РУССКАЯ / LA RUSSA

Идеальная тишина имеет лишь одно точное определение – бесплотность. Не существует самой возможности существования звуков, не то, что их появления. Все вокруг пронизано мельчайшими частицами покоя, заполонено медово-тягучей невесомостью и отсутствием какой-либо активной жизни. В идеальной тишине, питаясь ее горечью, покидают свои темные углы самые затаенные, самые тяжелые, самые несвоевременные мысли. Обнажают зубы. За множество прежних, далеких ночей до встречи с Беллой, Эдвард как следует выучил все оттенки тишины и то, что они в себе несут. Она объясняла его способность слышать все сколько-нибудь заметные движения и просыпаться от любого шороха чем угодно – натурой, излишней внимательностью, издержками болезненного детства – не акцентируя внимания на главном – одиночестве. Слишком много одиночества было у Алексайо прежде. Иногда, впрочем, такое пристальное внимание к малейшим звукам было даже кстати. Как сегодня. Ксай знает, что он здесь. Слышит приглушенное, сбитое дыхание, легкий отзвук шагов босых ног по деревянному полу, шелест ткани свободных пижамных штанов. Слышит достаточно, чтобы начать что-то делать. В идеале – не испугав ребенка. Эдвард медленно, с осторожностью открывает дверь своей спальни. И с сострадательной улыбкой, уткнувшись взглядом в большие небесные глаза, вынужден признать, что был прав. Дамир не опускает даже ладошки, который набирался смелости постучать. Он стоит в коридоре видением в синем, выделяясь и на фоне стен, и на фоне двери. Он маленький и совсем растерян, вызывая горячее, логичное желание защищать. Мальчик сжимает губы, покрываясь пылающими пятнами румянца, намекающего на недетской силы стыд. И горечь. И сожаление. И, что совершенно невероятно, но правда – страх. Эдвард почти слышит, как исступленно стучит у малыша сердце. Не собираясь его мучить, он присаживается перед Дамиром, практически равняясь ростом. - Тише, мой маленький. Не спится? На его прикосновение к своему плечу мальчик реагирует прежней защитной реакцией – опускает голову. Те мальчишки, кем бы они ни были, сильно его напугали. И не без применения силы, отчего у Эдварда все внутри переворачивается. Впервые за столько времени он оказался на лезвии ножа сам с собой – тем, кто принимает приютских детей и всегда дает им защиту и оправдание, и тем, кто отныне – папа одного, конкретного, своего сына – и прежде всего защиту должен давать ему. От всех. Дамир наконец опускает ладонь, безвольно качнув ей в воздухе. Сколько он стоит так, решаясь войти? - Прости меня. - Тебе не за что извиняться. Все в порядке. - Белла мне сказала… можно прийти ночью… если… нужно. На одну-единственную секунду ребенок поднимает глаза, отыскивая за спиной Алексайо спящую девушку. Ее силуэт подсказывает лунный свет из окна, не потревоженный шторами. Белла обнимает одну из подушек. - Конечно же, - Каллен все так же осторожно кладет вторую руку на плечико Дамира. Медленно, давая шанс отказаться и не бояться, привлекает к себе. Тот зажмуривается. – Пойдем, поспишь сегодня с нами. Ничего страшного не будет. - Я не хочу спать. - Дамир, дурной сон, каким бы он ни был, не повторится. Я тебе обещаю. Их голоса – чистый шепот. Но у Эдварда хотя бы слышимый. Мальчик совсем по-детски закусывает губу. В это мгновенье он практически иллюстрация к трогательной сказке. - Иногда, в приюте, когда я не спал… няня Настя давала мне молоко… можно мне и сейчас молока? Пожалуйста… Совершенно особое чувство сострадания и щемящей нежности поселяется внутри. Сложные не просто к описанию, а к пониманию эмоции берут верх. Вот сейчас, вот в эту минуту Эдвард больше, чем за все прежние три недели чувствует себя папой Дамира. - Пойдем-ка на кухню. Мужчина закрывает дверь, не потревожив Беллу, и ребенок терпеливо ждет. Он еще теплый после сна, но не отказывается от объятий Каллена, когда тот забирает его на руки. Дамир жалостливо прижимается к отцу, неглубоким вздохом дав себе немного расслабиться от присутствия небезразличного человека. Его ладони совсем некрепко держат Ксая за шею – очень легко разжать – но доверие, затаенное в них, огромно. Дамир учится не бояться Эдварда и воспринимать его правильно. Пускай хотя бы ночами. - Ты любишь подогретое молоко? Алексайо говорит с мальчиком и видит, что когда в пространстве звучит его голос, Дамир не опасается темноты, особенно глубокой в углах. - Да... - Чистое? Или с медом? С сахаром? - У нас часто не было меда… - Тогда мы можем попробовать. Вдруг тебе понравится. Дамир благодарно утыкается носом в его шею. Объятья становятся чуточку крепче, когда он кивает. На кухне Эдвард зажигает верхний, не режущий глаз свет. Усаживает Дамира прямо на кухонную тумбочку рядом с собой, доставая еще не открытую банку из холодильника. Мальчик с вниманием наблюдает за каждым его движением. - Вы… ты можешь не открывать ради меня… если она полная… - Если ты его хочешь, это неважно. Это твой дом, Дамир. И твое молоко. Малыш смущенно отводит глаза, а Эдвард снимает крышку. В забавную детскую кружку с мордочкой львенка на эмали и широкой удобной ручкой наливает молоко. Прямо в его середину отправляется и ложечка меда. - Ты… - ему все еще слишком тяжело обращаться к мужчине таким образом, но Дамир борется с собой, и весьма успешно, - ты здорово все делаешь… у тебя, наверное, были еще дети, да? Ну, то есть. Взрослые? Петя говорил, так бывает… Неожиданный интерес мальчика к его биографии, базирующийся на молоке с медом, Эдвард на мгновенье забавит. Но лишь на мгновение. Он ставит кружку в микроволновую печь, а сам подходит к Дамиру. Из-за уровня кухонных тумб приседать Эдварду не нужно. Он лишь подступает к малышу ближе, мягко погладив его черные, такие до безумия знакомые волосы. - У меня нет других детей, Дамир. Только ты. - Они от тебя уехали? – пытливо зовет мальчик, - Анна Игоревна кому-то объясняла, что у тебя была дочка… Нонсенс, но упоминание Анны рядом с Дамиром не так… болезненно. Данность, свершившийся факт, хоть и ничего в нем хорошего нет. Время назад никто не отмотает, а значит, и сделать ничего нельзя, кроме как смириться. Впервые за все это время не Белла, не Карли, а Дамир сглаживает его чувство вины. Стирает своими красивыми голубыми глазками горечь из его собственного взгляда. - Она не вернется, к сожалению. - Почему? Как к тебе можно не вернуться? – Колокольчик в искреннем недоумении. Микроволновка тихим писком сообщает о готовности молока, и тем самым будто его подбадривает. Дамир неловко касается пальцами ладони папы. - Я бы всегда к тебе вернулся… Теплые, поистине летние перезвоны чего-то легкого и приятного устремляются прямо к сердцу. Эдвард улыбается, и мальчик отвечает ему несмелой, но настоящей улыбкой. Она становится шире, когда Эдвард снова его обнимает. - А я бы тебя никуда и не отпустил, Дамир. Спасибо. Мужчина достает молоко обратно на тумбочку, напоследок еще раз хорошенько его перемешав. В воздухе пахнет двумя составляющими неожиданного напитка. В этом запахе затаился покой. - На улице не холодно, а у меня есть плед, - обнаружив все необходимое для неожиданной, но, казалось бы, хорошей идеи, зовет Эдвард, - попьем молоко на веранде? Дамир принимает такую идею. Они устраиваются на большом и удобном круглом кресле, замершем у прозрачных дверей на выходе из дома. Впереди, за деревянными балками, уютный внутренний дворик. Отсюда видно сапфировое небо со звездами, так и мерцающими с высоты, зеленая трава, по которой этим утром Дамир бегал, играя в свой любимый мячик. Эдвард сажает малыша на колени, дав как следует приникнуть к своей груди, чтобы было удобно и сидеть, и пить молоко. Его сладковатый вкус становится для мальчика символом этой ночи. Он правда… дома. Это его дом. - Оно очень вкусное. С медом. - Я рад, что тебе нравится, - Алексайо разравнивает на них плед, приглаживает волосы мальчика, а затем, своевольничая, целует его макушку. Невыразимое чувство – вот так его держать. Так близко. С этой детской разрисованной кружкой молока. Дамир затихает, наслаждаясь моментом. И Эдвард намерен заняться тем же самым. Этот мальчик – как воплощение чего-то максимально эфемерного. Несбыточная мечта и повседневная реальность в нем переплетаются так же затейливо, как разносортные эмоции привыкающего к семье Дамира в его невероятных глазах. Быть кому-то нужным… вопреки всему, даже здравому смыслу. Доставлять удовольствие и не бояться быть непонятым, не бояться сделать что-то «слишком» и дать напрасную надежду. Ощущение, когда только и хочется, что этой надежды, доверия, радости, счастья, улыбок, здоровья, тепла, благоденствия. Понимания, что теперь можно. Можно дарить игрушки, ездить на пикник, веселиться на пляже в Греции и есть любимые блюда ВМЕСТЕ. Осознание, каково это, быть папой. Правда и неправдами. Вопреки всему. Изабелла, появившись в его жизни, сотворила с бытием Эдварда настоящее волшебство, подарив ему не одно чудо. Но из всех ее даров, этот – вне конкуренции. Он несравним, потому что Дамир как тот солнечный