен, - но я вижу истину в ваших отношениях. Я знаю, что он тебя любит и не меньше любишь его ты. Аурания зажмуривается. Хнычет. А если всю свою жизнь она любит его потому, что похож он на Кэйафаса?.. Но эту мысль не выскажет никогда. И никому. - Я не пойду на аборт… я боюсь, он отправит меня на аборт! – переводя свои слезы в новое русло, вскрикивает. - Такого не случится. - А если?.. Что же мне делать, Эдвард? Что мне предпринять? Мужчина глубоко вздыхает, разравнивая теплую материю, на сей раз одеяла, на ее плечах. Уже высохшие волосы целует. - Успокоиться. Попить воды. И позвонить Мазаффару. Я уверен, он с ума сходит, не зная, где ты. - Он бы не приехал так, как ты… - неуверенно шепчет девушка. - Приехал. Просто ты позвонила мне. И я рад, что ты мне доверяешь, Аура, - он немного улыбается, даже в голосе слышно, - однако это не меняет сути. Позвони ему. - Это твой совет? - Это мой совет, - подтверждает Эдвард. Не отстраняет, не отталкивает от себя, наоборот, обнимает покрепче, - этот ребенок сделает вас обоих самыми счастливыми. Уж поверь мне. На такое Аурания ничего не отвечает. Просто, выдохнув, утыкается носом в его плечо. Закрывает глаза. Держит руками за шею. И принимает решение… Звонит ли она в тот вечер? Звонит. И ровно через час, когда запыхавшийся, бледный и до смерти напуганный Мазаффар влетает в ее гостиничный номер, признается ему. Быстро, но ясно. Откровенно, но без грубости. …Ясмин уже четыре года. Прислушиваясь к малейшему шороху радио-няни, лежа на своей огромной пуховой подушке, под шелковым одеялом, женщина не может заснуть. Вспоминает. Без конца, без края то, что сделал для нее Кэйафас. В том числе – рождение дочери. Ну неужели, неужели эти люди правы? Неужели так может быть?.. Она вертится, крутится в постели. И жарко, и холодно, и тесно. Она отодвигается от спящего мужа на добрый метр, благо, кровать позволяет, но он по-собственнически ловко, даже во сне, притягивает ее обратно. Рара не рыпается. Лежит. Когда она умирала от передозировки алкоголем, ее спас Эдвард. Когда она заперлась в комнате, накурившись, тем самым едва не спалив и себя, и дом от непотушенной сигареты, ее спас Эдвард. Когда она рыдала на трассе, стоя между двух полос и готовясь броситься на одну из них, ее спас Эдвард. Эдвард всегда ее спасал. А она расписалась… она его не спасла. О Боги! Аурания зажмуривается, сжав зубы, и зарывается лицом в подушку. Выбирается из навязчивых объятий Мазаффара. Как отец он идеален. Как муж и мужчина… далеко не всегда. Она помнит все, что он говорил ей. Каждое слово: не говорить Кэйафасу о переезде в Москву (через 2 года после рождения дочери), не говорить Кэйафасу о рождении дочери, оборвать с Кэйафасом всем контакты… он ненавидел Кэйафаса и про себя наверняка, сколько бы ни разубеждала себя, считал, что тот вечер они провели вместе. Отыскав ее в отеле близ Целеево, воспылал бесконечной яростью. Она так делала. Она правильно поступала. Потому что любое напоминание о бывшей жизни жены распаляло Мазаффара, он это не любил. А Аура слишком сильно, наверное любила его… не хотела рушить семью. К черту. Аура пьет воду в столовой. Аура поправляет одеялко Ясмин, поцеловав ее лобик. Аура с тихой грустью глядит на заваленную игрушками полку до потолка. Фиолетовые зверюшки, бантики, книжки, статуэтки – все на ней выделяется. Фиолетовый даже тут повсюду. Фиолетовый дал ей жизнь… заново… а она его угробила в черный. Наверное, стоя здесь, у этого огромного шкафа, среди ночи, Рара и принимает решение. Выбирает план, четко намеренная ему следовать. Иначе не сможет больше жить. Никогда себе не простит. Утром Мазаффар уходит на работу. - Займитесь цветами, Белые Лилии в ход, - по телефону произносит кому-то он, надевает пальто, - и побольше мощности. Оборачивается, видит Ауру. - Я перезвоню позже. Она, как верная жена, целует его на прощанье в щеку, гладит по плечу. Но в глаза не смотрит. - Все хорошо? - Чудесно. Через двадцать минут после отъезда супруга она одевает Ясмин. Врет няне, что везет ее в детский клуб в центре города. Уже к десяти утра Аурания, за рулем своего автомобиля, направляется в Целеево, зная, что он там, дав дочке на заднем сидении полную свободу действий с любимой приставкой, встроенной в автомобильное кресло. О прощении Аурания намерена умолять.

