«Между нами ты всегда выбирал её»

POV Купер Куб пяти измерений схлопывается, и Купер закрывает глаза – слишком ярко, очень непривычно, невозможно жутко. Он думает о Мёрф и о том, что видел: о каждой секунде её жизни после его отъезда, о её слезах в подушку, о её спорах с Дональдом и беззвучном крике, в котором по губам читается: «Папа бы сказал, что я права!». Все его мысли сейчас о Мёрф – той, которую выбрали, о его маленькой умненькой девочке, которая уже давно стала взрослой. Купер гадает: как скоро он вернётся? Куда? Сможет ли он добраться до неё, вернуться к ней, увидеть её ещё хоть раз? На изнанке век вспыхивает не то лицо, что он видел в кубе – не маленькой Мёрфи, любившей бейсбол и рассказы о космосе, но повзрослевшей, строгой, незнакомой женщины, которая обличающе говорила хлёсткие слова в камеру, сдерживая при этом слёзы. Он сжимает губы, потому что чувствует их дрожь – Мёрф всё такая же пылкая, несдержанная, прямолинейная; и всё же совсем другая. Он не знает, что не так; не он ли сам, отправившись спасать мир и бросив своего ребёнка, изменил её? Он летит – сквозь время и пространство, видит нечёткие образы и внезапно – Амелию, и поднимает ладонь в рукопожатии, восстанавливая баланс, и всё становится на круги своя. Купер просыпается в палате, и ему говорят, что его нашли на орбите Земли, а совсем скоро – когда удастся выкроить перерыв – Мёрф придёт к нему. Купер не верит ни единому слову. С ним случилось многое, чему не поверил бы никто; он настолько привык к необычному, странному, пугающему, космическому, что ему сложно принять то, что всё закончилось. Что он выполнил свою миссию. Что он вернулся к своим детям. Через два дня к тому моменту, когда Мёрф открывает дверь в его палату (глаза красные, а сама она едва не падает от усталости), Купер уже окреп и от безделья мечется из угла в угол, чувствуя себя загнанным в ловушку зверем. Ему не позволяют выходить из палаты, а врачи смотрят на него, как на чудо. По земным меркам ему уже около восьмидесяти, и, по их представлениям, он должен рассыпаться на части, – а Купера переполняет энергия, стремление жить, жажда наверстать упущенное. Но когда Мёрф перешагивает через порог – на его взгляд, совсем не выросшая, хрупкая, с волосами цвета песчаной бури, – он замирает и не может вдохнуть. Он так стремился к ней все эти годы, показавшиеся ему вечностью, а ей – ещё дольше, а теперь даже не знает, что сказать. Она молча стоит у двери, глядя на него, в него, словно бы не узнавая, словно бы знакомясь вновь, и внезапно её лицо перекашивается, а она бросается к нему, утыкается щекой в серую больничную робу, цепляется ремешком часов за край футболки, и сердце Купера делает кульбит. - Я знала, что ты вернёшься ко мне, - шепчет она, и комок в горле становится просто невыносимым. - Откуда? - Потому что мой папа пообещал мне. Купер прижимает её крепче, касается её волос, пахнущих обычным мылом, и чувствует, как по щеке стекает слеза. Мёрф стискивает его больничную рубашку, комкая ткань в пальцах, вцепляется в бок. Он гладит её по спине, а она внезапно поднимает лучистые голубые глаза и говорит: - Ты был моим призраком. Они не верят мне. Но я знаю, это был ты. Он впервые выдыхает: «Мёрф…», не зная, что сказать – попросить прощения? спросить, как она? – когда она встаёт на цыпочки и, касаясь тонкой белой ладонью его лица, целует его бородатую щёку. Она так прекрасна в этот момент, что Купер думает, что только ради этого стоило возвращаться обратно. Позже Купер узнаёт, что Мёрф почти замужем: тот врач, что присматривал за ним в госпитале НАСА, и есть её жених. Впрочем, сама она лишь отмахивается, когда он спрашивает её о грядущем замужестве – у неё есть дела и поважнее свадьбы, заявляет она. Они втроём живут в апартаментах Мёрф – этот милый парень Гетти, кажется, не очень доволен тем, что Купер занимает третью комнату, но при этом он неизменно вежлив с отцом своей невесты, которого та зовёт не иначе как «Куп». Он помогает Мёрф в лабораториях, с проектами и чертежами; он рад чувствовать себя полезным как обществу, на котором доктор Брэнд уже поставил было крест, так и лично Мёрф. Они трудятся вдвоём над решением всех тех задач, что стоят перед ними, и Купер даже не находит времени, чтобы повидать Тома. Когда тот приезжает, Купер не узнаёт его, пока тот не басит обиженно: «Это вообще-то я, Том». Он окидывает его взглядом – заматеревшего, озлобившегося, несчастного, сломленного где-то в глубине души. Его сын, слабый мальчик, ради которого он тоже хотел вернуться, превратился в кого-то абсолютно чужого, с кем Купер не чувствовал ничего