одуванчик, в какой одел их всех недавним днем – светлое сокровище. Теплое, радующее, вдохновляющее, забавляющее и попросту любящее… настоящее сокровище. Он всегда будет должен Бельчонку за то, что заметила Дамира, боролась за него и победила. Ради них всех. - Эдвард? Ксай по-отцовски нежно касается щеки малыша, вдруг обернувшегося к нему. Голубые глаза так и искрятся от этого жеста. - Да, мой мальчик? - Ты добр ко мне… потому что ты добрый? - Что ты имеешь в виду? Дамир немного тушуется, но теплое молоко придает ему храбрости. Он становится спокойнее. - Белла сказала, что любит меня. А ты когда-нибудь… сможешь меня полюбить? К такому вопросу Каллен оказывается неготовым. Но очень быстро вспоминает себя. Он спрашивал это у Эсми однажды. И не раз – у Карлайла. Еще около полугода после усыновления. - Ты мой сын, Дамир, - ему нравится, как звучит эта фраза, неожиданно полно и четко описывающая все отношение, - ну конечно же. - Ты никогда никого не забирал, хотя все хотели… но меня забрал. Почему? Потому что Белла захотела? - Не только. Ты на меня похож, малыш, и мне порой даже не верится, насколько. Дамир тихонько пьет из своей кружки, похоже, задумавшись над этими словами. Эдвард же гладит его плечи. Очень успокаивающе. Он помнит, каков по ощущениям этот жест. - Но так не бывает… Анна Игоревна рассказывала, что только родные дети похожи на родителей. - Люди похожи по-разному, Дамир. - И тебе это нравится? То, что я на тебя похож? - Я счастлив, - честно признается Эдвард. Так спокойно и уверено, что малыш верит. Крепче прижимается к нему, откинув голову на плечо. На небе горят тысячи и тысячи звезд. Одна из них, сорвавшись с небосвода, осветила все его существование одним февральским днем. Яркая, прекрасная, горящая от своей энергии. Вторая из них – звездочка, трогательно-беззащитная – упала прямо в руки. И сделала этот мир чудеснее своим несмелым ласковым светом. Детским. Дамир доверяет ему. Больше всего Алексайо окрыляет именно это обстоятельство, потому как в себе несет практически все. Никогда прежде он не понимал Карлайла, на лице которого от его «я тебе верю, папа», появлялась настоящая радуга. Теперь, наконец, понял. Нет ничего дороже. Все настолько… правильно и просто. Все идеально. Дамир, идеально умещающийся на его коленях и в его руках. Плед, идеально защищающий от ночной прохлады и создающий домашний уют. Молоко с медом, идеальное от бессонницы и для успокоения. Идеальная ночь без дождя и гроз, без холода. Идеальная жизнь. По праву. - Ты боишься темноты? – тихий голосок Дамира как задний фон ночного сада и леса, шумящего за ним. Эдвард краешком губ улыбается, накрыв щекой висок мальчика. Тот неосознанно льнет к нему ближе. - Нет. А ты? - С тобой – нет… и с Беллой – нет. - Настанет такой день, малыш, когда тебе незачем будет ее бояться. - Когда я вырасту? - Задолго до этого, - Ксай с нежностью ерошит волосы Дамира, дав себе на это разрешение. Чувствуя себя более раскованно. - Я понимаю тебя. Меня тоже однажды усыновили. Дамир перестает пить медовое молоко, изумленно, совершенно не скрывая этого, посмотрев на мужчину. Он пытается понять, шутка это или всерьез. Но Эдвард лишь утвердительно кивает. - Тебя?.. - Меня и дядю Эммета, - с готовностью поясняет Каллен, - он был чуть-чуть старше тебя, а мне было двенадцать лет. - Как Накиму, - вдруг ежится Дамир, пробормотав это куда-то вглубь сада, к клумбам с цветами. Комочком сворачивается на коленях папы. Печально известное ему имя Эдвард узнает. И сдерживается, говоря с мальчиком так же ласково, лишь тверже по отношению к тому, что ему следует запомнить. Во что однажды он поверит. - Постарайся его забыть, Дамир. Вы больше никогда не встретитесь, и он больше не причинит тебе зла. Нахмурившийся Колокольчик неопределенно хмыкает и еще немного ежится. - Вас усыновили?.. – как взрослый, сам меняет тему. Не хочет вспоминать перед сном о приюте, не хочет портить такую ночь. Ему нравится обстановка вокруг, это молоко, Эдвард, плед, кресло… все сказочное и все реальное! Это невозможно, но очень здорово. - Да. И я знаю, как сперва бывает страшно. Все кажется ненастоящим, временным… но это не так. И со временем ты убеждаешься. Алексайо говорит и одновременно вспоминает самые яркие эпизоды их с Натосом жизни после усыновления. Доверие к Карлайлу, признание любви Эсми, принятие заботы и подарков от них обоих, близость, время вместе… все. Все, что казалось не просто недосягаемым, а несуществующим в природе. - Я не хочу, чтобы все кончилось, - сокровенно признается Дамир, свободной от кружки рукой тронув руку папы. Накрывает ладошкой его запястье, машинально задержавшись пальчиками на браслете с бельчонком. – И чтобы я опять был, где Наким… и где Дима… - Оно и не кончится. Я скажу тебе по секрету, Дамир, но плохие мальчики тоже причинили мне боль однажды. Но лишь однажды. - Тебя тоже?.. Они?.. Били?.. – каждое слово – большой труд. Колокольчик подрагивает, закусив губу, но не молчит. Молоко и ночь подталкивают его к краю откровений, без которого никак не достигнуть понимания с родителем. - Это было очень давно, очень-очень. С тех пор я необычно улыбаюсь, как ты видишь. Эдвард говорит обо всем этом с ребенком четырех лет, но ему кажется, что делает все правильно. Странная легкость пронизывает собой все пространство между ними, настраивая на разговор на особые темы. Дамир слушает его и его понимает, впитывает его опыт и, как надеется Эдвард, накладывает на свой, получая четкую картинку. Осознавая ее. Признавая. Никогда и ни с кем, кроме Натоса и Беллы, он не обсуждал цыганят и их поступок. А уж тем более не говорил про особенности лица, какое порой пугало. И тем теплее у него на сердце, что Дамирке все равно. Во всем мире людей, испытывающих такое же, можно пересчитать по пальцам. Колокольчик оглядывается на мужчину, несколько прищурившись. Присматривается?.. - Ты красивый… и улыбка красивая… Вердикт, прозвучавший на веранде, Эдварда малость забавит, но больше трогает. - Спасибо, мой малыш. Дамир затихает, допив свое молоко. Кружка находит приют на полу возле кресла, а он, чуть выгнувшись, тихо просит: - Можно еще раз?.. Алексайо накрывает его затылок пальцами, придерживая плед и согревая. Этот ребенок пахнет целым цветочным букетом, но ярче, конечно, фруктовые нотки ананаса, появившиеся в доме вместе с ним. Это почти сакрально – держать его вот так и слышать этот запах. Под ноты голоса. - Что, милый? - Сказать, что я… что я «твой». Его правда, выданная на одном дыхании, пропитана дрожью и отчаяньем. Оно пробивается сквозь теплоту вечера и мягкость объятий, просачивается в воздух. Эдвард не знает, откуда в нем та уверенность в своих действиях и их верности, которая меткой стрелой проходит через все тело. Он чуть нагибается вперед, прижимая мальчика к себе и заполняя их объятьями все ближайшее пространство, он целует Дамира в лоб и улыбается, не пряча этой улыбки и в тоне, говоря: - Да, мой мальчик. Мой замечательный родной мальчик. Дамирке не верится, что это правда звучит. Что это для него. Что это искренне. Он обвивается вокруг папы маленькой обезьянкой, не зная, как выразить свою благодарность и радость от того, что слышит такие вещи. А папа не против. Папа его не отпускает, продолжая что-то успокаивающее и приятное бормотать на ушко. Они сидят так еще двадцать минут, пока Дамир не начинает засыпать, пригревшись у мужчины на груди. Он пытается взбодриться, как-то перестать хотеть спать, но Эдвард, наоборот, успокаивает его и убаюкивает сильнее. Он смотрит на него очень нежно, когда Дамир сонный, уже подмечено. - У тебя завтра день рождения… - с трудом держа глаза открытыми, вспоминает мальчик. Эдвард хмыкает. Бельчонок кого-то уже просветила… - Да, - удивляя Дамира, повседневно, будто вовсе это не замечательный день, признает он. Устраивает его в руках как в колыбельке, как делал в больнице. Колокольчику очень спокойно. – Но это завтра. А сегодня засыпай. - С днем рождения тебя… - Спасибо, котенок. У Колокольчика все внутри так и пылает от слова «котенок». И он улыбается, прижавшись к кофте папы и уже ничего не опасаясь. Ему хорошо и спокойно. Он засыпает. Эдвард поднимается с кресла веранды, лишь убедившись, что Дамир уже у Морфея. Он так мирно, так мило посапывает, приникнув к его плечу. Черные волосы, пижама, светлая кожа и ресницы – почти как у Карли. У него красивый сын. Недолгий путь через кухню по лестнице, в спальню малыша. Его постель, расправленная, но не сбитая, его мягкая подушка, к которой Дамир приникает с удовольствием, сразу же крепко ее обняв – так делает Белла, когда он кладет ее на кровать. Эдвард не может перестать улыбаться, наблюдая за мальчиком. Он выключает ночник, поправляет его одеяло, невесомо целует детский лоб. И каждая из этих мелочей выглядит как неотъемлемая часть его существования, постоянная, правильная. Любимая. Здесь очень уместны слова Бельчонка, которые она повторяла изо дня в день и из ночи в ночь. μπαμπάς Xai. Он правда сегодня чувствует себя им.