* * *

Сюрреалистичность нашей действительности порой поражает в самое сердце. Когда событий много, когда каждое из них с завидным успехом выбивает почву из-под ног, будь то предынфарктное состояние Ксая или же вчерашняя гроза, высосавшая из меня какую-то часть души, невольно начинаешь сомневаться, что все это происходит на самом деле. Человеческий мозг склонен уходить от боли, искать путь решения своей проблемы. И он предлагает варианты: снится, привиделось, померещилось от сильнодействующих средств. В конце концов, некоторые останавливаются на этом варианте. Я долгое время лишь его считала верным. Но теперь… теперь, когда идеально чиста уже больше четырех месяцев, когда больше трех не пью и капли алкоголя, ничего не могу понять. Как в тумане, как в страшном, непонятном, склизко-сером сне смотрю на женщину, замершую передо мной с ребенком на руках. Среди белых стен клиники. В черном плаще. С фиолетовыми заколками смоляных волос дочери. Появление Аурании, мягко говоря, неожиданно для меня в любом случае. Но еще больше неожиданно из-за наглости, которой наделена первая «голубка». Из-за того, что именно по ее вине Алексайо за этой чертовой светлой дверью на безвылазном постельном режиме и иглами в венах. Аура стала спасением для него в свое время. Сейчас Аура стала его последней каплей. - Мне срочно нужно увидеть Кэйафаса. У нее большие, глубокие черные глаза, которыми насквозь пронзает и меня, и доктора Норского. Наспех подведенные ресницы, но яркая красная помада на губах, накрашенная крайне выверенно, неприметная, но оттого не менее стильная одежда. Наш рост отличают ее невысокие каблуки. Леонард хмыкает, словно бы ситуация его забавит. - Если вы об Эдварде Карлайловиче, это никак невозможно, - отойдя от происходящего первым, убежденно произносит он. Чуть заслоняет меня, - ему это противопоказано. - Это дело жизни и смерти, - пришедшая прикусывает свою полную губу, перехватив дочку покрепче. Я невольно окидываю малышку взглядом снова. Пушистые-пушистые, как у фарфоровых кукол, реснички. Личико, буквально идеальное, с южной ноткой. И такие роскошные, просто на загляденье, смоляные локоны. Они выгодно оттеняют бесконечный фиолетовый. - И у мистера Каллена тоже, - Норский непреклонен, - сожалею. - Я не знала, что он в больнице, Леонард! Я этого не хотела… Ее покаяние, даже при условии, что довольно искренне, меня не трогает. Наоборот – злит. Наоборот, подсказывает, что, как виновницу подобного состояния мужа, я обязана ее выслать. Тварь. - Убирайся отсюда. На мой голос, глухой и предупреждающий, оборачиваются сразу трое. Леонард, изогнув бровь, Аурания, замолчав на полуслове, и малышка на ее руках. Но она, похоже, не понимает смысла. Смешно наклоняет голову, своими черными глазками изучая мою фигуру. Не говорит по-русски? Глеб и Петр молчаливыми тенями вырастают за моей спиной. Я их чувствую. - Простите?.. - Убирайся отсюда вон, - не сочтя за трудность повторить, шиплю сквозь зубы, - к Эдварду никто не войдет. - Девочка… - будто бы это все объясняет, Аурания мрачно качает головой, окинув меня взглядом и сжав губы, - вы все моложе… Прижимает к себе ребенка. Слишком крепко. Девочка недовольно хмурится, выпутываясь из маминых рук. - Я боюсь, если мы не поговорим, все станет лишь хуже. - Хуже уже некуда. И разговор у нас вряд ли выйдет, - отметаю я. Леонард не вмешивается. Но и не уходит, наблюдая за нами. - Ты пятая «голубка», верно? Изабелла, я слышала. Из Штатов. - Я – его жена, - не чураясь такого действия, вскидываю вверх правую руку со своим непременным атрибутом брака. Золотое кольцо явно ее настораживает. - Я и говорю… - Настоящая, - обрываю, - и мне решать, кто войдет внутрь. Но это явно будешь не ты. Пренебрежению в моем голосе можно позавидовать. Норский снова хмыкает, но одобряюще. - Кэйафас не мог жениться на постоянно… - толком уже не зная, во что верить, бормочет Аура. Ошарашенно глядит на доктора, но тот лишь кивает. Подтверждает. - Очень «рада» была познакомиться, - не тая яда, пренебрежительно говорю я, - до свидания. Аурания, толком не зная, что делать теперь, озадаченно смотрит вокруг. Ищет решение или подсказку… определенно нечто вдохновляющее. Я не ожидала ее прихода, а она – подобных новостей. Только вот ни капли жалости к ней не испытываю. - Изабелла, - в конце концов, выдохнув, первая «голубка» поворачивается ко мне всем телом, - если это так, у меня предложение… я отвечаю на три ваших вопроса, вы – на три моих. И больше я сюда не явлюсь. Охрана за моей спиной шевелится. - Нам не о чем разговаривать, - видимо, ее наглость я недооценила. Она думает о ребенке? Девочке не нравится зреющий скандал и наш тон. Она утыкается носом в мамино плечо, прячась. Кудряшки черно-золотых волос подрагивают. - Я думаю, прежде всего нужно позаботиться о вашей девочке, - недовольный таким положением дел, Леонард, дважды папа, хмуро глядит на Ауранию, - здесь есть детская комната… я могу вам показать. - Если Изабелла откажется со мной разговаривать, это не будет нужно, - Аура, прикусив губу, глядит на меня, - поверьте, я не хотела, чтобы все кончилось так… и я еще могу все исправить. Я помогу ему. Только мне нужен ответ… Мой взгляд отдает холодом и злостью. - Предательство требует ответов? - Именно затем, чтобы искупить свою вину, я и пришла, - женщина глубоко вздыхает, - я понимаю, как это выглядит… но если выслушаете меня, вы все поймете сами. Она определенно пытается меня зацепить. Ни разу еще не пренебрегла «вы», не глядя на мой тон и поведение. Настроена так же решительно, хоть и маскирует все под смиренность. Во мне же борются два противоположных желания: согласиться и послать к черту. В пользу первого говорит то, что Аура – «голубка» Ксая, его начинание, а значит, знает очень много и беседа с ней представляет какой-никакой, а интерес. В пользу же второго – состояние Эдварда, его боль при упоминании девушки и абсолютная беззащитность. Не стану ли я предательницей, ведя с ней разговоры за его спиной?.. Леонард, как и охранники, ждет моего решения. Он посылает легкую улыбку девочке, развлекая ее, и малышка чуть расслабляется. Дает матери возможность терроризовать меня черными глазами. Предательница. Неблагодарная. Гадина. …Но здесь. И объяснит, почему так поступила. Вдруг я потом смогу этим объяснением утешить Эдварда? Ох, господи… - Три вопроса от вас – и пять от меня, - поднявшись на ступень выше в плане вежливости, выдаю условие я. Складываю ладони на груди, формируя уверенную и защитную позу одновременно. Аурания целует висок дочери. Думает. Но, поморщившись, соглашается. На ее лице уже проступают первые морщинки. - Ладно. - У меня свободна ординаторская, - Норский явно намерен увести нас подальше от палаты, дабы минимизировать риск быть замеченными Ксаем, - Изабелла, по коридору и налево. А вам, - кивает Ауре, - я покажу детскую. - Нет. Убежденно покачав головой, гостья снова целует ребенка. - Ясмин не говорит и не понимает по-русски. Ей ничего не мешает остаться со мной. - Дети чувствуют эмоциональный фон… - Сейчас фон волнует меня меньше всего, - Аурания поджимает губы, уколов Леонарда взглядом, - Изабелла, она не помешает. Но я не собираюсь никому ее отдавать. Что же, при всей моей злости на эту женщину, это решение немного, но примиряет с ней. Она – мама. И она боится за девочку. Она не даст ее в обиду. В той ситуации, в которой мы все находимся, прежде всего думаешь о сохранности близких, а не здравом смысле и месте их нахождения. Меня изнутри передергивает, когда представляю Ксая одного по ту сторону двери. Не будь рядом доктора и охраны, я бы определенно не двинулась с места. Но разговор будет недлинным. А польза – колоссальная. - Хорошо, - не разбрасываясь словами, я просто соглашаюсь. Поднимаю взгляд на Норского, - вы проконтролируете его? - Всегда, Белла, - утешающе произносит доктор, - но и вы тоже – себя. Пусть Глеб идет с вами. - Его вахта – здесь. - Нет никаких проблем, Изабелла Рональдовна, - сурово принимает предложение охранник, застывая в боевой готовности, - я подожду у двери, если вам будет так удобнее. Аурания защищающим жестом, почти тигриным, обвивает дочку. Отворачивает ее от мужчины и его стального взгляда. Черт, я уже хочу поскорее со всем этим покончить! - Так и быть. И наша небольшая процессия, оставляя доктора и Петра у палаты Алексайо, направляется в указанном направлении. Аурания проходит первой. От нее едва уловимо пахнет жасмином. Я захожу следом. А Глеб закрывает за нами дверь, присаживаясь на стулья ожидания возле нее. Ординаторская доктора Норского представляет собой просторную светлую комнату с кофе-машиной, уютными коричневыми диванчиками друг напротив друга и журнальным столиком. На нем – новейшие журналы о медицине и корзинка живых цветов. Судя по ее оформлению, это детских рук дело. Догадка не подводит – с этой же корзиной, в рамке на стене напротив, позируют две очаровательные светловолосые девочки. У них белозубые улыбки, синие глаза и много, много радости. По губам видно, что кричат «папочка!». Жизнь Леонарда – его семья. Мне становится тепло. Помимо диванов здесь есть шкафы и обеденный стол на четверых. Норский, судя по всему, делит ординаторскую с двумя другими врачами своего отделения, но их халаты и бейджи на месте, а значит, пока отсутствуют. Возможно, так же ведут своих внебольничных пациентов. Нам не помешают. Мы присаживаемся на диваны. Обе довольно робко, хоть и желаем это скрыть. Аурания подает девочке из своей сумки розово-желтый кубик-рубик, усаживая ее на две тонких подушки, а сама сцепляет руки в замок на коленях. Волнуется. У нее такие же, как у дочери, роскошные волосы до талии, вьющиеся толстыми прядями. И ухоженные руки с темно-красным маникюром. А еще – золотой браслет на запястье с инициалами М&A. - Подарок мужа, - увидев, куда смотрю, объясняется зачем-то Аурания. Прячет руку. Между нами повисает неудобная тишина. Я не знаю, что делать дальше, хотя мы уже и оказались там, где