Обездвижен

Я думал, что моя жизнь навсегда стала однообразной: ничего не изменится, со мной всегда будет происходить одно и то же. Раньше можно было хоть как-то развлечься, но они не такие глупые, как кажутся. Условия сдерживания были изменены, в частности они поменяли правила посещения камеры персоналом. И вот, я целый год был приморожен к стене, когда они входили чистить контейнер. Смотрю на них и не могу ничего сделать. Сотрудники службы безопасности отныне стоят у входа в мой карцер и моргают по очереди. Сволочи, ничего не скажешь. Зачем им столько сотрудников класса D? Они ведь всё равно все приговорены к смерти. Разве я, наоборот, не помогал SCP Foundation, отбирая их жизни, ломая им шеи? Они лишили меня даже права убивать преступников, не то что невинных людей. К тому времени я уже не помнил, когда в последний раз слышал хруст костей. Моим уделом был беспомощный скрежет о стены, когда я оставался наедине с самим собой. Тогда мне казалось, что в этом водовороте несущественных событий и не оправданных надежд на хотя бы одно убийство не произойдёт ничего весёлого. Мой смысл жизни был утрачен. Но однажды произошло нечто до боли странное. После самой обычной чистки в самый обычный день по всё тому же расписанию произошло событие из ряда вон выходящее. Через пару часов после визита людей, дверь моей камеры отворилась снова... Я не мог поверить увиденному. Это был не внеочередной осмотр или какая-нибудь типичная проверка. Произошедшее удивило меня настолько, что мне даже стали интересны причины. Маленькое хрупкое существо сделало несколько столь же маленьких шагов по недавно вычищенному полу, а дверь тут же за ним закрылась. Это была девочка. Совсем крохотная девочка лет шести-семи. Она, как и все, смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Неотрывно глядя на меня, она попятилась к дальней стене и села в углу, прижав к себе ноги. Произошедшее вызвало во мне сильнейшее смятение чувств, которое принесло с собой много вопросов: "Кто она?", "Что здесь делает?", "Зачем организация отправила совсем маленькую девочку на верную смерть?". Она слишком мала для D, и даже если так, на ней был надет вовсе не оранжевый комбинезон. Никто не зашёл вместе с ней, чтобы быть уверенным в том, что она выживет. Да и она сама вовсе не собиралась ничего делать, а если и собиралась, то к тому моменту ещё не начала: просто сидела в углу и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Но чувства и рассуждения ушли на второй план. Я стал думать лишь об одном: наконец-то я могу сломать чью-то шею. После столь долгих ожиданий, я был окрылён осознанием того, что моё желание наконец сбылось: они прислали жертву. И мне даже стало безразличным всё остальное, ведь после её смерти это будет уже неважно. Я ждал. Ждал того момента, когда она наконец моргнёт. Моргнёт, и я смогу насладиться хрустом её шеи. Пусть даже она начнёт моргать то одним глазом, то вторым по очереди. Рано или поздно, она всё равно не сможет вытерпеть и машинально сомкнёт оба века. Я ждал, и готов был ждать очень долго, лишь бы в конце концов я бы осуществил то, чего неустанно желал. Время бежало, и в минуты ожидания я оглядывал свою жертву, готовый в любой момент броситься в её сторону. Я смотрел на черты её лица, на её одежду, даже не стараясь всё это запоминать, а так, просто, чтобы скоротать время. Я смотрел на неё, ожидая момента... Ожидая... Ожидая... Ожидая... Только спустя несколько минут я наконец-то понял, почему её не побоялись отправить одну: она не смыкала глаз. Они нисколько не краснели, и несмотря на наличие верхнего века, по ней было видно, что она не затаивает ни малейшего желания моргнуть. Я почувствовал прилив растерянности и жуткого огорчения. Всё, что осталось у меня в тот момент - это надежда на ошибку маленького глупого ребёнка. Шло время, но она даже не предпринимала попыток сдвинуться с места. Мы оба были обездвижены, но каждый по-своему: она - из-за страха передо мной, а я - из-за её непрерывного зрительного контакта. Наверное, прошло часа два, когда дверь открылась и вошли два сотрудника службы безопасности, чтобы её забрать. Только тогда девочка