общего. Кто этот странный бородатый здоровяк с больными глазами? Они сидят вечером в крохотной гостиной Мёрф – та, измотанная окончательно, уходит к себе в постель, натыкаясь на стены. Купер и сам с радостью бы лёг сейчас спать, но он слишком многое пропустил в жизни Тома, чтобы вот так оставлять его. Том явно чувствует себя неуютно, говоря о доме, сыне, жене; Купер не собирается рассказывать о прошедших годах, – Тому, в отличие от Мёрф, всё равно, где он был, что он видел, что пережил. Когда молчание затягивается, Том прокашливается: - Знаешь, - он сплющивает банку в огромных тяжелых ручищах, на которых Купер видит следы ожогов, шрамы и мозоли, - я не удивлён, что ты не приехал. Ты никогда не любил ферму. Но ты мог бы повидать могилу дедушки, мою жену, Купа, своего внука… Он старше, чем был я, когда ты уехал. А вместо этого ты остался здесь, с ней… Ты всегда любил ее больше, чем меня. - Что ты несёшь? – Купер смотрит на него пристально, но Том не поднимает глаз от банки, которая уже превратилась в жестяной коробок. - Сначала я думал, это потому, что она похожа на мать. Я слабо помню, как она выглядела, но я думал, причина в этом. Потом – потому, что она похожа на тебя; вы вечно несли чушь о физике, космосе, доказательствах… Я помню, когда она пошла в школу, ты говорил: «Позаботься о сестре, Том», «Присмотри за сестрой, Том», - он передразнивает его собственный голос так, что Куперу становится не по себе. – Но всё оказалось просто: ты любишь её больше, чем меня. А может, ты просто любишь её, отец? У Тома неожиданно острый, испытующий взгляд; Купер некстати вспоминает, что его сын теперь – старше его самого. - Я люблю вас обоих, - всё, что может выдавить он. Том хмыкает. - Но между нами ты всегда выбирал её. И Куперу нечего возразить на это. POV Мёрф Отец для неё – существо из полузабытого сна. Она помнит его мускулистые руки; они не утратили силы и по-прежнему держат её крепко, когда Куп кружит её – каждый раз, стоит Мёрф найти очередное гениальное решение. В памяти жив его смех – сейчас он почти не смеётся, лишь улыбается уголками губ, но и этого хватает, чтобы Мёрф парила на крыльях от его улыбки. Она называет его «папой» лишь однажды – в их первую встречу. Сложно говорить «отец» тому, кто биологически моложе тебя, чей беглый взгляд побуждает тебя делать всё, даже невозможное, лишь бы он гордился тобой, лишь бы… Мёрф запрещает себе думать об этом. Гетти непонимающе смотрит на неё, а она отводит глаза: их близость не вызывает в ней былого отклика, ей не нравятся слишком нежные прикосновения, ласковые губы. Она ссылается на усталость (абсолютно реальную, кстати) и моментально засыпает без снов: ведь так раньше наступит утро, она встанет чуть свет, а на крохотной кухне уже будет сидеть Куп. Его знания – практические, теоретические, всё, что он знает и помнит – пригождаются в работе. Они поднимают в космос первую станцию, но им нужно время перед выводом остальных на орбиту; в конце концов, именно от этого зависит дальнейшее существование, выживание человечества. Но всё равно они счастливы; Мёрф смеется, как сумасшедшая, а Куп подходит к ней и стискивает её в объятиях. Она чувствует спиной, как он дышит – чуть сбито от волнения, и ей так хорошо и спокойно в кольце этих рук, что время словно бы замедляется. Она долго думала о релятивности времени, но сейчас понимает – его не существует, оно сжимается до конкретного момента или растягивается на годы, в которых они с Купером дышат, двигаются, действуют одновременно. Она копирует его движения с точностью до, и это напоминает ей специальную теорию относительности Эйнштейна, в которой за постоянную, за скорость относительно друг друга, – стук их сердец, бьющихся в такт. Мёрф слышит, как люди шепчутся о том, что они с Купом выглядят как любовники, а не как отец и дочь, и не понимает, что в этом плохого. А когда до неё доходит осознание этого кощунственного факта, она лишь встряхивает головой и погружается в работу, кивая Купу, что всё в порядке. В конце концов, ведь так оно и есть. - Обрати уже на меня внимание, - шутливо требует Гетти тем вечером, когда отец остаётся развлекать приехавшего Тома, а сама она едва добирается до спальни. – Ты работаешь без перерывов, мы видимся только перед сном… Мёрф, всё хорошо? Она смотрит в лицо милого, доброго Гетти и чувствует лишь робкую нежность к нему. - Всё хорошо, - шепчет она, опуская рвущееся: «Только не с тобой». В эту ночь ей снится Куп, который в пятимерном пространстве передаёт ей сигналы азбукой Морзе. Проснувшись, Мёрф в предутреннем сизом сумраке спешно расшифровывает все эти точки-точки-тире-точки, пока буквы не складываются в простую запись – настолько обыденную, что даже страшно. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ». И сложно понять, от кого исходит это банальное сообщение, которое переворачивает сознание вверх дном. Этот сон становится её частью. Она думает над этим в те короткие промежутки, когда ей позволено не заниматься расчётами, проектированием, проверками. Она исподтишка наблюдает за Купером, пытаясь понять (она же физик, она должна упорядочить, разложить все по полочкам) его. Но натыкается не на стену – на шквал. Он не умеет прятать эмоции – правда, она не умеет их читать. Это не уравнения, право слово. Мёрф действует по наитию, словно кто-то другой вселяется в неё, смотрит её глазами, ведёт её ладонью, гладит Купера по щеке, чувствует подушечками пробивающуюся щетину. Он едва заметно пытается поймать губами её пальцы, дёргает уголком рта, когда она ведёт большим пальцем к подбородку, словно бы стремясь продлить прикосновение. Она некстати вспоминает закон Мёрфи: «Что может произойти, то произойдет», и теперь она понимает: он определял всю её жизнь – а сейчас решается, возможно, нечто более важное. Ей слишком нужно это, чтобы остаться в стороне и сделать вид, что ничего не случилось. Мёрф знает: она не умеет любить (и Гетти тому пример), но к тому человеку, что сидит напротив и выжигает её жадным, гложущим взглядом (она словно бы видит свою проекцию), – она испытывает нечто большее. То чувство, что связывало их все эти годы сквозь пространство Вселенной, благодаря которому их тянуло друг к другу через галактики, несоизмеримо сильнее. И именно оно поднимается сейчас в груди Мёрф удушающей волной, набирает силу, как приближающаяся песчаная буря – и вот она здесь, и Мёрф захлебывается, увязает в песке, который обрушивается на неё. Она тянется к Куперу и на его губах ощущает крошечные колкие песчинки. Бесконечно долгую секунду – время относительно, и где-то, наверное, уже успели родиться новые звёзды, исчезнуть галактики, а комета Галлея – рассыпаться в межзвёздную пыль – Мёрф целует его, и он отвечает ей, сдавливая её в объятиях так, что она кожей чувствует частый стук его сердца – созвучный громкому тиканью подаренных им же часов. Когда она разрывает поцелуй, он подаётся назад – и на его лице читается одна-единственная эмоция, которую ни с чем невозможно спутать. Вина. POV Купер Том словно бы открывает ему глаза. И на свои мысли – почему он подсознательно хотел вернуться именно к ней, к своей девочке, – и на своё поведение. Странно, что до него доходило так долго. После разговора с сыном Купер ворочается, не в силах заснуть. Осознание, почему ему нравится касаться Мёрф локтем, работая бок о бок, кончиками пальцев, передавая мел, кружить её в воздухе, целовать лоб, снисходит на него божественной благодатью – но Купер-то знает, что бога нет. Наконец-то он находит в себе силы признать, что Амелия была права, говоря о любви, и это бьёт под дых. Но когда Мёрф накрывает его губы своими – от неё пахнет мелом и кукурузой, – дыхание сводит напрочь. Она отстраняется, глядя на него голубыми глазами, и в них он видит что-то, что кажется ему непониманием, – и спешит извиниться, взять вину на себя, чтобы… чтобы что? - Прости, Мёрф. Я не должен был. Ты моя дочь, Мёрф, и я… - Да брось, - хрипло смеётся она, и он не узнаёт её голоса. – Ты помнишь маленькую, смешную, глупую Мёрфи, а я не помню лица отца, который уехал, толком не простившись. Ты не воспринимаешь меня как дочь, а я тебя – как отца. Зачем отказывать себе в том, что нам хочется, что кажется таким правильным, что нам нужно для того, чтобы не спятить, не раствориться, не уйти смиренно в сумрак вечной тьмы..? - Нельзя, Мёрф. Нельзя. - Да почему? – она стоит близко-близко, его красивая, умная Мёрфи, к которой он чувствует уже не отцовскую любовь. И вообще – любовь ли? Или нечто другое, большее, что-то, что сильнее расстояний и страха смерти? Купер хочет сказать: «Потому что ты слишком похожа на мать. Потому что ты не напоминаешь мне её. Потому что я люблю именно тебя», но вместо этого просто тянется к ней, и Мёрф понимает его без слов. Он долго любуется ей в ночи, прежде чем обнять на прощание со спины. Она шепчет ему в спину – то ли во сне, то ли уже проснувшись, – «Стой», заветные четыре буквы, слово, которое он пытался сказать сам себе целую вечность назад и которое не понял. Сейчас Купер ещё более неуверен в своём выборе. И именно поэтому он должен уйти. В конце концов, их чувство друг к другу сильнее всего – а это значит, что в любой точке Вселенной он найдет её снова.