следует, а она уж точно не имеет представления. Успокаивает себя наблюдением за дочерью, а меня подбрасывает от фиолетового цвета. Неужели для ребенка не нашлось другой одежды?.. Четыре года назад, сказал Ксай. Я сглатываю. Четыре года назад они встречались. Но такое просто невозможно. В принципе невозможно, я верю ему. Я знаю, что ребенок попросту не может быть его. И впервые в жизни это успокаивает. - Изабелла, давайте начнем, - просит Аура, - мне жизненно необходимо узнать правду. Если она совсем другая, я не посмею и лишней секунды оставить свою подпись там, где она сейчас. Жизнь забавна, правда? Я нахожусь в одном помещении со своим врагом, по существу. Недостойной, неправильной женщиной, что в который раз сделала больно человеку, не позволяющему себе ни одного отказа в помощи, ни одного дня отсутствия поддержки. Алексайо такой, какой есть, это его натура, это его альтруизм, его же и убивающий… а эти женщины… эта женщина, что передо мной, безнаказанно этим пользуется. Который раз. - Ваше подтверждение заведомой лжи, считаете, оправдано поисками правды? – я мрачно изгибаю бровь. - У меня были причины. Поверьте, я так не думала разговаривать с вами, как и вы со мной. Мы не должны были встретиться. - О разговоре просила не я. - Понимаю, - Аура сглатывает, - и я готова начать. Задавайте ваш вопрос. Девочка, усевшаяся на диване в своем фиолетовом платьице, роняет кубик на пол. Я вздрагиваю. - Diqqətlə. Möhkəm saxlayın*, - мама возвращает ей игрушку. - Music**! – требует та. Аурания вздыхает. Подает девочке наушники, что та умело вставляет в уши. Родители так часто ругаются? Или под музыку ей интереснее. - Чья это дочь и почему вы привели ее сюда? – не выдержав, спрашиваю я. Теперь, когда нет и шанса, что нас услышат, проще. - Это два вопроса… - Один, - не соглашаюсь я. Аурания прикрывает глаза, справляясь с моим упрямством, но все же не спорит. С теплой грустью смотрит на свою девочку. - Моя дочь, Изабелла. И если вы подумали, что она здесь потому, что пытаюсь предъявить отцовство Кэйафасу, вы заблуждаетесь. Она знает о сходстве. О волосах, ресницах, губах. Видимо, сравнивала и не раз… меня изнутри перетряхивает. - Она в фиолетовом. - Это для внимания, - Аура виновато поджимает свои полные алые губы, - я не знала, что он здесь, повторяю. Я приехала в целеевский дом, откуда Рада Александровна направила меня сюда. Я начинаю жалеть, что не поделилась с домоправительницами поступком первой «голубки». Наверняка они, знай, что та натворила, заперли бы перед ней дверь. И Аурания не нашла бы нас. - Для какого внимания? - Ответ на этот вопрос – мой собственный, Изабелла. Она говорит загадками. Я немного теряюсь, хмуро поглядывая на малышку. Не произнося ни слова, она на удивление спокойно играет с кубиком-рубиком. Красавица. - Предположим… - Но я хочу задать его последним. На то есть причины. Мне не нравится, что женщина диктует условия. Но что-то незаметное в ее взгляде, жестах, мимике… подсказывает, что лучше согласиться. Я уже боюсь этого вопроса. - Почему он на вас женился? С места в карьер. К этому вопросу, кажется, мне уже не привыкать. - Потому же, почему и вы вышли замуж. - Мой муж не зарекался на обет безбрачия, - Аура прикусывает губу, - вы его до неузнаваемости изменили, Изабелла, если он пошел на такой шаг. - Я его люблю, - выдаю ей, нахмурившись, не медля и мгновенья, - и никому не позволю причинить вред. Аурания, удивленная, с уважением мне кивает. - Он этого заслужил как никто, я понимаю. И я очень рада за вас. Но… вы знаете о его дочери? Об этой Анне? - Не думаю, что это – лучшая тема. - Изабелла, ее изнасиловали… в их доме… - Аурания вздрагивает, моргая чуть чаще нужного, - и она пила, и она кололась… в предсмертной записке она обвинила в изнасиловании Эдварда. И пусть ее записку не допустили к суду… - Эдвард на такое не способен. Вы знаете это не хуже меня. - Но вам известно об этом? О факте необнаруженного насилия? Я хмурюсь. Мотаю головой. - Но это ничего не меняет. Он не виновен, я могу собой поклясться. - Это просто наводит на мысли… - Аурания жмурится на одно мгновенье, - сейчас рядом с ним растет еще одна девочка, его племянница… и ее няня… ее няня сказала, она подвергается психологическому террору в доме. Насилию. Она о Каролине? Я сейчас растерзаю эту женщину. И за ее слова, и даже за ее постыдные мысли. Всю свою жизнь Ксай отбывает бесконечное наказание за смерть Анны, мечтавшей совершить фактически инцест. Тема педофилии – то, что сейчас ему как раз требуется, дабы забить в крышку гроба последний гвоздь. От негодования меня потряхивает. Кажется, я краснею. - Няня была у вас? Когда? - Пару дней назад, - Аурания честна, прекрасно понимая, какие темы задевает. Она снова поднимает упавший у дочери кубик с пола, давая в ее ладошки, - Голди Микш. Она вела с нами разговор о матери ребенка и похождениях Эдварда… мой муж поверил. - И вы поверили? Подписали? – я стискиваю зубы. С трудом держу голос в узде. - Изабелла, вы не понимаете… вы, наверное, просто слишком мало знаете его… я… я много раз видела Эдварда с детьми, - она с трудом подбирает слова, глядя на меня и напуганно, и сосредоточенно, и с болью, - я не знаю, кому верить… - Кэйафас похож на педофила? – последнее слово я выплевываю, прошипев. Насыщенное, налитое ядом, оно скользит к женщине. Вгрызается в нее. От подобных мыслей, разговоров и обсуждений чувствую себя не на своем месте. Ощущаю зло, негодование, испуг, боль… и больше всего – отчаянье. Молю Бога, чтобы никогда, никогда Ксай ничего подобного не услышал. Он точно сойдет с ума. - Не похож, в том-то и дело! – Аурания зажмуривается. - И я здесь. Я здесь, чтобы убедиться в этом, Изабелла. Я не могу спать. Я боюсь, что сделала самую большую ошибку в своей жизни… если он достойный опекун, если он желает усыновлять детей, как же я могу… как я смею?.. Ее подпись поставит крест на опекунстве, если документы попадут в нужные руки – да. А я уже и забыла думать… я утеряла нить. И на усыновлении? О господи! Нет. Это допускать нельзя. Это – его шанс, его смысл. НЕТ. - Вы уберете подпись. Немедленно, - приказываю я. Женщина, погладив по ладошке дочь, опускает голову. - Уберу, когда узнаю правду. - Какую правду вы хотите знать?! - Как жена, Изабелла, как его доверенное лицо, - она почти заклинает, впиваясь в меня глазами, - он забавляется с ними? Он хоть раз в жизни помышлял тронуть ребенка?.. Это не волна эмоций, нет. Это просто цунами. Оно сносит на своем пути все, погребает под собой, ударяет по больному. Оно хлещет, терзает, мучает. Оно доводит до белого каления. - Любой, кто в это верит – тварь, - тихо, но убежденно произношу я. На выдохе. Незванная гостья мотает головой. - Я не хочу верить. Я пришла с дочерью. - Вы?.. К нему?.. - Именно, - Аурания сглатывает. Смотрит на меня загнанным зверем, - я не верю. Я пришла с ребенком. Я провела бы самый яркий тест… До меня, наконец, доходит, какого черта девочка во всем фиолетовом. Соблазнить Ксая. О господи… …Смело. Сам факт существования такой мысли, даже проскочивший в единое мгновенье, просто святотатство. Дрянь. Аурания почти плачет. Ее спина дрожит. - Вы уверены? Вы уверены, что это не так? Стопроцентно? – взмаливается. Я зажмуриваюсь. Она сама хочет верить. Она знает. Любой знает. - Куда, куда больше, чем на сто. Не знаю, успокаиваю ли я ее. Не знаю, даю ли гарантии. И не знаю, рушу ли эти ужасные мысли в голове… но вот то, что точно знаю, к Алексайо она не подойдет. На пушечный выстрел. - Зачем вы встречались несколько лет назад? Аура с горькой ухмылкой указывает на ребенка. - Мне нужна была помощь. - С усыновлением? Сколько ей? - Три и шесть, - алых губ женщины касается улыбка, - я рассчитывала только на помощь Эдварда и он не подвел меня. Я безмерно перед ним виновата. - Еще не поздно все исправить, - я воинственно кладу ладони на колени. - Я знаю… - Аура, кое-как вздохнув, утирает пальцами маленькие слезинки со щек, - я понимаю, что заблуждалась. И я не заслуживаю его прощения. - Он всех прощает. Но это неважно. Из-за вас он здесь. Аурания накрывает рот рукой. Она не хотела в это верить. - Это не повторится. Я аннулирую все, что подписала. И я, когда ему станет лучше, хочу извиниться лично… прошу, позвольте мне, Изабелла. Когда минует опасность… дело ведь в сердце, да? Умоляю. Не знаю, что ей сказать. Не знаю и знать не хочу. Внутри пусто, пропахло гарью, догорает негодование и боль за Ксая. Мерцает в темноте это гребаное «педофил», отравляющее его жизнь. - Он знает, что у вас девочка?.. - Нет, - Аура сквозь слезы улыбается, - я бы хотела сохранить это в тайне до нашей встречи. Он вдохновил меня оставить ребенка… Похоже, у Алексайо такая работа. Я вздыхаю. - Ближайший месяц ему точно не стоит вас видеть. Но я позвоню, если откажетесь от показаний. Аура всхлипывает. Энергично кивает. - Я ужасная идиотка, Изабелла. Я понимаю вас. И я благодарю, что дали мне шанс. Что рассказали правду. Это высшее преступление – так думать о Кэйафасе. Он лучше всех нас. Он просто святой. - Вы жили с ним два года, Аурания… вы знаете его достаточно хорошо, чтобы никому не верить. Няня желала ему зла. А мать Каролины повесилась. - Все так переплелось… связалось… простите… - Ваши извинения понадобятся не мне, - я с легкой улыбкой поглядываю на девочку, представив, как обрадуется Ксай, узнав что у «голубки» на самом деле все сложилось, - приберегите их. Я заканчиваю этот разговор, толком так и не собрав свои чувства. Побитыми осколками, камешками и занозами они укрывают собой все сознание. Не выстраиваются в ряд. Аурания, вдруг прикусив губу, будто думает о чем-то, протягивает ко мне руку. Хватается за запястье, сжав. - Берегитесь лилий. - Простите?.. - Я слышала кое-что о грядущей войне, Изабелла, - Аура качает сама себе головой, - я не знаю, из-за чего она и для чего, но… берегитесь лилий. Вы можете защитить Кэйафаса. …Теперь я откровенно ничего не понимаю. *Осторожно, держи крепко. **Музыка.