встала, и они покинули мою камеру. Обречённо скребясь о стены, я не мог избавиться от мыслей об этой девочке. Я вновь задавал себе те же вопросы, но даже не мог предположить, какими могут быть на них ответы. Я лишь надеялся на то, что скоро эта девчонка выветрится из моей памяти, и я вернусь к своей нелепой прежней жизни. Но как бы не так. На следующий день произошло абсолютно то же самое. Эта девочка вновь появилась в моей камере и просидела эти два часа в дальнем от меня углу. И после этого её вновь вывели за пределы контейнера: целой и невредимой. И так продолжалось каждый день. Каждый день происходило одно и тоже. Она приходила, сидела и уходила. Первое время я ломал над всем этим голову, но вскоре эти визиты стали для меня почти привычным делом, и я перестал об этом думать. К слову, это было чуть лучше моего прежнего образа жизни, потому что каждый день, эти два часа, я хотя бы обретал надежду на то, что смогу сломать ей шею. Надежду, что в какой-то момент она отведёт взгляд. Но несмотря на то, что так у моей никчёмной жизни хотя бы появилось некое отдалённое подобие смысла, мне начинало наскучивать однообразие её действий. А точнее их отсутствие. Прошло около двух недель, когда моя надежда уже потихоньку начала притупляться. Несмотря на то, что мне не хотелось, я всё же начал осознавать горькую правду: она знает, с кем имеет дело, и ни в коем случае простодушно не отведёт взгляд. Прошло ещё две недели, когда от моей надежды почти ничего не осталось. А ещё неделю спустя типичные события вдруг приобрели совсем иной оборот... Она как обычно зашла в контейнер и села в углу. С каждым днём в её взгляде отражалось всё меньше страха, а сегодня его, как будто, почти не было совсем. Она, как обычно, не сводила с меня глаз, но сегодня держалась более спокойно. Даже не так: сегодня она буквально пожирала меня взглядом. Если раньше ей было неважно, куда именно упрётся её взгляд, а главным было то, что я вхожу в её поле зрения, то сейчас она буквально изучала каждый сантиметр моего покрытия. Она очень долго оглядывала меня, а потом, смотря мне прямо в лицо, задумчиво произнесла: - У тебя зелёные глаза. Я бы тоже хотела зелёные. И только сейчас я обратил внимание на цвет её глаз. Мы смотрели друг на друга больше месяца, и главным образом я смотрел именно на её веки, и даже вскользь не отметил для себя этот простой факт. Видимо, я был слишком увлечён ожиданием... - А знаешь, людям с рыжими волосами очень идут зелёные глаза, - сказала она негромким тоном. - Это так красиво смотрится. Правда, говорят, что у рыжих нет души. В этом она заблуждается. Раз уж душа есть даже у меня, чего уж там говорить о людях. Хотя... Если она имеет в виду, что рыжие намного злее всех остальных людей, имеющих другие оттенки волос, то, возможно, стоит с ней согласиться. Был тут как-то один рыжий D. Он и ещё один преступник стояли поодаль от меня и моргали по очереди, пока третий чистил пол около моих ног. Не могу сказать точно, что послужило причиной, но все трое на какое-то мгновение отвлеклись, и я переломил шею ближнему и уже было оказался совсем рядом с остальными двумя, когда оба тут же начали лихорадочно оглядывать камеру и наткнулись на меня взглядом. Я не успел убить никого из оставшихся, застыв от рыжего всего лишь в паре сантиметров. Видимо, моё столь внезапное появление перепугало его до полусмерти, он отбежал за спину напарника, начал истерически кричать, чтобы тот спас его от меня, а потом толкнул его вперёд, в мои объятия. Суматоха заставила обоих на какое-то мгновение сомкнуть веки, и я убил того, которого рыжий толкнул в мою сторону. Добраться до него самого я не успел, снова застыв прямо перед ним. На сей раз он поступил разумней: отошёл к дальней от меня стенке. Пока он пятился, мне приходилось выслушивать его ругательства в мой адрес, а также обвинения его бывших подопечных в безграничной трусости и неумении защитить себя и ближних. Однако несмотря на то, что всё это было уже высказано в здравом уме, страх и осадок от паники в нём непременно остались: вместо того, чтобы стучаться в дверь камеры, просить о помощи и ждать подмоги, он