* * *

Это один из самых замечательных дней в году. Потому что в этот день, сорок шесть лет назад, мир стал на целый оттенок светлее с рождением человека, способного впускать солнце в души других. У Эдварда никогда не было нимба – да и не согласился бы он его носить. Но оттого святость никуда не пропадала, лишь овивалась вокруг него особого цвета аурой, дарящей тепло и безмятежность от простого нахождения рядом. Ему не нравилось слово «святой» из-за излишней экспрессии, но я просто не знала, и не знаю до сих пор, как по-другому сполна выразить свое восхищение тем, что он столько лет делал для других. Эдвард говорил, что «святой», употреблявший героин и оборвавший несколько жизней – косвенно или прямо, по определению таковым быть не может. Испорченный святой, припоминая слова из той давней песни, отвечала ему я, но оттого не менее святой, Ксай. У Эдварда никогда не было крыльев – но это не помешало ему самому стать крыльями для девушек, уверенно идущих в бездну. Для меня. Он никогда не сдавался по части своих «пэристери». Невероятно терпеливый, невыразимо понимающий и готовый всегда прийти на помощь, добрый, ласковый… он не отступал, пока не достигал цели. Это насквозь пропитало всю его эмпатическую натуру. У Эдварда никогда не было кого-то только для него. Среди тех, кому было все равно, его, несомненно, окружали люди заботливые и любящие, родители, Каролин, Эммет… но они были частью, а не целым. Они не могли сделать целым его. Однако теперь, я уверена, это в прошлом. Ксай – мой муж и центр моего мироздания, как бы напыщенно такое не звучало, я всегда буду любить его больше всего на свете и быть там, где ему нужно, тогда, когда ему это нужно. Ксай – папа Дамира. Для маленького мальчика с такими же невероятными глазами и до боли похожей судьбой, он – единственный, самый первый, самый главный. И ни с кем извне Дамир делить его не будет. Я очень надеюсь, что мы вдвоем сможем сделать день рождения Алексайо незабываемым. Как он того заслуживает. В спальне «Афинской школы», как и во всем доме – идиллия. В саду слышно утреннее щебетание птиц, легкий июльский ветерок путается в прозрачных шторах, освежая воздух, а покрывало идеально ровно сложено в изножье постели. Эдвард еще спит. Он лежит на спине, голову повернув в сторону моей половины кровати, а пальцами очень мирно придерживает одеяло. Совершенно безмятежный, расслабившийся, наконец, он смотрится просто чудесно. И хоть борются во мне два противоположных желания – дать ему поспать еще или же исполнить задуманное – я склоняюсь ко второму варианту. Позже могу не успеть – Дамир проснется, а таймер на духовке зазвенит. От предвкушения не в состоянии избавиться от широкой улыбки, незаметно пробираюсь к Ксаю на постель. Такой очаровательно-беззащитный, с очень мягкой и теплой ото сна кожей, он – прямо передо мной. От восхищения перехватывает дыхание. Словами мне не выразить, как сильно я люблю этого человека. Я наклоняюсь к его щеке. Невесомо – первый раз, трепетно – второй, и нежно – третий, целую кожу. Эдвард вдыхает глубже, неосознанно потянувшись мне навстречу. Перехожу на вторую щеку, теперь подключая руки. Пальцами правой путаюсь в его черных волосах, а левой поглаживаю виски. - Доброе утро, любовь моя. Его ресницы нехотя вздрагивают, позволяя своему обладателю медленно открыть глаза. Аметисты еще сонные и слегка потерянные, но в них уже пробивается радость. Она же легкой улыбкой отражается на губах, которые я целую. Ксай счастливо хмыкает. - Белочка… Я целую его глубже, подавшись вперед. Лицо теперь держу в ладонях, помогая получить все от этого поцелуя и облегчая себе задачу. А потом резко отстраняюсь, оставляя мужчину в недоумении. Но быстро компенсирую свой уход поцелуями для его шеи, за ней – ключицы, а дальше – груди. Эдвард потрясающе пахнет этим утром. Смесь из нескольких ароматом, разумеется, включая и клубничный, создает особое сочетание. Так пахнет счастье. Ксай, пытаясь меня понять (или вернуть?), кладет ладонь на мои волосы. Он прикасается к ним как к восьмому чуду света, и это вдохновляет меня доставить ему как можно больше удовольствия в столь особенный день. Дорожкой из поцелуев по его животу добравшись до своей цели, я запускаю пальцы за пояс его пижамных брюк. Пальцы Эдварда на моих волосах замирают. Я спускаю брюки туда, куда им и место. Любуюсь пару секунд открывшимся взгляду зрелищем. Еще одна причина выбрать утро. К моему довольному удивлению, лишних вопросов у мужчины нет. Вместо этого он негромко, но выжидающе стонет. И я, только лишь увидев затуманенные аметисты, понимаю, насколько с этой идеей была права. Ну конечно, мое золото. Все твое. Я вся твоя. Я здесь. Мне нравится слышать звуки удовольствия от Эдварда. Он заглушает их подушкой, помня о Дамире за стенкой, но не до конца. Запрокидывает голову, представляя моему вниманию свою обнаженную красивую шею, левой рукой немного стягивает простынь, пока правой зарывается в мои волосы. Эдвард не натягивает их, не пытается контролировать темп, и совершенно точно не причиняет боли. Его пальцы слабо, но с обожанием, не стесняясь своего так называемого фетиша, потирают пряди между подушечками, каждому моему движению подаваясь навстречу. Эдварду сегодня очень хорошо. И много времени ему совершенно точно не нужно. На последние несколько секунд бразды правления я передаю Алексайо. Сам выбрав и ритм, и глубину, он просто двигается навстречу своему мерцающему невдалеке оргазму. И гортанный стон, слившийся со спазмом бедер и знаменующий, что он у цели, моя симфония. Я целую Эдварда еще около минуты, давая прийти в себя и выражая всю ту ласку, какую мне хочется ему подарить. Ксай всегда тревожился по поводу спермы, уже через пару секунд после завершения всего действа готовый дать мне свободу отправиться в ванную. Но сегодня, похоже, он окончательно поверил, что мне это не нужно, а, наоборот, мне нравится забирать себе все его удовольствие. Без лишних слов и телодвижений, муж с простой благодарностью принимает мои затихающие, нежные касания. И когда я возвращаюсь к его лицу, пояс брюк вернув на место, а вот к пижамной кофте, чуть задравшейся, прижавшись потеснее, вижу потрясающую улыбку. Самую искреннюю радость Ксая. - Ох, Бельчонок… Я тоже ему улыбаюсь. Счастливо. - С днем рождения, мое солнце! Эдвард беззаботно смеется, крепко прижимая меня к себе. Он гладит мою спину, волосы, мою талию. И целует мою макушку. - Спасибо тебе… Баритон очень теплый и тронутый. - Это только начало, - загадочно хмыкнув, обещаю я, - сегодня твой день, Уникальный, и мы постараемся сделать его лучшим. В его взгляде, когда поднимаю голову, я вижу тлеющее обожание. А еще, что-то очень концентрированное и глубокое, плохо передаваемое набором слов. Мою руку, которой глажу маленький кармашек на левой части его кофты, Ксай забирает в свою. Ласково целует кожу. - Это мой первый день рождения рядом с тобой, Белла, со своей семьей. Он уже давно лучший. По определению. Ксай говорит несколько отрывисто и тихо. Я только к концу понимаю, что это от того, что баритон подрагивает. - Теперь все праздники будут такими. У тебя есть время, чтобы привыкнуть. Эдвард усмехается, в усмешке этой надеясь спрятать соленую влагу. Но потом отказывается от этой идеи. И я вижу аметисты с мелкими, едва заметными, как летний дождик, кристалликами слез. - Я так тебя люблю, моя девочка… Самостоятельно прижимаюсь к Ксаю покрепче. Целую правый уголок его губ, глажу правую щеку. И смотрю, надеюсь, так же честно, как Эдвард на меня смотрит. - Σ 'αγαπώ. Он глубоко вздыхает, впитывая, проникаясь каждой буквой этого несложного слова, моего первого на греческом, моего главного для любимого грека. А потом обеими руками обнимает меня, не переставая гладить. Выравнивает дыхание. Наслаждается близостью. И я знаю, что улыбается. Я уже чувствую улыбку этого человека. Никогда бы не разрывала эти объятья – сотню, тысячу лет лежала так же. Светлым утром, ясным днем, в такой замечательной компании. Но минет – лишь начало. У меня еще много дел. - Твой завтрак подгорит, Ксай, - мягко чмокнув его яремную впадинку, осторожно высвобождаюсь я, - как будешь готов – спускайся. Искрящиеся уже сильным, негаснущим пламенем радости аметистовые глаза выглядят растроганными. Снова. Приятно. - Спасибо тебе... - Не за что, - тянусь к его губам напоследок, прежде чем вернуться на кухню. Становлюсь, давно и бесповоротно, зависимой от этих поцелуев. Ксай слишком многое в них вкладывает. Это сложно – уйти, когда на тебя так смотрят, когда так хочется остаться и любоваться видом Эдварда, не ожидавшего моего сюрприза, начавшего его утро с хорошей ноты. Но я успокаиваю себя тем, что еще увижу такое выражение лица мужа. Надеюсь, еще не раз. В коридоре уже пахнет шарлоткой…

* * *