* * *

Вероника стоит у окна, в шагах трех от дивана, держа в руке небольшое серебряное зеркальце. Ее правая ладонь, свободная от сдерживающей ноши, быстрыми и ловкими движениями прикасается к нужной щеке. Что-то матовое, с бежевым отблеском, втирает в кожу. Эммет, только-только проснувшийся, не сразу понимает, почему большой лиловый синяк на ее лице начинает исчезать. И пугается сперва, что на запястье фиксирующая повязка. Он смотрит на Бабочку исподтишка, но внимательно. Подмечает каждое ее движение, каждую проскакивающую на лице эмоцию. И не может не заметить, отчего хочется как следует ударить себя по голове, как девушка морщится, едва касание выходит чуть более сильным. Врала Ника. Больно ей. Ничего не попишешь. И он ее… он, ее, бросившуюся на пол и готовую к избиению, уже тронутую одним ублюдком, ударил сам… ему мало инквизиторского костра за такое. Медвежонок чувствует искреннее отчаянье. Может, оно и привлекает к нему внимание Вероники? Серебрится во взгляде и жжется. Потухшими, но еще обжигающими огоньками к себе притягивает. Она, изумленно обернувшись, сразу же ему улыбается. Как по команде. Еще немного сонная, но уже собранная, успевшая и переодеться, и умыться, складывает зеркальце в карман. Растирает остатки тональника. - Здравствуй, - тепло здоровается, приближаясь к его постели. Идет прямо сквозь солнечный свет, проникающий через незакрытые до конца шторы. В уголке, на диванчике Каролины, они создают идеальный полумрак, а Нику освещают. Она похожа на божественное создание. - Доброе утро, - с горечью к обнаруженной правде с ее лицом, выдыхает Натос. Нет ни сил, ни желания себя простить. - Ты еще не успел проснуться, а уже хмуришься, - хихикает Ника, стараясь разрядить атмосферу. - Мне безумно жаль. - Натос, да ладно тебе, - качает головой, присаживается на самый краешек его постели, не задев даже одеяла, - обсуждать эту глупость второй день – не лучший вариант. - Тебе больно. - Нет. - Да. Я видел. Вероника закатывает глаза. Улыбается шире. - Тогда, может быть, ты заметишь, как я счастлива? Ее взгляд вспыхивает сразу десятком чувств. Но ярче всего, помимо обожания и безусловной любви, которую он думал, уже не заслуживает, выделяется признательность и капельку неверия. В себя? Или себе?.. - Я счастлив не меньше, - успокаивает Медвежонок, отпустив ситуацию резким выдохом, изгоняющим все дурное, - Вероника, ты единственная женщина, которую я хочу видеть с собой рядом даже в такие моменты… ты не представляешь даже, насколько я тебя люблю. От его признаний ее сердце, определенно, бьется неровно. Вероника смущенно выдыхает. Облизывает губы, смятенно потупив взгляд. Смотрит из-под своих очаровательных, густых черных ресниц. Его собственная гречанка. Греческое сокровище. - И я люблю, - ответно, под стать чудесному утру и тишине палаты, в которой идиллии не может нарушить ничто, а спящая Карли ее лишь создает, признается Фиронова. Хочет наклониться и… поцеловать. Но Натос придумывает кое-что получше. Убеждается, что дочка спит. И, расправив плечи, ловко вскидывает здоровую руку. Обхватывает талию Бабочки. - Натос! – приглушенно вскрикивает она. Но поздно. Довольный и собой, и тем, что успел поймать момент, посмеиваясь, отчего его широкая грудь вибрирует, Эммет прижимает невесту к себе. Горячо целует ее подвивающиеся русые волосы. Вероника, не ожидавшая такой резкой смены положения, лежит на его груди, прижавшись губами к ключице, и пытается понять, как так вышло. Ошарашенно усмехается. - В умении удивлять тебе не откажешь, - признает, оправившись и чмокнув его плечо, - что за перемещения? - Ты всегда слишком далеко, - неодобрительно докладывает Каллен, - я исправил. - Натос, для тебя я всегда рядом. Ее тихий, проникновенный голос, ее признание делает утро Эммета лучше. Светлее. И проще весь его день. - И за это я тебе неизмеримо благодарен, мое чудо. Ника краснеет. Поднимает на него глаза, влажные, легонько прикусывает губу. Чистое очарование. Красота в том виде, в каком она зародилась на земле. С грацией, с изяществом, с умом и справедливостью, с верностью… идеальная. - Вероника, - он катает ее имя на языке, той самой здоровой рукой с трепетом прикасаясь с замаскированному синяку. Мечтает обладать достаточной силой, дабы свести его. И никогда, никому больше, особенно себе, не дозволять Вероники касаться подобным образом. Нет ему оправдания. - Танатос, - ее нежность изливается через взгляд. Ника наклоняет голову к его пальцам, прищурившись от солнечного лучика, проникшего на постель. Май становится теплее. – Как твоя рука? И вообще, как ты себя чувствуешь? Извини, что я сразу не спросила… - Дело в том, что ответ зависит от твоего присутствия, солнце. Она многозначительно ему подмигивает. - Так ты говоришь мне неправду, когда я сижу рядом? - Вот так – только правду, - он по-собственнически крепко, но с обожанием обвивает Бабочку на сей раз обеими руками, - все проходит, Ника. Мне плевать. - А мне нет. Ты знаешь, как тяжело такое заживает? – в зеленых глазах поселяется печаль. Эммет ее ненавидит. - Я знаю, что не будь этого, не смог бы как следует насладиться твоим присутствием, - мурлычет Каллен. - Ты просто неисправимый льстец. - Я скучал. - Едва ли ночь прошла. - Ты спишь больше чем в десяти метрах. - …Но лежу на тебе сейчас. - Тут и оставайся, - он по-мальчишечьи хихикает, и Ника хихикает вместе с ним. Тянется вперед, непосредственно, но нежно чмокнув его нос. - Ага, Натос, - уже устоявшейся фразой Карли обещает. Мужчина не сдерживает восхищения, любования этой девушкой. Выпускает все, что было в душе, что в душе будет, что просыпается и вспыхивает рядом с ней, проникаясь лучшим моментом. Никогда в его жизни такого не случалось. Любовь приходит, когда не ждешь, с кем не ждешь, и в тех обстоятельствах, что, кажется, неприемлемы зачастую. Что Ксай, что он, Натос, свой путь с дорогими женщинами начали необычно и не без преград, зато сколько крепости это дало… и какую тотальную проверку провело. Отныне впору сомневаться в верности себя же самому же себе, чем Беллы и Ники своим мужчинам. Им с Ксаем выпал самый счастливый билет. Что бы за ним не следовало. И потому Натос не хочет молчать. Ни этим чудесным днем, ни тогда, когда едва всего не лишился. - Невеста моя, - хрипло, с обещанием, нежностью и восторгом шепчет он. Приникает к ее щекам, - какая же ты красивая… - Я стану красной, как свекла, если не прекратишь, - подшучивает Вероника, ответно его чмокнув, - точно льстец, Натос… - Будешь меня так называть? - Льстец, - она будто бы примеряет, прищурившись. Глядит на его лицо. Но все же качает головой, - нет, милый. Лучше – λάμψη*. Ты освещаешь мою жизнь. На сей раз черед смутиться за самим Калленом. Никто и никогда не говорил ему таких вещей. Это трогает. Куда, куда глубже, чем любое из слов… почти наравне с признанием. - φτερά μου, - выдыхает он. Притянув невесту к своему лицу, глубоко, вдохновленно и счастливо целует. Опьняет собой. А потом Ника кладет голову на его грудь, возле сердца. А потом Ника, примостившись поверх его тела, такая миниатюрная с этого ракурса, молчаливо гладит ткань больничной рубашки. А потом Ника улыбается. Только так, Эммету чудится, никогда в жизни она еще не улыбалась. Каролина просыпается, когда в палату уже приносят завтрак. Эммет, с удовольствием сменив больничную одежду на простую, домашнюю, со смененной бдительной Никой повязкой на руке, раскрывает дочери объятья. Она, еще сонная, в своей пижамке, забирается к нему на колени, обвивая за шею. - Папочка… - Котенок, - с удовольствием произносит мужчина, прижимая к себе маленькое сокровище, - как тебе спалось? Много чего приснилось? - Ничего не снилось… - Это тоже хорошо. Свободно поле для воображения, - подбадривает Эммет. Вероника, уже подготовившая одежду для девочки, нежно ей улыбается. Понимает, принимает его потяжелевший взгляд. - Конечно. Значит, снов было так много и все они были так хороши, что ты просто не запомнила от радости, - предлагает свой вариант она, - помочь тебе переодеться, Каролин? Девочка жмурится. Качает головой. - Я сама. И, забрав джинсы и кофточку из рук Ники, шлепает босиком в ванную. Ее темные волосы, путанные, густые, гривой развиваются за спиной. - Она пообвыкнется, - будто бы извиняясь, бормочет Эммет. Еще вчера девочка сидела со своим телефоном, молчаливо поглаживая его экран. Она нашла себе фото матери. И сколько бы Эммет не испытывал злости к такой суке, отбирать на сей раз он ничего не стал. Просто обнял дочь, когда решилась подойти к нему. И пообещал, что всегда будет рядом. - Ничего страшного, - заверяет Ника, - я прекрасно все понимаю, Натос. Я уже говорила и повторю еще раз: события я не тороплю. Каролине нужно время. - Ты меня утешаешь, мое чудо, - с благодарностью, что сложно выразить словами, протягивает мужчина. - Так и должно быть, - Ника подмигивает. С улыбкой вспоминает о его предложении, - мы отыскали смысл, ведь ты меня тоже. И утро, стоит Натосу признать, становится еще лучше. Теплее. Конечно, Каролина еще спросит, что происходит. Конечно, она, возможно, будет злиться на папу. Конечно ей, несомненно, придется сложно. Но вместе у них все получится преодолеть. Ведь семья – главная сила и неиссякаемый источник вдохновения. Теперь рядом с ними с Карли женщина, что способна в этом убедить, раз и навсегда. Она с самого начала была частью их мира. Незримо. Влюбленно. Как настоящая волшебница из старых французских сказок… *Свет

* * *

Норский снимает электроды. Умело, быстро и достаточно незаметно. Дозволяет своему пациенту облачиться в больничную одежду. - Могу поздравить тебя с тем, что ситуация улучшается, Эдвард. Каллен, запрокинув голову на своей тугой подушке, движением одного пальца поднимает спинку кровати в нормальное положение. Вздыхает. - А ты развел панику… - Полтора дня назад ты был на грани. Это здравый смысл, а не паника. - Я уже говорил, что в мои планы умирать не входит. - Передай это сердцу, - доктор недовольно качает головой. Электрокардиограф убирает на его прописное место на дальней тумбочке для оборудования и лекарств. – А если серьезно, Эдвард, то до полного исправления твоего ЭКГ отсюда тебя никто не выпустит. - Я даже знаю, кто будет в первых рядах… - И я этому лишь поспособствую, - со всей серьезностью докладывает доктор, - похоже, Изабелла у нас единственная, кто до конца понимает всю опасность ситуации. - Просто ты ее запугиваешь… - неодобрение в его голосе и почти упрек немного забавят Леонарда. - Просто она мудрая и взрослая женщина, а так же достойная жена. Я понимаю теперь твое рвение вступить с ней в истинный брак. Эдвард прикрывает глаза. Улыбается. - Ты даже представить себе не можешь, как я ее люблю… - Ну почему же, - Леонард хмыкает, - если ты припомнишь, Кристина младше меня на десять лет, и столько же мы уже в браке. - Как девочки? – Алексайо перехватывает свое одеяло, откидывая его подальше, - у них ведь в конце апреля был день рождения, верно? - Ты все помнишь, - при упоминании дочерей Норский заметно расслабляется и даже выдавливает улыбку, - все в порядке, слава Богу. Следующий класс для них выпускной. Кристина подыскивает среднюю школу. - По Москве их достаточно. - Она бы предпочла учить их в Целеево, - доктор качает головой, - я не вмешиваюсь. Мое дело подобрать им университет. - Так много вариантов? - Иона мечтает о карьере математика. Я уже молчу. - Она талантливая девочка. - Эдвард, девочка здесь ключевое. Каролине бы дал поступить на Математический? Алексайо ненадолго прикрывает глаза. - Карли хочет быть доктором. - Ей нравится «Доктор Хаус»? - Она желает иметь возможность лечить меня. И отца, - его напряженный голос на мгновенье вздрагивает. Норский замечает. Он до боли приметливый сейчас, прямо как Белла. - Знаешь, что по мне – это идеальная профессия для женщины. Любава думает об этом, и я ее всячески поддерживаю. - Династия… - Еще бы, - не без гордости усмехается доктор, - дети это и радость, и проблемы. Интересно, когда они маленькие. - Интересно с ними в принципе, - не без толики грусти произносит Ксай. Удобно ложится на своей подушке. – Ты видел Каролин? - Недавно она завтракала в кафетерии. Ника была с ней, насколько мне известно, они собирались зайти чуть позже. - А Белла? - Была там же. Каролина попросила ее присоединиться. Почему-то Ксаю кажется, что мужчина привирает… уж слишком блестят его глаза. Но при всем этом выражение лица такое умиротворенное, непоколебимое, что вывести на чистую воду невозможно. Или же ему просто видится то, чего нет. - Леонард, я хочу спросить у тебя кое-что. Но прошу оставить это между нами. Серьезность тона пациента напрягает Норского. Он складывает ЭКГ в свою папку с именем Каллена. - Тайно выписывать тебя не буду. Юмор не работает. Уголок губ Алексайо даже не дергается, что вызывает у Леонарда откровенное недоумение. Видимо, дело действительно серьезное. - Я слушаю, Эдвард, - заверяет он. Мужчина медлит не больше секунды. - Сколько у меня шансов вернуться к нормальной жизни? – с жалостью, затаенной горечью, но при том какой-то обреченностью обводит себя и приборы у постели глазами. И затем таким же взглядом обращается к доктору. - Ты имеешь в виду выписаться? - Я имею в виду, нормальной жизни, Леонард. Мне нужно знать, сколько у меня времени, чтобы подготовить все… и Беллу тоже. А вот это уже совсем не смешно. Врач подходит к постели Эдварда, кладя руку на ее поднимающуюся спинку. Отодвигает капельницу чуть назад, дабы не портила эффекта зрительного контакта. Призывает слушать себя. Смотреть на себя. Верить себе. - Эдвард, бета-адреноблокаторы теперь – твои друзья. Как и ряд нескольких других препаратов в ближайшие недели. Но при их постоянном и четком приеме, при следовании рекомендациям, что уже давно стали твоим укладом жизни – не пить, не курить и не употреблять продукты с высоким холестерином – прогноз более чем благоприятный. Аметистовые глаза переливаются недоверием. - Я спрашиваю у тебя не как пациент, а как друг, Леонард. Я хочу только правды, даже если она не так благозвучна, - объясняет, а затем и практически требует Каллен. – Не ври. - Правда заключается в том, что нужно внимательнее относиться к себе и не пускать ничего на самотек. Люди даже после инфаркта живут вполне нормальной жизнью, Эдвард. Однако при условии, что его переживают, - Норский качает головой, - тебе нужно бросить все силы, дабы как можно дальше отойти от этого заболевания. Слушай Беллу. Вот твоя терапия. А вот сейчас порозовевшие губы мужчины все же трогает улыбка. Кажется, его план на будущее успокаивает. Как и прогноз. - Ты, я смотрю, нашел с ней общий язык… - Общую тему, - Леонард соглашается, несильно похлопывая Каллена по плечу, - и общую проблему. Жена твоя – сокровище, Эдвард. - Мой Клондайк, - не без обожания подтверждает Алексайо. Усмехается. Но затем серьезнеет, - то есть, ты ручаешься, что жить я буду долго и нудно? - При условии, что будешь «хорошим мальчиком» - да. - Это ободряет. - То-то же, мистер Каллен. Алексайо прищуривается, изучая и стену впереди, и тумбочку с лекарствами, и простыни на постели. Думает о чем-то. Норский не спешит отходить. Делает вид, что озабочен капельницей и проверяет ее ток. - Как долго я здесь буду? – выдыхает Ксай. - Еще двое суток точно. Но если все пойдет такими темпами и дальше, на них остановимся. Правда, Белла просила меня придержать тебя дополнительное время… ибо дома спать не будешь. - Дома стены лечат, ты слышал об этом? - Уж не знаю, - доктор глубоко вздыхает, глядя Каллену прямо в глаза, - это все равно все позже. Пока – только лечение. - Леонард, а после него… - Эдвард хмурится, - сколько мне нужно на восстановление? - Сердца? Алексайо закатывает глаза. - И его в том числе. Секса. Леонард изумленно моргает. - Эдвард, мы едва-едва отползаем от инфаркта… - Я же не грожусь, что окажусь в койке завтра, - мужчина смущается, - но мне нужно знать. Во-первых, я женат на женщине гораздо моложе, а во-вторых, мне нужно в Центр планирования семьи. У меня уже не так много времени. Доктор сперва и не знает, что сказать. С одной стороны, решение похвальное, а вопрос логичный и своевременный, но с другой… Эдвард Карлайлович определенно не воспринимает оттенки ситуации. - Дай себе хоть две недели, Эдвард, - в конце концов, советует он. Каллен понимающе кивает. Не спорит. - Спасибо, Леонард. Ища перерыва, они оба концентрируются на чем-то незначительном, возвращаясь в свои мысли. Норский, например, оглядывается на окно. Наблюдает, как плывут по небу облака, как оседают дождевые капельки на стекле. Погожий май сменился на дождливый май. Весна в России исконно разнообразна. - Опять тучи собираются, - для отвлечения от темы и в попытке помочь Каллену справиться со своими невеселыми размышлениями, произносит доктор, - наверное, ночью снова будет буря. Голос Эдварда звучит недоуменно. - Буря? - Да, - Леонард поправляет свой халат, выглянув в окно, - мои девочки вчера до смерти напугались. Пришлось взять их в постель, пока гроза не прошла. - Гроза. - Видимо, ты спал, - Норский пожимает плечами, - оно и к лучшему. Не пристало нам с тобой гроз бояться. Эдвард почему-то бледнее прежнего, когда мужчина оборачивается к нему. Но лицо подернуто отнюдь не болью, а скорее горечью. Волнением. И уголок губ скорбно приподнят. Он окунается в воспоминания, не ища спасения от них. - Все в порядке? - В полном, - он сглатывает, сам себе мотнув головой. Снова глядит на Норского. На окно. Кулак сжимает простынь. – Когда была гроза? - Часа в три, наверное… У него такое выражение лица, будто бы его обманули. Прогноз погоды?.. - В три часа, - вспоминая нечто определенное, что прослеживается по морщинкам на лице, Эдвард хмыкает, - ну конечно же. А потом с его губ срывается то, что Леонард за время их знакомства слышал всего два раза, отчаянно: - Твою ж мать!..