Дамир замечает его возле зеркала в ванной комнате. Он стоит здесь один, расческой приглаживая свои черные волосы. Их с Беллой кровать уже застелена, на ней красиво лежит фиолетовое покрывало, а подушки стоят так ровно, будто не настоящие. Открыта дверь на балкон, шторы немножко взлетают от ветра. Они радуются этому дню и солнышку, пробивающемуся сквозь слегка облачное небо. И Эдвард тоже радуется. Он улыбается, когда смотрит в зеркало. Дамиру на минуту кажется, что он пришел не вовремя. Все заняты, никто не ждал, что он уже проснулся. Он помешает… он уже мешает… надо вернуться в свою комнату и подождать, пока кто-то за ним придет. Так поступают хорошие мальчики. Но пока Дамир думает, сжимая пальчиками бумагу в своих руках, что ему правильнее будет сделать, уходить становится поздно. Эдвард оборачивается, отложив расческу, и замечает его. Почему-то совсем не удивляется, что Дамир здесь. Это из-за ночи? Тогда Эдвард называл его своим мальчиком. Он был добрым, готовил ему молоко и укладывал спать, как всегда Дамиру того и хотелось. Эдвард сказал, он часть семьи, это его дом тоже, а он и Белла – его родители. Этой истиной малыш пытается руководствоваться сейчас, подбадривая сам себя. Ночью было проще, а теперь утро. Утром ночь кажется чем-то сказочным… Дамир сглатывает, очень стараясь не опустить голову. Робко посматривает на мужчину, ожидая его дальнейших действий. Идея уже не кажется такой хорошей. Малышу неуютно и стыдно. Зачем Эдварду его некрасивые бумажки?.. - Здравствуй, котенок, - разрывает повисшую вокруг тишину своим добрым голосом папа. Согревающим и, стоит признать, расслабляющим. Он не злится, что Дамир не в своей комнате. Белла говорит, он вообще не умеет злиться, но пока мальчик до конца в это не верит. Так бывает?.. - Доброе… доброе утро, - перебарывая комок в горле, бормочет Дамир. Старается взять себя в руки и вести достойно, раз уж пришел. Все равно обратно уже не отступишь. - И тебе доброе, - Эдвард кивает и улыбается ему, очень ласково. В груди Дамира быстро бьется сердце, он чувствует. И еще быстрее оно бьется, когда папа, сделав пару шагов к нему, присаживается рядом. Равняется ростом. - Как тебе спалось? Его это правда волнует. - Х-хорошо… Он запинается, краснея от этого, а Эдвард лишь говорит нежнее. Он такой… счастливый сегодня! Он рад, что у него день рождения, ну конечно же. Это очень хороший праздник. - Ты сам оделся и умылся? Какой ты молодец, Дамир. - Я… проснулся раньше. Эдвард чуть-чуть краснеет в ответ на такое заявление, и малыш не понимает, почему. Но это не так важно. Важно, что оглядывая его в намерении прижать к себе в утренних объятьях, папа замечает бумажки в руках. Он не трогает их, ничего не спрашивает. Но необыкновенные его глаза полноценно обращаются к Дамиру. Ну вот он, момент истины. Мальчик храбрится из последних сил. Протягивает папе листики. - С днем рождения… тебя. Повторяет как ночью, но заканчивает неумело и скомкано. Не говорит Эдварду «папа», как был должен, не радует его, как хотел. Просто протягивает эти слегка помятые листики, просто… смотрит. А кому нужен простой взгляд в такой день? Дамиру хочется заплакать от своей никчемности. - Это мне? – мужчина ловит его ускользающий взгляд, немного опустив голову. Вопреки ожиданиям малыша, в его глазах только радость и приятное удивление, ничего больше. Ему нравится?.. Но он ведь еще даже не видел, что там! - Да. Эдвард привлекает Дамира как можно ближе к себе. Обнимает его, как и хотел. Как там, на веранде, с молоком. - Спасибо тебе, мой маленький. Их нужно развернуть? Дамир кивает. И, затаив дыхание, наблюдает за тем, как папа разворачивает свой подарок. Три листа бумаги. Три небольших рисунка. И одна приклеенная открыточка «с днем рождения!» на самом первом, которую он очень старался смастерить. - Очень красиво, Дамир. Баритон серьезный, но растаявший. Каллен внимательно смотрит на рисунки, все еще приобнимая мальчика, и потихоньку начинает улыбаться. Шире, чем прежде. Выдохнув, малыш приникает к его плечу. На Эдварде серая мягкая кофта и такие же штаны. От него пахнет маминым кремом и, почему-то, яблочными дольками. Дамир тоже улыбается. Он знает, что папа видит. Он знает, что папа это заслужил, а Дамир должен сказать. Все сказать. - Ты – мой король, - честно заявляет ему, указав пальчиком на первый рисунок. На белом листе бумаги, ровно посередине, изображен он, Эдвард, в синей рубашке, с черными волосами и красивой короной на голове. Ему нравились такие в мультиках. - Малыш… - Ты справедливый, у тебя красивый замок, и своя принцесса, - не принимая отговорок, перечисляет Дамир. Сам не знает почему, но смелеет. Крепче прижимается к папе. - И свой принц, - неглубоко вздыхает Эдвард. Малыш смущенно хмыкает, когда получает поцелуй в щеку. Следующий рисунок – тоже мужчина, тоже с черными волосами, только глаза у него тут открыты и фиолетовые, а в руках – волшебная палочка. Вместо короны на голове теперь шапка мага. - Ты – мой волшебник, - объясняется Колокольчик, решив, что это нужно. Облизывает губы, краем глаза проследив за реакцией папы. Изумленной теперь. – У тебя… ты… очень добрый. И игрушки… и сок… и сад… ты настоящий волшебник. Эдвард ничего ему не говорит. Просто переворачивает листик. На третьем, на последнем, самый большой и красочный рисунок. Увидев его, папа как-то странно, и горько, и счастливо охает. Мальчик опускает глаза. - Ты у меня в сердце, - просто говорит он. Тихо и смятенно. На белом листе большое и алое, в лучших традициях, сердечко. Оно разделено пополам. На правой половине неровным детским подчерком написано всего два слова – «папа Эдвард». Они мужчину и задевают, похоже. Дамир обвивает своего Короля-волшебника за шею. Не хочет сдерживаться. Его шепот едва прорезает воздух. - С днем рождения, папа. В ответ, малыш чувствует, Каллен обнимает его с некоторым опозданием. Секунды две-три, но они важны, они значат, что папе не понравилось, что он ждал другого, что Дамир опять сделал все не так, что это неправильно, что… Но вот большие ладони Эдварда гладят его спинку. Вот он целует его такие же черные, как свои, волосы. А потом прижимает малыша к себе – всего, целиком, аккуратно отложив рисунки. Крепко, хоть и аккуратно, как никогда прежде. - Это замечательный подарок, Дамир. Спасибо тебе, сыночек. Дамир вздрагивает, но папу не отпускает. Сам теперь держится за него крепче. Понравилось… замечательные рисунки… сыночек. Он все повторяет про себя и повторяет. Ни одного из этих слов ему не хочется забывать. Никогда. Они так и сидят в ванной, обнимая друг друга. Дамир ни о чем больше не думает, как об этой секунде. Он чувствует папу, видит его, слышит… и ему кажется, что он очень счастлив. Так же сильно, как счастлив он сам, Дамир. Это правда, что семья – самый-самый лучший подарок. Ему бесконечно повезло. …Мама сказала ему вчерашним утром, когда только проснулся, что завтра у папы особенный день – день рождения. Они будут поздравлять его вместе, но если вдруг Дамир хочет сделать какой-то свой подарок – то у него есть время. До вечера папа на работе и ничего не увидит. …Белла обрадовалась, с каким рвением он взялся за карандаши. Она не мешала ему, чем-то занявшись в доме, а когда вернулась, не подсматривала. Дамир спрятал листики, желая, чтобы для папы был самый настоящий сюрприз, и достал их только сегодня утром. И вручил. Эдвард отстраняется от мальчика, собираясь посмотреть ему в глаза. Малыш немного робеет, но борется с этим. Ответно на папу смотрит. - Мне очень понравилось, и я очень горд, что ты сделал это для меня, - предельно честно говорит ему он. В глазах плещется что-то горячее и счастливое, - спасибо тебе, Дамир. Большое тебе спасибо. Уголки его губ вздрагивают. - Не за что. Папа, на одну секунду закрыв глаза, возвращает его обратно к себе. И снова целует в лоб. Когда они спускаются в столовую – вместе – у мамы уже все готово. Дамир держится за руку Эдварда, практически не сводя с него глаз, и не может перестать улыбаться. Он видит, что папа тоже постоянно улыбается. И это он тому причина, что так греет детское сердце. - Мальчики, - мама встречает их радостным, счастливым выражением лица. Папу целует в губы, а Дамира – в щечку. И ерошит его волосы. – Вы вовремя, шарлотка только из духовки. Они подходят к столу и Дамир уже готовится занять свой стул между родителями, с гостеприимно поставленным стаканом молока и кусочком пирога, как папа вдруг медлит. - Не хочешь посидеть со мной, котенок? Мальчик не может утаить улыбки. Точно как ночью… только теперь папа это просит. Ему понравилось! - Хочу. Белла наблюдает за ними с интересом и нежностью. Ее добрый взгляд, касаясь то своего короля, то принца, делает этот день еще светлее. Дамир чувствует себя абсолютно счастливым. И ему кажется, оба родителя чувствуют тоже самое.