* * *

С Ауранией мы расстаемся мирно, если это расхождение можно так назвать. По крайней мере, обходимся без «лестных» слов и напрасных обещаний, оставаясь при своем. Она уверяет меня, что сейчас же снимет подпись. А я обещаю через месяц свести с ней Ксая, как бы внутренне этому не противилась. Тему лилий больше не поднимает. И, так или иначе, разговор века заканчивается, а я, покидая ординаторскую, внезапно обнаруживаю в себе полное отсутствие сил. Уже к полудню. Странно потряхивает, дрожат руки, губы… в глазах сухо, режет, хочется слез, но их нет. И голос. К моему ужасу, голос явно не в норме. Я сажусь на стулья ожидания, обхватив себя руками, едва Аура скрывается из вида, и дышу через нос. Пытаюсь успокоиться. Услужливый Глеб, четко бдя свою службу, отрывается от нее на мгновенье. Приносит мне воды. Моя дрожь и его не устраивает. Приходит Леонард. Озабоченно вглядывается в мое лицо, ненароком перехватив левую руку. - Как вы себя чувствуете, Белла? - Нормально, - я зажмуриваюсь, прогоняя резь в глазах, - это от нервов… я всегда дрожу… - Выброс адреналина, - спокойно объясняет доктор, - давайте я дам вам валерианы. Попытайтесь расслабиться. Что же, это предложение мне нравится. Но ровно до тех пор, пока не останавливаюсь у двери Ксая, внезапно вспомнив, что пахну известной настойкой. От нее унимается дрожь и сбитое дыхание, однако приходит чрезмерное расслабление. Мне хочется спать. Мне хочется к Эдварду. Мне хочется, чтобы все сегодняшнее не было правдой. И проснулась я дома, у него под боком, пока, варварски забирая у организма сон, рисует свои самолеты в рабочем блокноте. Я изжевываю жвачки две. Но вроде бы справляюсь. Просто к нему. Просто домой. Просто потому, что слишком вымотана. Я нежно улыбаюсь Эдварду сразу же, как вхожу. Напускаю на лицо чуть-чуть волос, пряча и его бледность, и румянец на щеках, на самом деле не отдающий особым здоровьем. Ксай превыше всего. Эти дни – точно. Он смотрит на меня по-особенному, взволнованно, малость испуганно, и с состраданием. Списываю все на свой вид. Аметисты так живо переливаются, что мне страшно. - Привет, - я, не медля, хоть и не забывая об осторожности, сажусь на его кровать. Эдвард выглядит лучше вчерашней ночи. Цвета его лица поярче, радужка поживее, а в капельнице теперь другая жидкость. И проводок ее тоньше. - Привет, радость моя, - всегда довольный моим приходом, Алексайо широко, насколько позволяет его лицо, улыбается. Перехватывает мою правую руку, оставляя на ней поцелуй. Предусмотрительно прячу левую за спину. - Вижу, ты бодрее, - не без обожания удается заметить мне. Отмечаю пропажу этих ярко очерченных фиолетовых синяков под глазами. Наконец-то он выспался! - У меня была чудесная ночь рядом с чудесной женой, - Ксай говорит проникновенно, мягко и очень тепло. Такое ощущение, что я на больничной койке, а не он. И глазами рассматривает меня так же. - А у меня – с чудесным мужем, - хихикаю, не портя его спектакль, и наклоняюсь к щеке. Ласково ее целую, - я соскучилась, мой Ксай. - Я больше, - горделиво признает он. И, своей здоровой рукой, ловкой, перехватывает мою руку. Левую, разумеется. - То, что на ней нет кольца, не значит, что я не хочу ее видеть, - по-доброму отчитывает меня он, но вдруг прерывается на полуслове. Глядит на жалкую попытку тональника скрыть прокушенную кожу. – Это что такое? Я хмурюсь. Морщусь даже. Закусываю губу, взглянув на мужа и виновато, и испуганно. Ксай теряется. - Белочка? – аметисты затягиваются беспокойством и желанием позаботиться, в них нет места иным чувствам. Теплые губы, ничего не требуя, целуют мою собственную отметину. - Я очень хочу спать, Уникальный, - запретно, прекрасно осознавая, что творю, шепчу ему, - это все дождь… можно я часик посплю рядом с тобой? Я встану сразу же, как будет нужно. Глаза Эдварда распахиваются. Но уже через мгновенье затягиваются из ниоткуда взявшимся пониманием. Разговор о руке закрыт. Он будто бы насквозь меня видит. Слышал наш с Ауранией спор? По спине бегут мурашки. Только не это… - Ну конечно, любовь моя, - всегда готовый к такому, Эдвард отодвигается. Освобождает мне место рядом с собой, оставляет подушку. И рукой, свободной от капельницы, приподнимает одеяло. Приглашает в свои объятья. Я с силой прикусываю губу. Почти до крови. И умоляю, заклинаю слезы не литься. Мне просто нужен он. Мне просто нужно поспать. Мне просто нужно его обнять. - Моя маленькая девочка, - сожалеюще бормочет Ксай, когда, как и прежде, как всегда, по-детски, забираюсь под его одеяло. Устраиваюсь у бока, прижавшись к плечу, - тише, солнышко. Все хорошо. - Я всего лишь устала… - нагло вру, готовая себя за это искусать. Цепляюсь пальцами за его больничную рубашку, сражаясь со всхлипами, плотно закрываю глаза. - Я понимаю, - не спорит Алексайо. Он, хоть и в больнице, с капельницей, в этом нелепом наряде и с запретом на излишние движения, обнимает меня, крепко целуя в лоб, - отдохни. Ну конечно же ты устала, Белла. Этот тон меня расслабляет. Побуждает не двигаться. Все забыть. Все оставить. Просто не плакать – и нет для Эдварда угрозы. Могла же я, в конце концов, соскучиться?.. - Я тебя люблю, - докладываю ему, будто бы не знает, приникнув к уху. Компенсирую свою излишнюю потребность в его близости, объятьях. Прячу все под маску повседневности. Неизвестно, верит мне приметливый Алексайо или нет, но подыгрывает так точно. Кивает. - И я тебя, малыш. Засыпай. Спеть тебе колыбельную? - Сейчас полдень… - А что, в полдень нельзя петь колыбельные? – его голос, тепло, аромат и такие обожаемые мной руки… я тону в ощущениях. Перебираю в голове Ауранию, ее дочку, наш разговор, слова, вопросы, убеждения… все, о чем только можно думать, думаю. Потому что без этого не усну. - У меня колыбельная получше, - протянув руку вперед, я нежно накрываю левую сторону его груди. Вслушиваюсь. – Спасибо… - Я ничего не сделал для твоей благодарности, Белла, - Эдвард зарывается носом в мои волосы, целует их. И хоть это поведение вопиюще для меня, хоть сама я пользуюсь его благосклонностью даже тогда, когда не может встать за стаканом воды, хоть мне совестно и больно… страх все равно сильнее. Он уже перемножен на самые разные знаменатели: потерю Ксая, грозу, догадки о будущем, туманность происходящего и, разумеется, атаки на семью. Мне хочется взвыть. А взвывать не позволено. - Ксай, ты рядом, - просто ему объясняю, не вдаваясь в подробности. Закрываю глаза, спрятавшись в объятьях, - этого больше, чем достаточно. …И, вроде бы, засыпаю. Минут через десять. Под зазвучавшую все же колыбельную. Когда я открываю глаза снова, за окном те же тучи, вызывающие мою дрожь, моросит дождик. Поднимаю голову, осматривая больничную палату, но почти сразу же теплая и добрая рука укладывает ее обратно. Путается в моих волосах. Сколько времени?.. - Поспи еще, - сокровенным, нежным баритоном советует муж. Мне не видно его, но я прекрасно знаю, что рядом. Ближе, чем когда бы то ни было. Всегда ближе всех. Я жмурюсь. Вспоминаю действительность. - Тебе нужно… и мне нужно… нельзя… Но одеяло такое теплое!.. Но плечо Эдварда такое мягкое, уютное!.. Но голос его столь убаюкивающий!.. Но близость его столь лечащая!.. Но он сам… он сам, наконец, куда лучше себя чувствует!.. - Все к черту, Бельчонок, - отметает Алексайо, увеличивая все ощущения от неожиданного пробуждения, с обожанием целуя мой висок. Он до слез пахнет собой. И клубникой. И шоколадным печеньем, - спи. Моя очередь сторожить твой сон. - Еще рано… - Очень даже нет, - снова не соглашается, - спросишь потом у Леонарда. Спи, - и, улыбнувшись у моей кожи дуновением воздуха, он начинает мурлыкать колыбельную. Запрещенное оружие. Снова. …Я не удерживаюсь. Гроза? Инфаркт? Карли?.. Ничего. Я крепче обвиваю Ксая, источник и своей силы, и вдохновения, и смысла. Стоит признать, с ним все переживаемо, сколько бы не было в нем тонн горечи, страха и боли. Я засыпаю… умиротворенно…

* * *

Ника с Каролиной смотрят «Зверополис» в больших и удобных акустических наушниках. Они обе заинтересованы сюжетом и не отвлекают Медвежонка от его скопившихся горкой дел, что пытается решать, не покидая больницы. Его обещали выписать завтрашним днем, но ждать этого времени было бы бессмысленно и чревато. Семье угрожает опасность и подчас от тех, к кому было больше всего доверия. Так не может продолжаться. После разговора со следователем с голосом, что так тяжело держать в узде, этим следователем Кубаревым, будь он неладен, задающим абсурдные вопросы и строящим не менее абсурдные теории, Эммет связался с адвокатом. Своим главным, третьим по счету, проплачиваемым как раз за такие дела. Этот же мужчина, Ольгерд Павлович, оформил их с Мадли развод с минимальными для него потерями. С правом полной опеки над ребенком, ни грамма Мадлен не досталось. И вот теперь, пока девочки заняты делом в его палате, с разрешения Норского Натос и адвокат располагаются в его кабинете – небольшом закутке возле ординаторской. Ольгерд тоже задает вопросы. Но куда более логичные и абсолютно точно – по делу. Он требует честности, но не пытается навязать свое мнение. Просто честность способна защитить. Эммет ему доверяет. Он обрисовывает ситуацию в тех тонах и красках, что она из себя представляет, не утаивая ничего и не пытаясь прикрыть. Он признает, что выстрелил в Голди и так же признает, что поступил бы подобным образом снова, ибо эта женщина едва не убила его самого, Каролину и Веронику, невесту Каллена-младшего. Говорит не без гордости о ее новом статусе, впрочем. Приятно, когда тягучее, противное состояние атмосферы вокруг разбавляет нечто приятное, светлое и такое любимое. Ольгерд удовлетворен. Он расспрашивает про Эдварда. Про Беллу. Он просит материалы. Все, что требуется, Эммет согласен предоставить. Он делится информацией, что чертежи сохраняет отныне в новой антивзломной системе, выведенной его лучшим хакером, и может отыскать данные о недавних вторжениях в сеть (вирус, кодированный как «Белая лилия», что не имело никаких аналогов и идей). Менялись цифры чертежей. Менялась суть. И, возможно, какая-то часть была украдена, хоть описание материалов и точнейших размеров мелких деталей остались нетронутыми. Эммет пытался сделать все возможное, дабы уберечь тех, кто ему дорог и в то же время особняком поставить «Мечту». Он высказал предположение, что вся эта канитель из-за самолета… и Ольгерд, выслушав достаточно, пометил себе эту тему красным стержнем в ежедневнике. И все же, больше всего Эммету в ту минуту хотелось не наказания для истинных нарушителей и даже не справедливости. Ему хотелось обратно к своим девочкам. И отныне от них не отрываться. К счастью, что Бабочка, что Карли приходу папы только радуются. Он уже не лежит, ходит, сменил чертову сорочку на обыкновенный домашний хлопковый костюм и улыбается. Белая улыбка отражается бинтами на пострадавшей руке, и, хоть по-прежнему рана болит, это не страшно. Натос опасается лишь полного выхода из строя. Положи рядом с Ксаем и его – пиши пропало. Они вместе обедают. Каролина при папочке ест и сэндвич, и запеканку, радуясь его более-менее выровнявшемуся состоянию, а он сам медленно возвращается в строй с нормальной пищей. Благо, Вероника помогает ему разобраться с тем, что можно и нужно, а что не стоит сейчас есть. Она светится, сияет. Красивая. Родная. Любимая. Эммет чувствует себя счастливым. И успокоенным, разумеется. Когда Ника вызывается посидеть с Карли, а Эммет направляется к брату, четко зная, что говорить на сложные темы не стоит, но увидеться просто необходимо, хотя бы потому, что такой возможности больше могло бы и не быть, у него на душе мир. Даже при условии самолетных проблем. В палату Алексайо он входит с улыбкой. Здесь царят солнечные лучи, спокойствие и несильная лекарственная отдушка. Брат на этой кровати смотрится неважно, лицо его осунулось, кожа на руках стала почти прозрачной. Зато в глазах – огонь. И желание бороться. И несгибаемость, какой Эммет всегда завидовал. Ксай наперекор смерти и болезням идет вперед всегда. …Правда, разговора, пусть даже общего, все же не получается. Дело в том, что на груди у Алексайо спит Белла, напоминающая в этой сжавшейся позе Каролину. И будить ее братья не намерены. Эта девочка оказалась сильнее всех. - Увидимся позже, - шепотом обещает Эммет.

* * *

В теплом коконе из родного тела, согревающего одеяла и крайне мягкой простынки, я ворочаюсь, стремясь отыскать себе чуть побольше места. Мне кажется, меня сдавливает со всех сторон. Мне кажется, отовсюду движется пресс, избежать которого я не в состоянии. Побаливает спина, тянут мышцы, как после долгой тренировки или, что запомнилось ярче, наркотического опьянения. Я ощущаю себя безбожно вымотанной и сонной, словно бы первую ночь за неделю нахожусь в постели. - Ш-ш-ш, - предпринимает попытку убаюкать меня бархатный, слегка хрипловатый голос, почти сразу же одарив горячим поцелуем в висок. И в то же время кто-то отодвигается от меня, давая больше пространства. Кладет удобнее. Я пугаюсь, вздрогнув всем телом. Не хочу отдаляться. - Я здесь, здесь, - снова шепчет тот самый голос, давая как следует себя прочувствовать. Его живое воплощение – широкие ладони – обнимают меня. - Ксай… - Тише, Бельчонок, - он делает вид, что не замечает моей дрожи, - спи, можно спать, нужно спать. И покрепче обнимает, доказывая, демонстрируя и подтверждая, что никому не отдаст. Я утыкаюсь носом в его плечо. С силой сжимаю губы, зажмуриваюсь. И как могу, как только способна держу откровенно накрывающее отчаянье в узде. Не знаю, что мне снилось, но знаю, что оно напугало меня. И не меньше потревожило это сдавливание… сдавливание – из сна. Как в круглой стеклянной банке с прозрачными, но до ужаса толстыми стенами. Ты задыхаешься, а выбраться не можешь. Ты заперт. - Белла, что такое? Я легонечко целую рубашку на плече мужа. С невыразимой нежностью. - Все хорошо, просто немного жарко… - Жарко? - Уже нет, - сглотнув, умудряюсь даже усмехнуться, - прости, что разбудила. Алексайо, я могу поклясться, качает головой. И, хоть обычно так никогда не поступает, ласково прикоснувшись к подбородку, требовательно просит посмотреть в глаза. Не имею представления, скольких сил мне будет это стоить. Почему-то, не глядя на сон, отдых, его близость и, в принципе, отдаленность ужасов недавнего прошлого, ощущаю себя выжатой и вымотанной до последнего. Утерянной. Наверное, та гроза не прошла для меня бесследно… - Не ври мне, - аметисты, не отдающие сонливостью ни на грамм, внимательны, как и все ночи прежде. Теплые, добрые и приметливые. Это их неизменная характеристика. - Я не вру… - и сама себе не верю. Хмыкаю, отворачиваясь. Не могу. - Белла, я не растаю, если мы поговорим. Я не сахарный, - юмором слова мужа и не пахнут. - Ну конечно нет… ты золотой, - я тихонечко деру ткань у его плеча, стараясь себя отвлечь. - Я к тому, что ты можешь со мной разговаривать, можешь искать у меня и помощи, и защиты. Я такой же, как и прежде, - мне чудится или голос выражает недовольство? Обиду? Неужели горечь?.. И мрак, пусть и не в страшной концентрации. - Я знаю. - Тогда расскажи мне, что случилось, - Ксай в который раз за последние пять минут целует мой висок, - ты бледная, ты расстроена и тебе страшно. Я слушаю, Белла. Легко сказать, расскажи. Легко потребовать. В его состоянии, даже при условии, что меня сегодня обрадовали улучшением клинической картины, вести об Аурании, ее дочери, лилиях и заявлениях о педофилизме… я помню реакцию Эдварда в ванной. Я не посмею. - Лучше ты мне расскажи, - перевожу тему, сделав все, дабы голос звучал естественно и умиротворенно, просто сонно. Кладу голову обратно на его плечо, теряю зрительный контакт, не уверенная, что смогу с ним сражаться и не проиграть, - Каролина приходила к тебе сегодня? Сколько сказок вы прочли? - Три. И в каждой, моя радость, ложь осуждалась. - Ложь бывает во благо… - Не бывает. Иначе благо было бы неизмеримым, - убежденно отрицает он. Но я ведь все равно так просто не сдамся. Ну уж нет. Почему у него вообще появились ко мне подозрения? Я действительно так плохо выгляжу?.. - На часах больше двух, - я ворочаюсь, поморщившись больничному запаху подушки, - спать пора. - Я слышу это каждый день. - Потому что не спишь, - его упорство вызывает во мне сегодня лишь усталость. И вынуждает слезы подступить поближе. Излишняя сентиментальность?.. Несдержанность просто. Я никак не могу стать тем взрослым человеком, с ответственностью и умением себя контролировать, в котором нуждаются мои близкие. У меня никогда не было крыльев, сколько бы Эдвард не утверждал о моей общей родовой линии с ангелами, и вряд ли будут. Ангелы, как правило, ангелы-хранители. А я свою миссию не выполнила, иначе не были бы мы здесь… - Бельчонок, хватит уже, - пристыдил меня Ксай. Точно так же он поступал днем и вечером, перед процедурами и ужином, что я тщетно старалась заставить его съесть, - я хочу честности. Ты требуешь ее от меня. - С завидным постоянством и неустанным проигрышем, - поморщившись, я отрываюсь от его плеча, - Эдвард, еще слово и пойду спать на диван. Я не буду все это обсуждать. Ультиматум. Он вынуждает меня. В ответ раздается лишь молчание. Руками меня не перехватывают, удержать не пытаются и заманчивыми словами не завлекают, не успокаивают. Муж молчит и молчание это каленым железом выжигается у меня в глотке. Я словно бы нехотя поднимаю на Уникального глаза. Аметисты напряжены, серьезны и хмуры. Недовольны. - Ты мне не доверяешь, Белла? – с готовностью к любому ответу, вопрошает муж. Его рука с обручальным кольцом скользит по моей скуле. - Какой ужас ты говоришь… - Но это так. Иначе ты бы рассказала мне, что этой ночью была гроза, верно? Меня перетряхивает. Всем телом, за мгновенье. Быстрее, чем понимаю, о чем он говорит, быстрее, чем отдаю себе отчет. Мозг находит ответ первым. Он же посылает реакцию. Я затаиваю дыхание, подавившись воздухом. Эдвард откровенен и грустен. Он расстроен, ужален моим молчанием. Выбеленный, лежащий на этой чертовой тонкой подушке, в этой палате, с бессменной капельницей… у меня заходится собственное сердце. Я зарыдаю сейчас в голос. - Пожалуйста, не произноси это, - но вместо всех выкриков, истерик и грядущих ужасов, всего лишь выдыхаю ему едва слышно… и стискиваю до треска зубы. На веках печет так, как никогда. А ресницы – в сто пудов веса. Эдвард хмурится. Сразу же проступают его морщины и это чудовищное для теперешнего положения вещей беспокойство. Глубокое, искреннее, болезненное. - Белочка моя, - сострадательно бормочет Серые Перчатки, защищающим жестом придвинув меня обратно к себе, как можно ближе, - все кончилось. Все прошло. - Еще вчера, - я заклинаю себя не плакать, - ну конечно, Ксай… давай спать. Уход от ответа с моей стороны его не устраивает. - Не прячься, солнышко. Расскажи мне. Позволь мне тебя утешить. - Не надо… - Вчера, мне показалось, ты спала так спокойно… почему ты упрятала это, Белла? Неужели из-за глупых сердечных сокращений? Я едва ли не до крови прикусываю губу. Слишком много. ЧЕРЕСЧУР. Во мне уже просто не умещается… - Алексайо, твое сердце и ты – все, что у меня есть. Я переживу сотню гроз молча, если это гарантирует мне, что я тебя не потеряю. - Ты наслушалась Леонарда, да? Волнение… Придушенно всхлипнув, насилу сдерживаю слезы. Мотаю головой. - Ты можешь помочь, можешь утешить. Сделай вид, что ничего не было, - прошу, хотя знаю, что такое невозможно. Умоляю. Две ночи подряд мне не выстоять. Эдвард нежно, ласково улыбается. Сдавленной полуулыбкой с отголоском боли, но не больше. - Девочка моя, не бойся. Никогда не бойся со мной говорить. Что бы ни было. - Не сегодня. - Тебе нужно сегодня. Не мучайся, Белла. Я куда больше волнуюсь, раз уж на то пошло, когда ты мучаешься и заставляешь себя молчать. - Так надо. Так просто надо. Парочку дней… - Я тот же. Я здесь, - не унимается Ксай. Продолжает уговаривать меня, как глупого, непослушного ребенка. Уже вовсю гладит, не принимая в расчет близости своей капельницы. Создает комфорт. - Алексайо, - я почти отталкиваю его. Резервам сил уже почти конец. Аура выпила их подчистую, Эдвард сейчас собрал капли-остатки. Я не могу, - я сойду с ума, если сейчас ты не замолчишь. Я хочу, чтобы мы легли спать, вместе, чтобы ты обнимал меня. И чтобы я была уверена, что ты делаешь все для своего благополучия и здоровья. Что никогда больше на сердце ты не закроешь глаза. Без него у меня нет смысла жить. - Любовь моя, тише… тише-тише, все хорошо. Я все понимаю и не стремлюсь ничего изменить, нарушить, - его пальцы проходятся по моим волосам, легонько путаются в прядях, - ты со мной – это первостепенно. И я могу верить себе, верить тебе лишь тогда, когда между нами нет никаких замолчанных секретов. Так нельзя. Ты меня учила. В его словах кладезь истины. Если не множить на близость инфаркта, конечно же. - Мы закрыли эту тему, - обрываю я, едва его дослушав. Муж снисходительно, но грустно проводит дорожку поцелуев по моему лбу. - Не упрямься… - Я серьезно, - вздергиваю вверх руку с кольцом, привлекая внимание, - все. Если хочешь меня выслушать и узнать о том, что было вчера, ты должен поправиться. Он открывает рот, но я не дозволяю перебить себя. Ту же руку поднимаю выше. - Ксай, вся моя история, особенно тема грозы – твоя. Сразу же после стандартного выписного ЭКГ. Обрубаю на этом весь узел завязавшегося разговора. Как Каролина, порой непримиримо и горестно, кладу голову на его плечо. Лежу ровно, дышу ровно и всхлипов себе не позволяю. Нет. Эдвард с тяжелым вздохом человека, смирившегося с выходками редкого упрямца, приобнимает меня. Самостоятельно, поддев мои стопы своими, переплетает наши ноги. Теплое на теплом. Белое на белом. Рядышком. - Это большой стимул, красавица. «Морковка». - Морковку тебе есть полезно… а стимул на то и стимул. Я нуждаюсь в тебе, Эдвард, - обнимаю его крепко, горячо целую, заглянув в глаза уже со своего места, на мгновенье, - особенно ночью нуждаюсь… но утешать меня ты будешь лишь полностью здоровым человеком. В противном случае не узнаешь ничего. Ксай хмыкает. - Тебе нужно поделиться. - Потом поделюсь, - смело отрицаю, - поправляйся. И я клянусь, все о грозе, все о моей матери, все тебе расскажу… Замолкаю. Затаила дыхание. Самостоятельно себя унимаю. Дрожь, испуг, неприязнь после разговора с Аурой и беспокойство. Делиться нужно, Ксай прав, но пока мне не с кем. Его здоровье не стоит переживаний. Ничьих. Я делаю глубокий, доверху заполняющий легкие вдох. Я слабо, но победно улыбаюсь. Ксай, что-то для себя решив, не упорствует. Просто укрывает меня своей близостью и теплом на тесной больничной постели, кажется, вдохновляясь на сражение с собственным организмом. Я не перешла грани, надеюсь. Я голосую исключительно за его победу. Нам нужно всего лишь немного времени…