* * *

Каждому особому дню нужно свое, особое место. И пусть я не мастер устраивать сюрпризы, но я очень хочу порадовать Эдварда. Этот его день рождения – первый в нашей совместной жизни, и за все то, что для меня сделал, хочется подарить идеальный праздник. Хотя бы попытаться. Ксай заинтригован. Он садится на пассажирское сиденье, пристегнув Дамира, стараясь разгадать мой замысел внимательным взглядом. Только вот кроме улыбки ничего не получает. Я выезжаю с территории нашего дома на дорогу к Москве, до последнего собираясь сохранить место прибытия в тайне. Эдвард даже доверил мне руль - у него действительно сегодня хорошее настроение. Наш совместный завтрак вышел просто замечательным. Мирным, радостным и наполненным вкусом печеных яблок. Этот аромат всегда будет напоминать мне дом и моих мальчиков. Они оба, теперь знаю, обожают шарлотку. Я не могла не заметить, что по сравнению со вчерашним вечером Эдвард и Дамир выглядели… ближе. Я чего-то не знаю о ночи? Может быть, подарок, который так готовил малыш, возымел такой эффект? Похоже, я немного упустила в становлении отношений двух Калленов, но радует, что еще могу нагнать. - Эдвард?.. Голосок Дамира, произносящий имя мужчины, наполняет салон нежным ощущением умиротворения. И разглаживает пару морщинок на лице Ксая. - Да, котенок? Я держу руль крепче. Не понимаю, чему удивляюсь. Возможно, тону, с которым Эдвард это говорит (к слову, не первый раз за сегодня) – поистине… любящим. И нет другого определения. - А какой сок ты любишь? Уникальный с улыбкой оглядывается на малыша и его несменный ананасовый сок в картонной пачке, который тот прижимает к себе, дабы не расплескать. - Персиковый, Дамир. Это было тысячу зим назад, но на деле – лишь шесть месяцев. Я и Ксай по разные стороны одной постели, между нами поднос с двумя вытянутыми стаканами и мусака на белой тарелке с синим ободком. Мы откровенничали, говорили о том, что любим. И Эдвард поделился со мной, в который раз удивив, что персик – его любимый фрукт. Мне становится немного стыдно, что не припомнила этого утром. - Он как бархатный на вкус… - Да, мне это и нравится. - Он тебе подходит… Мы с Алексайо на мгновение оглядываемся друг на друга. В аметисты прокрадывается смущение, но любви в них становится больше. Ксай поворачивается к Дамиру, подарив ему благодарную улыбку. В ней все нужные ему слова. Я сворачиваю на парковку к большому серебристому зданию с яркими буквами на крыше фасада. Их контур, обведенный синим, подсказывает о назначении этого места. Еще один эпизод памяти. Мы здесь уже были. Эдвард с интересом разглядывает ничем не примечательное место. - Аквариум? - Рыбкам всегда есть, что показать. Первая часть представления посвящена Дамиру. Он идет ко входу, держа нас обоих за руки, так и излучая возбуждение. Каждое мгновение новой жизни малышу хочется запомнить, особенно когда мы все вместе. Заранее оплаченные электронные билеты позволяют нам избежать очереди. Колокольчик с трудом сдерживается, чтобы не забежать за темные кулисы входа, впервые вижу такой его восторг и нетерпение. Любые активные действия Дамира – наша маленькая победа и ключик к нему. Мой малыш потихоньку становится обычным, счастливым ребенком. Он, как и все дети здесь, приникает к стеклу, в попытке разглядеть разноцветных рыбок получше, восхищенно вздыхает пируэтам морских котиков, нежно улыбается стайке морских коньков и побаивается барракуд в тематическом аквариуме. Эдвард присаживается рядом с Дамиром, каждый раз что-то ему рассказывая о какой-то рыбке. Я же, ничего про них не зная даже с прошлого посещения, лишь делюсь своими впечатлениями, больше желая услышать впечатления малыша. В таком большом аквариуме он никогда не был, считая, что их предел – встроенный в стену, размером два на два метра, в каком-то государственном учреждении. Дольше всего Колокольчик не может отойти от черепах. Их здесь несколько, видимо, разных видов. В отдельном кусочке аквариума резвятся маленькие, недавно вылупившиеся зеленые черепашки. Алексайо, в очередной раз присев рядом с малышом, объясняет ему устройство панциря черепах и его функцию. Одна из них, будто заинтересовавшись, подплывает к самому стеклу, заставляя Дамира вздрогнуть и слегка отшатнуться. Ксай обнимает мальчика, поглаживая его спинку, успокаивая и приглашая вернуться. Отсюда как раз лучше всего видно черепашат. Я отхожу на пару шагов назад, максимально стараясь остаться незамеченной. Камера на моем телефоне открывается одним движением пальца – и вот этот снимок. Первый. Лучший. В голубом свете, царящем у аквариума, Эдвард и Дамир слегка затемнены, цвета их одежды теряются, как смазываются и цвета волос. Но это не имеет никакого значения, ведь главное на этом снимке остается нетронутым – их поза. Самое красивое воплощение папы и его сына. - Они долго живут, да? – не заметив моего тайного сеанса фотосъемки, задумчиво зовет Дамир. - Бывают такие, которые живут по двести-триста лет, - кивает ему Ксай, - черепахи – настоящие долгожители. - Триста лет? – зачарованный, малыш провожает проплывающую мимо рептилию взглядом. Не может представить себе это число. – А сколько… сколько лет тебе? Эдварда очень долго задевали вопросы о возрасте, даже Каролина уже это приметила. Но после нашей встречи он стал относиться к этому более философски. И вот сегодня, лишь с легонькой снисходительной усмешкой, спокойно Дамиру отвечает: - Сорок шесть. Мальчик поднимает свои ладони, оглядывая пальцы. Загибает их, пытаясь посчитать. - Это… много? У меня только десять… Алексайо, оставляя черепах в покое, обвивает ладони Дамира своими. Я тихонько фотографирую, боясь хоть что-то опустить, а он не замечает. Или не хочет замечать, слишком сконцентрированный на том, что делает. - Четыре раза по десять, - поднимая его руки и выпрямляя все пальцы, наглядно демонстрирует ребенку, - и еще шесть. Дамир вдруг весело, тепло Эдварду улыбается. Раз – и его ладошка на правой щеке Ксая, вызывая в глазах последнего целый водоворот. Дамир робко, но все же гладит его кожу. - Ты почти черепашка… Алексайо, с благоговением встретив жест ребенка, разражается чудесным мелодичным смехом. Чмокает его ладошку в своей. - Да уж, почти черепашка, Дамирка. В этой картине, в самом этом моменте столько... затаенного. Чувства, которые только-только начинают выражаться, эмоции, что вот-вот получат выход, окутывающий все вокруг прозрачный туман радости, столь сильно необходимый в жизни каждому. Освещающий эту жизнь. Возле обители черепах в эти пару минут нет никого, даже меня. Только Дамир и Эдвард. Только их маленький разговор. Только их толика взаимной нежности и улыбки. Их особые отношения. Я ощущаю неподдельное счастье, запечатленное еще и на фотографиях. Так все и должно быть. - Белла! – Колокольчик вытягивает шею, ища меня среди немногочисленных посетителей. - Смотри, кого мы здесь нашли! Я возвращаюсь с победной улыбкой, адресованной им обоим. В зале номер четырнадцать для детей организованы интерактивные развлечения – найти рыбку, поймать ее, пройти викторину о морских обитателях или просто порисовать в красивых больших раскрасках. Дамир, конечно же, выбирает этот вариант. Он глубоко погружается в процесс, отдавая всего себя раскраске необычной рыбы-молота, а Эдвард внимательно за ним наблюдает. Видит только его среди стольких детей вокруг. И выделяется среди родителей. Тронув его плечо, я увлекаю мужа чуть назад, чуть вглубь. К аквариуму, ради которого мы сюда приехали. Возле него, как и пару месяцев назад, скамеечка в пустой части зала. Тогда он сидел на ней один. Сегодня мы присаживаемся вместе. - Рыбки-бабочки, - пробиваясь сквозь его недоумение, поясняю я. Цветная стайка, забавно двигаясь в толще воды, как раз проплывает мимо. – Самые семейный рыбки, ты сказал. - Да, они всегда в косяке. Не понимает. Пока еще нет. - У них своя семья. И у тебя теперь тоже. Ксай поворачивает ко мне голову. Аметисты, магически переливаясь, влажнеют. Я не могу насмотреться на его лицо. Захлестывает поистине волна нежности, когда Эдвард так выглядит, когда в чертах его такое выражение. Мое самое большое, самое бесценное сокровище. Как же мне повезло однажды тебя встретить. Это было верным местом для моего поздравления. Хамелеон достоин его теперь и услышать. - Спасибо тебе за это чудо. За все эти чудеса. Ты подарил семью мне, подарил ее Дамиру, ты заботишься о нас и нас любишь… мой Ксай, ты самый замечательный человек, которого я когда-либо знала и буду знать. С днем рождения. В раскрытую ладонь Эдварда, которую держу в своей, опускаю небольшой подарок. Без коробочки и лишних сантиментов, зная, как он их не любит. Эдвард всегда все делал без подтекста и закрытых оболочек, он заслуживает такого же честного и открытого отношения. - О боже мой, Белла… Серебряная нить цепочки, аккуратное платиновое окаймление подвески, крохотный замочек на ее боку. На лицевой стороне гравировка – μπαμπάς Xai. А внутри – медальонная фотография нас троих, Эдварда, меня и Дамира. Это наше самое первое совместное фото – в венках из одуванчиков. - Это тот кулон, за который тебе никогда не придется драться, - мягко произношу я, погладив его запястье, - и там есть место для еще одной фотографии, Уникальный. Эдвард неглубоко вздыхает, тронутый до глубины души. Его глаза прямо-таки искрятся, сияют радугой, на губах горько-сладкая, потрясающая улыбка. Он сжимает кулон в пальцах, привлекая меня к себе. Сперва целует губы, всем своим естеством попытавшись выразить в этом поцелуе отношение к моим словам, а затем приникает к моему лбу. Как тысячу лет, дней и ночей, прежде. - Моя душа и сердце. Спасибо.