* * *

Восьмое мая, отныне и навсегда в моей личной памятке лучших событий, красный день календаря – Алексайо выписывают из больницы. Но это наша с Леонардом версия. А сам мистер Каллен-старший склонен придерживаться фразы о выходе на свободу. Клиника связала его по рукам и ногам, ровно как и сердце, а теперь путы ослабли. Их можно сбросить. Он, бесконечно счастливый, крепко перехватив мою руку, выходит на солнечный свет. Подставляет ему лицо, сладостно прищурившись, облизывает губы. Ксай не похож на себя прежнего сейчас. После долгого лежания и строжайшей диеты он немного осунулся и похудел, выглядит на пару лет старше своего возраста, да и морщинки после сокрытой мной грозы стали глубже, но если смотреть по общему виду – он здоров. И не менее счастлив. А набрать недостаток веса, думаю, не составит труда. - Ты светишься, - посмеиваюсь я, не скрывая своего успокоения тем фактом, что мы наконец покончили с больницей. Блещет надежда, что навсегда. - Ты со мной, солнце вокруг, мы едем домой, - Ксай мечтательно закатывает глаза, - это ли не поводы, моя радость? От него волнами исходит энтузиазм, желание жить, двигаться, любить… все чувства оголены и требуют выплеска, все эмоции, сгрудившись в одном месте, желают выражения. У нас будут веселые первые дни. Я даже завидую столь яркой энергии Эдварда… хоть и безумно, несомненно, ей рада. Это видение его в больнице, бледного и измученного, будет преследовать меня в кошмарах. У входа нас встречает Эммет, покинувший клинику два дня назад. Со свитой из охраны, к которой присоединяется и наша, он довольно и добродушно улыбается брату. Крепко его обнимает. Плевать сейчас на все условности и проблемы. - С возвращением, Эд. - Натос, - Ксай похлопывает его по спине, - да ладно тебе. Леонард обещал мне долгую и нудную жизнь. - Нудную-то вряд ли, а вот долгую – несомненно, - принимает Медвежонок, - здравствуй, Белла. - Привет, - просто говорю я. Впервые за эти дни утром мне настолько спокойно. И хорошо. Кажется, ничего не было. Ни Аурании, ни секретов, ни гроз, ни боли. Мне приснилось. Все это, включая болезнь Ксая, мой дурной сон. Мы садимся в белый «хаммер», ставший классикой Натоса, и направляемся в Целеево. На заднем сидении просторно, уютно и тепло. Насколько мне помнится, раньше в салоне пахло мятой. Сейчас же Эммет отдал предпочтение освежителю воздуха из мелиссы и зеленого чая. - Где твои девочки, Натос? - Ждут дома, - во взгляде Медвежонка проскальзывает удовлетворение, - готовятся встречать Эдди. Уникальный ухмыляется. Настроение его сегодня растет в геометрической прогрессии – всегда бы так. Я сижу рядом с Ксаем. Держу его руку, изредка поглаживая пальцы, голову кладу на плечо. Наслаждаюсь происходящим, не собираясь и капли его менять. - Ты же мой котенок, - когда легонько трусь носом о его футболку, Алексайо посмеивается. Накрывает своей ладонью мою голову, ерошит волосы, - все хорошо, сокровище. Как ты и говорила. - Мечты сбываются… Мое довольное урчание мужа веселит. И вдохновляет. - Все, моя девочка. И я получаю пропитанный нежностью поцелуй в макушку. Один из грядущей сотни за сегодня. Ведь через полчаса я увижу Каролину, что мне и Эдди бросится на шею, зацеловывая нас с Тяуззером в паре. Ведь через три часа Эдвард устроит раздачу сладких подарков и мне достанутся любимые клубничные маффины в противовес каролининой шарлотке. Ведь через шесть часов мы с Ксаем, медленно бродя по территории дома, сможем вдоволь насладиться солнечными лучами. Проникнуться этой необыкновенной, во всех смыслах, весной. И поздним вечером, когда займем свою спальню с родной «Афинской школой» и бесконечными воспоминаниями, когда, наконец в своей кровати, прижмемся друг к другу, ощутим истинное счастье. То, которое так бесценно. То, которое – высший дар. То, которое любит тишину. - Я соскучилась по нашей постели… - И по нам в ней, - вторит мне Алексайо. Накрывает подбородком мою макушку, - думаю, здесь проблем со сном не возникнет. - Их не возникнет, если рядом будешь ты, - сонно докладываю я. И мне все равно. На все. Кроме этого момента. Мгновения. Безудержного счастья, выражающегося очередным, заключительным на сегодня аметистовым поцелуем. Перед тем, как заснуть, я просто смотрю на покрывала, одеяла, нашу спальню. На все в ней. И, когда краем глаза подмечаю одежду греков на небезывестной картинке из пазлов, неожиданно вспоминаются слова Аурании о цветах. Белых лилиях. Что-то у меня в сознании переворачивается. Щелкает. …Голубки тоже белые… И белая, само собой, «Мечта Голубки».

Ну что же, глава завершена. В каком-то плане она вышла переходной, однако без нее уж точно было нельзя. С нетерпением ждем ваших отзывов. Какие теории относительно белых лилий? А Мазаффара и его планов? Много ли поведала Аурания и что ждать от грядущего разговора Ксая и его Бельчонка? Спасибо за прочтение!