* * *

Мне нравится наблюдать изумление на лице Алексайо. Все его эмоции последнее время такие искренние и неприкрытые, максимально проникновенны. Разрушать завесу его закрытости я начала давно, но лучшего результата мы достигли с появлением Дамира. Непосредственность малыша, его открытость и смущение, его робкое доверие побудили Эдварда перестать прятаться окончательно. В кругу близких ему не нужны маски – наступил тот день, когда он это признал. Его левая бровь чуть приподнята, уголок рта замер в заинтересованной полуулыбке, а глаза внимательны к каждой мелочи в нашем окружении. Благо, тут есть, на что посмотреть. Я закрываю за нами дверь, которую и без специальной таблички никто не решится сегодня тронуть, а золотистую карточку-ключ кладу на тумбочку у входа. Ей здесь самое место. Вокруг витает аромат дерева и приятного освежителя, не резкого и не навязчивого, скорее чуть терпкого, чуть горьковатого. Возможно, горечью он обязан свежим цитрусовым, нарезанным на подносе здесь же. Стены цвета кофейных бобов с золотистым отливом и зеленое покрывало постели создают ощущения апельсиново-лимонной рощи. Здесь свежо, спокойно и веет тайной. До кончиков пальцев ощущаю энергию, которую пробуждают внутри эти стены. Большая кровать с изящной спинкой, тумбочки вокруг нее, комод напротив и софа слева, ближе к окну. А за перегородкой уютные кресла с современным рисунком на подлокотниках и рабочая зона, плавно переходящая в огромную ванную комнату. Эдвард засматривается на панорамный вид из внушительных размеров прозрачного окна, на мгновение отвлекаясь, и я успеваю проверить, все ли на месте для моего завершающего подарка. Персонал, к счастью, оказывается максимально исполнительным – здесь даже больше, чем было нужно. - Поэтому пятьдесят пятый этаж? – кивнув на окно, поворачивается ко мне Алексайо. Его привычный образ сегодня идеально вписывается в пространство номера. А вопрос о том, зачем мы едем в Москву-Сити и почему входит в отель, наконец получил свой ответ. - Чтобы наслаждаться видом, и никто не помешал, - соглашаюсь я. – Тебе нравится? Муж замечает белые холсты у одной из стен и поднос с фруктами. Аметисты постепенно разгораются. - Очень даже. Я подхожу к нему, наблюдающего за мной увлеченным зверем. Где-то там, далеко, за дверями не то что номера, а самого отеля остаются его тревоги и размышления. В атмосфере, где мы сейчас, все пропитано, пронизано желанием. Оно и правит. - У меня есть кое-какие идеи для нас, но сперва мне бы хотелось тебя угостить. Ксай с готовностью и живым любопытством принимает из моих рук небольшую тарелку с розовым краем. Вокруг слегка пахнет соленым морем и листьями, в которые завернуто необычное блюдо. - Это рыба?.. - Да, рыба, - я всматриваюсь в его лицо, надеясь, что не перешагнула допустимой грани, - но ты все же попробуй. Думаю, даже если бы Эдвард до ужаса не хотел, он бы все равно откусил кусочек моего угощения. Просто потому, что я его попросила, потому что я принесла это – похожим образом я сама реагирую на все дары моего Хамелеона, а потому понимаю его. Листья, внутри которых нежное филе с мандариновой отдушкой и капелькой базилика. Ксай до последнего себе не верит. - Белла, это же?.. – пытается подобрать слова. – Точно она… да? Мой сияющий взгляд, наверное, говорит сам за себя. А у мужа лишь один вопрос: - Как ты это сделала? - Сложный поиск рыб средиземноморья у берегов Сими и лучшего способа их приготовления. А если честно, Ксай, я просто спросила у одного рыбака с острова. В сети. - Это невероятно. Мама готовила эту рыбу на наших пикниках, там, на пляже, в моем детстве. Я думал, этот вкус навсегда… утерян, - он сам себе мотает головой, забирая еще один ролл с тарелки, в предвкушении облизывая губы. Видеть Ксая, которому нравится что-то из еды, какую обычно не замечает, которому нравится ненавистная рыба – что-то необыкновенное. Я не жалею ни об одной секунде долгого поиска. - Теперь он к тебе вернулся. - Ты его мне вернула, Бельчонок. Как саму эту жизнь. Спасибо. Его слова не звучат неуместно, потому что Ксай не придает им какого-то величественного значения, не делает их пафосными. Он говорит то, что думает, и дает мне выбор, принимать или нет. Но если не приму, убеждать будет долго. И убедит. - Кушай, Ксай. - И ты угощайся, - не соглашается он, протягивая тарелку мне, - когда-нибудь эту же рыбу я дам тебе попробовать на самом Сими. - Почему-то я не сомневаюсь, - принимаю предложение, утягивая один ролл. На вкус своеобразно, но приятно. В этом что-то есть. Мы расправляемся с небольшим аперитивом, запивая его свежим зеленым чаем, довольно быстро. И наступает время… сладкого. - Мне нужна минутка, любовь моя, - чувственно шепчу, нарочито медленно поглаживая спину Эдварда, - подождешь меня? Я знаю, тебе нравятся цитрусы. Ксай многозначительно ухмыляется, не противясь моему уходу. Но закрывая дверь ванной комнаты, я вижу, как расстёгивает верхнюю пуговицу своей рубашки. Мой бумажный пакет, как и было условлено, на пуфике перед умывальником. Шелковая ткань приятно обволакивает кожу. Я распускаю волосы, хитро глянув на свое отражение в большом зеркале – достойно дня рождения моего Хамелеона. Фиолетовый цвет его маленького воплощения – моего кулона – идеально сочетается с пурпурным пеньюаром, впитавшим в себя две грани реальности – целомудренность от прозрачной ткани с кружевной окантовкой, прикрывающей кожу, и обнаженность из-за смелого выреза на груди и у бедер, который фантазии, находящейся в полете, прямо диктует, какие действия дальше предпринять. Эдвард, устроившийся на покрывале постели, так и застывает с долькой лимона в пальцах, когда я возвращаюсь в пространство комнаты. Достаточно большая, она не разделяет нас, но дает момент для маневра. И время Алексайо как следует рассмотреть меня, чем его взгляд с жадностью и пользуется. Аметисты темнеют до оттенка пурпурного шелка моего наряда. Им нравится, и мне становится очень хорошо. Я хочу Эдварда до чертиков и это безумно приятно. Но куда приятнее чувствовать, что он хочет меня так же. Сегодня нет лишних слов для нашего приветствия. Эдварду все говорит мое тело, а мне – его восторженные, просто полыхающие теперь глаза. Это как восьмое чудо света. Это больше, чем чудо. Он раскрывает мне объятья, когда останавливаюсь рядом. Даже когда Ксай сидит, я ненамного выше. И все то, что ему интересно, удобно располагается на уровне глаз. Мужчина в приятном замешательстве от каждого из моих действий. Как для художника, от него не ускользает ни одна, даже малейшая деталь. Возможно, их обилие и демонстрирует мне еще больше восторга, исходящего от него пульсирующими волнами. Я кладу ладонь на шею мужа, прямо под челюстью. Бархатно прошу поднять голову, посмотреть мне в глаза. - Έτσι όπως σ' έχω αγκαλιά κι έχεις ακουμπήσει στα σεντόνια Θεέ μου λέω η πρώτη μας βραδιά κάνε να κρατήσει χίλια χρόνια. [1] Второй раз за сегодняшний вечер, еще только-только начавшийся, Эдвард теряет дар речи. Аметистовые глаза переливаются желанием, это так, в них похоть и нетерпение, но ведущую роль теперь занимает ошеломленный трепет. Эдвард дышит практически не слышно, когда я начинаю говорить. Заученные греческие слова перышками укладываются на выражение его лица, придавая ему мягкости и невыразимой, недоступной постороннему пониманию любви. Ксай смотрит на меня как на божество, и я… я теряюсь. Не думала, что это стихотворение может производить такой эффект. А это ведь его начало… Я стараюсь сохранять невозмутимость и довести начатое до конца. Цель – сделать Алексайо максимально приятно – уже достигается семимильными шагами. В честь его праздника я просто не могу все испортить. Я присаживаюсь Ксаю на колени, и он в лучших традициях своего естества обвивает мою талию руками, придерживая и согревая. Тянусь к пуговицам его рубашки. Неторопливо расстегиваю оставшиеся из них, после каждой преодоленной застежки проводя линию по голой коже его груди. Она теплая и пахнет лимонами. - Πάνω απ' το απαλό σου το κορμί πίνω σαν το μέλι τις σταγόνες [2]. Эдвард чуть запрокидывает голову, когда я начинаю целовать его шею, медленно поднимаясь к ней. Помогает мне избавить его от рубашки, подстраиваясь под каждое из движений. Я близко, и я чувствую, как быстро стучит его сердце. - έλα να πετάξουμε μαζί πάντα ερωτευμένοι στους αιώνες [3]. Длинные пальцы путаются в кружевах, скользят по моему пеньюару, будто не веря, что он правда существует, что правда я здесь, перед ними. Мучительно медленно, нарываясь на участки обнаженной кожи, Эдвард трогает ее губами. Ощущаю себя птицей, попавшей в собственную ловушку. Ксай невыразимо сильно меня соблазняет. - Άγγιξέ με! [4] – сорванным шепотом практически велю я. Пальцы Эдварда стягивают в комок тонкую полупрозрачную ткань у моей груди. - ζάλισέ με! [5] - требую у него, выгибаясь на своем месте и с вызовом глядя в аметистовые глаза. Муж едва заметно скалится. - πάρε με ψηλά [6], - прошу я. Прижимаю Эдварда к себе, приникаю к его уху. Ксай несдержанно стонет, когда я целую, чуть прикусив, мочку. - κι ας το πούμε κι ας ορκιστούμε κάθε μας βραδιά όσο ζούμε να ξαναζούμε την πρώτη μας φορά [7]. Обвиваюсь вокруг него, крепко прижимаюсь к груди, скрепив силу объятий руками на его шее. Ласково, скорее с любовью, чем со страстью, поглаживаю его затылок. - Ты мой Бог, Ксай. Я хочу нарисовать своего Бога, самого сексуального, самого невероятного – сегодня, сейчас. Эдвард зарывается лицом в мои волосы, мягко их перебирая. Не отказывает себе в удовольствии. - Я никогда не смогу познать тебя до конца, Изабелла… - Тут, слева от кровати, холсты. А в тумбочке – краски и кисти. Мы можем нарисовать друг друга, Эдвард. Если ты этого хочешь. Он глубоко, так свободно, как никогда, так успокоено выдыхает. - Мечтаю, мое солнце. Широко улыбаюсь в его плечо и не хочу себя сдерживать. Я угадала с подарком. Мы с Эдвардом устраиваемся друг напротив друга на большой, прекрасно подходящей для такой импровизированной художественной сессии кровати. Ксай полностью расстается со своей одеждой, почти с мальчишеской ухмылкой демонстрируя мне влияние стихов на его физическое состояние, но меня просит остаться в праздничном одеянии. Он с благоговением гладит шелк и то, что его замещает у самых важных мест, долго не отпуская его, перекатывая между подушечками пальцев. Двенадцать цветов. Палитра. Разносортные кисти. Белоснежные холсты удобного размера. Панорамный вид за моей спиной и поднос с цитрусами за спиной Эдварда. Наш фон создает сам себя, не требуя лишних усилий. Мы начинаем с легких касаний кисти – почти поглаживаем ткань. Она скользит несколько неуверенно, гонится за ровными контурами, идеальными пропорциями, выискивает верное расположение отражений и теней. Я время от времени поднимаю от холста глаза, изучая свою великолепную модель, и против воли то и дело прикусываю губу. Внизу живота покалывает, прося поскорее перейти к главному. Судя по тому, как ерзает Эдвард, поглядывая на меня все чаще, его тело требует того же. Но торопиться не стоит. Мы продолжаем с понятными, четкими движениями кисти на холсте. По основным контурам, уже набросанным, движемся с применением силы, смешиваем цвета в палитре для получения верного оттенка, гасим их, хоть иногда и прорываются резкие, отрывистые движения. У меня вздрагивают пальцы, когда Эдвард, пряча стон, превращает его в тяжелый, громкий выдох. А он сам до белизны пальцев крепко сжимает кисточку, когда расправляю кружево у своей груди. Внизу уже не просто покалывает, а становится тепло. Хочется… очень сильно. И очень быстро. Но нужно ведь довести до толку портрет. Мы завершаем с яркими, яростными мазками. Густая краска щедро ложится на холст, основной сюжет картины четко прорисовывается, а фон быстрым растиранием заполняется нужным цветом. Эдвард с остервенением, какое вижу впервые, колдует над холстом. Так выглядел Мастер в глазах Маргарит? Таким изнывающим, таким жаждущим получить свое? Черт подери, это невероятно сексуально, что бы за всем этим не стояло. И я счастливица, что теперь исключительно сама буду все это видеть. Давать. Получать. Кусаю губы, мне кажется, до крови, оставляя завершающие штрихи на теле Алексайо на своем рисунке. Работа почти закончена, осталось немного. Никогда бы не подумала, что рисование способно такое творить с человеком. Уже не покалывает, не ударяет теплой волной внизу. Уже просто болит, требуя, заклиная… быть, где нужно. И любить предмет своего вожделения так, чтобы у него не осталось сил даже говорить. Чтобы у тебя не осталось. Сама не замечая того, я двигаюсь на простынях, чтобы хоть как-то сбросить мешающее напряжение. Недвусмысленно, конечно. И это, похоже, рушит последние сдерживающие стены крепости Эдварда. Он резко, с полурыком-полустоном пододвинувшись ко мне, ставит на холсте финальную точку – витиеватую черную подпись. Аметисты алеют неудержимым пламенем. Я наскоро ставлю свою. Наши портреты замирают у изголовья постели, освобожденного от подушек. Рядом, касаясь друг друга рамками. Я, на фоне темнеющего горизонта, в пурпурном пеньюаре над всей Москвой с высоты птичьего полета. Мои волосы роскошно падают на плечи, мои глаза горят, сквозь ткань проглядывает грудь и темная полоска трусиков. И на лице моем вожделение, мерцающее так же, как фиолетовый камешек в лапках хамелеона-кулона. Эдвард, чья правильная фигура прекрасно приметна на фоне темной стены и вазы с фруктами. Желтые лимоны и оранжевые апельсины дополняют его образ необходимой терпкостью, создавая действительно божество с мягкой бледной кожей и проглядывающими мускулами. Глаза широко распахнуты, черные ресницы и волосы усиливают впечатление жажды взять свое, а голова чуть запрокинута, точно как утром, при минете. Напряженные руки сжимают простыни – их драпировка совсем на каплю прикрывает эрекцию мужчины, которую прямо сейчас чувствую у своего тела. - Белла! И повеление, и просьба, и мольба. Я поражаюсь полноте оттенков, звучащих в голосе Алексайо. Он настигает меня быстрее, чем успеваю все сделать сама. Он целует меня, только не нежно, не трепетно, мы давным-давно перешагнули этот порог. Он целует меня отчаянно, задыхаясь, сжимая пальцами шелк и мои волосы, уже спутавшиеся среди окружающего нас кольца жара. Сильнее обнять, явнее прижать, зацеловать, слушать стоны, наслаждаться сбитым дыханием, ловить дрожь по телу, касаться волос… забрать себе, привязать, сжать… и держать, держать, держать! Пока этот мир еще существует! Воздух вокруг нас плотный, наэлектризованный, его можно потрогать. Как и звуки, которые я издаю, когда Ксай переворачивает меня на живот, забирая в свое полное обладание спину. Пеньюар пропадает сам собой, в своем кружеве похоронив и трусики. Моя кожа, как и кожа Эдварда, пылает, и потому простыни кажутся холодными. Но оттого эффект, что они создают, бесценен. Я утыкаюсь лицом в подушку, что есть мочи сжав ее пальцами. Ксай совсем рядом, я слышу его, я ощущаю его, но не вижу. Я практически кричу, поразившись остроте ощущений, когда он, наконец, оказывается во мне. И двигается так, будто через пару секунд придет конец всему миру. Еще одно проявление животного, ненасытного, до скрежета зубов и крика от нестерпимого удовольствия секса. Это все рисунки… это все выжидание… это все… все этот день. Я теперь всегда буду дразнить мужа в спальне. Долго дразнить… чтобы добиться такого же эффекта. Потому как пережить это один раз и не захотеть снова физически невозможно. Я смотрю на портреты прямо передо мной. У него такое сейчас лицо? А у меня? И как это, черт подери, выглядит со стороны? Так же эротично и возбуждающе, как перед глазами? Наличие этих холстов поднимает меня все выше и выше, на высоту прежде недосягаемую. Я и не знала, что так можно. Эдвард вбивается в меня, не отказывая себе ни в чем и уже никак не сдерживаясь. Я никогда не слышала от него столько звуков… таких звуков. Он держит меня максимально близко, что дает возможность добраться максимально глубоко. Грудью касается моей спины, руками, держащими равновесие, моих рук. У меня подгибаются колени, но я подаюсь ему навстречу. В унисон, так же отзываясь и так же двигаясь, очень хочу сделать еще лучше. Еще сильнее. До звезд. Мужчина хнычет, задыхаясь, когда рождение новой галактики подбирается слишком близко – ее трепет охватывает пах. - Хочу увидеть твои глаза! Эдвард не предупреждает, он констатирует. Мои волосы накручиваются вокруг его руки, а сам он подается вперед. И когда тянет меня к себе навстречу, на какую-то секунду наши взгляды встречаются. Какие же необыкновенные в это мгновение аметисты… они будут мне сниться. Не то крик, не то рев, не то глубокий стон… мне не различить звуков сейчас. Да и незачем. Алексайо обмякает на мне, прижавшись всем своим горячим, содрогающимся телом, и впитывая мою ответную дрожь, до самой-самой последней капли. Каждый раз близость – это сноп искр с энергией в конце, от которой тлеют звезды. Против это законов природы или человеческого бытия, но мы оба бескрайне довольны. И почему-то не остается сомнений, что все года, которые еще будут, выйдут такими же яркими и опустошающими. Бывает, что люди созданы друг для друга. В том числе – физически. Не знаю, через какое количество времени Ксай покидает мою спину и укладывается рядом. Знаю лишь, что происходит это гораздо позже, чем обычно, и тут уже даже его неистребимое желание не причинить боли не работает. Этот мужчина по своей природе не способен мне навредить. Буду счастлива, если наконец это понял. Я пододвигаюсь ближе и привстаю на локтях возле его лица. Ксай лежит на той подушке, в которую я кричала, похоже, посмеиваясь этому. На его лице только удовольствие. Чистое, в первозданном виде. Костер в глазах затухает, уступая место нежности. Она здесь всегда после нашей близости. Я улыбаюсь, и Эдвард, как отражение в зеркале, улыбается вслед за мной. На его левой щеке ямочка. Он без слов, только лишь с безграничной лаской укладывает мои волосы за ухо, а я смотрю в свои любимые глаза. - κι ας το πούμε κι ας ορκιστούμε κάθε μας βραδιά όσο ζούμε να ξαναζούμε την πρώτη μας φορά [7]. - Клянусь, - не требуя ожиданий, бархатно произносит муж. Его голос тягучий и сладкий, в нем усталость, но в большей степени – тихая радость. Я наклоняюсь к его лицу, осторожно потеревшись носом о нос. - Клянусь, Ксай. За огромным окном зарождается закат. Облака так близко, что зарево заходящего солнца окутывает вместе с ними и нас. Комната приобретает сакральную окраску, становясь маревом. Не так давно я любовалась Эдвардом в закате Санторини. С тех пор он стал еще красивее. - Кажется, я его испортил, - всеми силами стараясь пустить в голос вину, но безуспешно, со смешком заявляет Алексайо, показывая мне мой пеньюар. На части для спины и прямо у чашечек для груди, где шелк сменили кружева, ткань разорвана. – Но он был красивым, солнце, очень красивым. - Не последним, - весело обещаю Уникальному я, погладив его руку рядом с собой, - здорово, что тебе понравилось. Ксай хмыкает. - Ты обессилила меня, Бельчонок, а так бы я засмеялся. Когда-нибудь ты поверишь, что мне не может не понравиться то, что предложено тобой. Во мне просыпается нежность, только особая ее форма – такую чувствую по отношению к Дамиру. Приглаживаю волосы Алексайо, убирая их с его лба, чтобы поцеловать первым в очереди перед щеками. Просто как свое сокровище, а не как мужчину и любовника. - Отдохни полчасика, Ксай. А я тебя потом разбужу. Мужчина медленно, максимально согревая, гладит мою спину. Глаза у него против воли закрываются. - Спасибо тебе. - Не за что, - накидываю на Эдварда покрывало, разровняв его с боков, - засыпайте, мой именинник. Ксай, уже закрыв глаза, усмехается – вздрагивают его ресницы. Но не противится. Прижав меня к себе, быстро задремывает. Я не хочу никуда уходить и, слава богу, мне не нужно. Не тревожа Эдварда, я слушаю его ровное дыхание и смотрю на расслабленное лицо, не пряча улыбки. Я так счастлива. За него. За нас. За все, что было сегодня и что еще будет. Алексайо расцветает этим днем – утром, начиная с пробуждения, завтрака, подарка Дамира, о котором мне рассказал и который действительно выглядит удивительно трогательным, потом с посещением аквариума, кулоном, звонком «пэристери»… …Они все позвонили. В разное время и с разными словами, я не слышала ни одного из поздравлений, но цветущий вид Эдварда, одухотворенного после каждого из них, подсказал, что это неважно. Они помнят его. Они ценят его. Они не пропали. Ну конечно же это подняло Кэйафасу боевой дух. Впрочем, так же, как подняла его и поездка к Эммету, время с Карли… малышка была готова зацеловать своего Эдди в такой знаменательный день. Ее солнечная, неразбавленная детская радость озарила Эдварда второй раз, после радости Дамира. Он нашел полчаса только для своего золота, чтобы по традиции разрисовать страничку из разукрашки, и Каролин была счастлива едва ли не больше, чем ее дядя, почувствовавший себя настолько любимым. Эммет и Ника, разумеется, присоединились к поздравлениям. Их главным подарком стала помощь фонду Ксая в весьма значительной сумме, показавшая, что все уважают его стремление помогать людям и понимают важность благотворительной деятельности. Алексайо очень красиво улыбался, когда Эммет это сказал. Его глаза – проводники в душу – сверкали. А потом была пицца. Маргарита с двойным сыром, к которой, кажется, проникся и Дамир. А потом была прогулка – по парку с аттракционами и миллионом развлечений, сблизившая Карли и робкого Колокольчика. Они в команде сражались за трофей в каком-то конкурсе, а потом катались на горках – и Эдвард с истинной отеческой любовью наблюдал за тем, как быстро они поладили. А потом… потом Эммет и Ника организовали второй свой подарок – на сей раз нам двоим, позволяющим мне воплотить в жизнь эту идею с рисованием (о которой, разумеется, не знали) – пригласили Дамира в кино. Красочный детский мультик, ведра сладкого попкорна и присутствие Каролины – малыша это уговорило согласиться. Надеюсь, он получит удовольствие от просмотра. Включая все развлечения перед сеансом, забрать его мы должны где-то через час. Но пока мы здесь, в этом номере, в этом закате. Я смотрю на Ксая, так безмятежно спящего рядом со мной, и не могу сдержать рвущегося наружу ликования. Великолепный день. - И еще раз с днем рождения, Хамелеон. ________________ [1] Когда я тебя обнимаю и ты касаешься простыней Бог мой, говорю, первый наш вечер сделай, чтобы продолжался тысячу лет [2] Поверх нежного тела твоего пью капли как мед [3] Пойдем, взлетим вместе всегда влюбленные на века [4] Прикасайся ко мне! [5] Опьяни меня! [6] Возьми меня в высоту. [7] И давай скажем, и давай поклянемся каждый наш вечер сколько живем, воскрешать первый наш раз.

* * *

Вечерняя праздничная вечеринка Алексайо начинается с нашего возвращения в дом Танатоса. Эдвард паркуется на подъездной дорожке, не занимая гаража. Мы выходим из машины вместе, захватив с заднего сидения молочные коктейли для детей. Каролина и Дамир, устроив между собой Когтяузэра, наслаждающегося восхищенным вниманием с обоих сторон, читают игровую книгу-сказку, попутно проходя какие-то задания. Как выясняется позже, это подарок Дамиру от дяди Эмма. И он рад с кем-то разделить радость игры. Он говорил мне сам и говорила Анна Игоревна, что в приюте из детей с ним никто особо не общался, не то, что играл. - Эдди, Белла! – девочка видит нас первой, не считая Ники, открывшей нам дверь. Ее радостные восклицания занимают все пространство гостиной, сообщая о нашем приходе и Дамиру. Он несколько нерешительно семенит за кузиной к прихожей. - Привет, котята, - Эдвард, задорно улыбнувшись обоим, привлекает детей к себе. Каролина обхватывает дядю за пояс с удовольствием, но решительно, а Дамир пусть и так же желанно, но робко. В глазах Ксая только тепло, когда наши маленькие греки так делают. - Мы привезли коктейли, - напоминаю о себе я, чмокнув сперва Дамира, а затем Каролин в макушку, - клубничные. Надеюсь, вам понравится. - Спасибо! - Спасибо, - эхом повторяет за малышкой Колокольчик, не пряча улыбки. Ему уже нравится. Эммет, заканчивающий телефонный разговор, спускается как раз к тому моменту, как мы разуваемся и проходим в гостиную. По телевизору на минимальном звуке идет «Губка-Боб», а Тяуззи лениво трогает лапками две подушки вокруг себя, недоумевая, почему его друзья так внезапно испарились. Карли, возвращаясь, утешает его почесыванием за ушком. - Белла… Я оборачиваюсь на голос Дамира, прозвучавший негромко, но с просительными нотками. В некотором отдалении от дивана и мультиков, он протягивает ко мне обе ладошки. - Белла, - сам себе повторяет, носом зарываясь в мою одежду. Расслабленно выдыхает. - Я тут, любимый, - заверяю, - ты расстроился, что мы уехали? Извини, Дамир, извини пожалуйста. - Я не расстроился, - смело бормочет Колокольчик, но обнимает меня крепче, - я… я соскучился. А потом он тихим шепотом добавляет, чтобы услышала лишь я: - Я верил, что вы за мной вернетесь. Прижимаю его к себе так же, как прижимала в больнице, в нашем доме и пару часов назад, перед кино. - Я люблю тебя, Дамир. Ты наш мальчик, ну конечно же мы за тобой вернемся. Всегда. Ты молодец, что верил. Он хныкает, но тут же поджимает губы, словно бы стараясь себя отругать. - Спасибо. - Виновник торжества снова с нами! – громогласно и весело объявляет Эммет, проходя в гостиную. Улыбается брату, похлопав его по плечу, - я надеюсь, сюрприз Беллы тебе пришелся по вкусу? Ксай прищуривается, глянув на меня, а я чуть краснею. - Шикарный был сюрприз, Натос, - готовый сегодня даже к шуткам, так же весело отзывается он. - То-то выглядишь свежее, - подкалывает Медвежонок, но вспоминает о детях рядом, и переводит тему, - вы очень вовремя, как раз окончательно застыл торт. - Будет торт? – Алексайо вскидывает бровь и жест этот такой домашний, такой искренний в его исполнении, что я невольно посмеиваюсь. Мой очаровательный Аметист, как же ты заслужил все это… как же ты заслужил просто быть любимым своими близкими. - Ты думал, мы оставим тебя без задувания свечек? – Эммет изображает обиду. - Ну-ну, Ксай! - Мы пекли торт для тебя, Эдди, - вставляет Каролин, встретившись глазами с Никой, - с бананами и клубникой, как ты любишь… и шоколадный бисквит. - Мне дали попробовать помадку, - скромно признается Дамир. Он по-прежнему обнимает меня, стараясь держаться рядом. Я чувствую вину, что мы оставили его. Было еще слишком рано… даже при условии кино, Натоса и Каролины. Хорошо, что все завершилось благополучно и не отразилось на нем. - Спасибо вам, - Ксай гладит спинку Каролин, крутящейся возле него, возвращает хлопок по плечу брату, тепло ему улыбнувшись. А Веронике просто кивает. Это момент абсолютного домашнего уюта и умиротворения, когда Эдвард, заняв центральный стул, окруженный нами, готовится задувать свои свечи. Заменяя бесчисленное множество маленьких восковых палочек, на поверхности именинного торта две ярко-синих цифры, образующих число «46». Эммет документирует знаменательный момент на камеру, а Ксай берет к себе на руки Дамира, притаившегося у ножки стола. - На счет три задуваем, Дамирка. Договорились? Тот, застывшим взглядом следя за мерцающими свечками, отрывисто кивает. У него такой вид, будто вокруг происходит какая-то магия. И магия действительно происходит. В отеле, когда я разбудила его и мы перекусывали брускетте с персиковым соком, Эдвард признался мне, что этим утром Дамир впервые сказал ему «папа». - Три! – под наше скандирование командует Ксай, наклоняясь к свечкам. В аметистах я улавливаю ту мечту, которая дороже миллиона самолетов. Ну конечно же. Колокольчик дует изо всех сил. И потушить праздничный огонь у них с папой получается вместе. Дамир так и сияет на коленях Эдварда, слушая наши аплодисменты. «День рождения действительно лучший день в году», поздним вечером, когда уложу его в постель, сонно скажет мне он. А пока, в общем потоке веселья и поздравлений, я наклоняюсь к уху мужа, незаметно говоря ему то, что думаю и во что точно верю: - Я знаю, что ты загадал, Ксай. Так и будет.