лишь вжался в дальний угол, отчаянно выжидая спасения. Видимо, его никто не предупредил, что тут нет скрытых камер и жучков, и без его соучастия никто не сможет узнать о произошедших форс-мажорных обстоятельствах. Может, надеялся, что три часа чистки пролетят совершенно незаметно? Как бы не так: уже буквально через десять минут его глаза совершенно устали от поочередного моргания, и он машинально сомкнул их оба... К реальности меня вернул негромкий голос: - Знаешь, а один раз я видела на улице собаку. Она была почти совсем рыжей, почти совсем, но немножко не рыжей. И у неё были такие добрые глаза, такие добрые, что по ней нельзя было сказать, что она бездушная. В этот момент дверь отворилась, и девочку, как обычно, извлекли из моего тесного и душного контейнера. В тот момент, когда замок был заперт снова, я вдруг почувствовал, что в мою голову острым шипом впивается вопрос: а какого же цвета были глаза у той собаки? Она сказала, что та была почти рыжей, но значило ли это, что у неё были зелёные глаза? Или всё-таки нет? А, может, это "почти" сыграло огромную роль, и лишь поэтому её глаза вовсе не зелёного, а какого-нибудь другого цвета? А, может, на собак это правило не действует? Или у всех собак один цвет глаз? Я знал, что завтра девочка не заговорит об этом снова, а я, при всём своём желании, никак не смогу спросить у неё об этом. Прокручивая наш диалог, а точнее, её монолог в голове, я вновь и вновь цеплялся за какие-то отдельные детали, вспоминая некоторые из событий своего прошлого и пытаясь разгадать ответы на незаданные вопросы. Я был так увлечён своими мыслями и погрузился так глубоко в рассуждения, что даже особо не двигался в течение всего того времени, которое я провёл наедине с собой. Я даже не заметил, как быстро пролетело время, и мне показалось, что не прошло и часа, когда она вновь вернулась в мою камеру. Но ведь раньше она никогда не изменяла своему режиму и приходила строго в определённое время, проводя в моей камере ровно два часа. Значит, я целые сутки провёл в размышлениях. Как я и думал, моё желание узнать о цвете глаз той собаки неисполнимо. Она вновь уселась в угол и прижалась спиной к стене. Я даже несколько огорчился: на ней, как будто, снова вырисовалось клеймо страха. Ох... А я только начал было думать, что моей скуке пришёл конец, а тут... Но постойте-ка! Не прошло и минуты, как она вновь приняла свой вчерашний облик бесстрашной девочки. И произошло то, чего я никак не мог ожидать даже от этого её бесстрашия - она отодвинулась подальше от двух стен, смыкавшихся в её старом насиженном месте. Расстояние между мной и ей было до сих пор велико, но ещё ни разу за всё время её периодических появлений она не была ко мне так близко. Да и ещё эти вечные совпадения: каждый раз я оказывался в дальних от неё углах по её приходу. Драки за её излюбленный угол у нас ещё не было. Да и сомневаюсь, что такое вообще было возможным. Она оглядывала меня исподлобья, и по её виду было понятно, что ей не терпится что-то рассказать. Видимо, она собиралась с мыслями. Ещё немного погодя, она наконец решилась: - А знаешь, я очень люблю животных. Это были самые незаметные два часа в моей жизни. Всё это время я пробыл самым чистейшим слухом на свете. Она начала слегка скромно и смущённо, будто немного меня стеснялась, но постепенно увлеклась и так была поглощена собственными рассказами, что даже не замечала, как её бурные эмоции управляют её активной жестикуляцией. Она рассказала мне столько всего интересного о животных, привела множество интересных фактов, а также плавно переходила от одного к другому, рассказывая истории из своей собственной жизни. Она говорила о чёрных кошках на крыше, которых видела в городе, о муравьях у корзинки для пикника и о кормёжке голубей пшеном. Я слушал и старался запомнить каждую маленькую деталь, каждое её словечко, каждый тон голоса в тот или иной момент. Никогда ещё мне не было так интересно слушать человека. Хотя, о чём это я? От людей я никогда в жизни не слышал ничего, кроме: "А-а-а! Эта тварь! Она двинулась!". Когда она ушла, мне вдруг показалось, что после неё в комнате остался прозрачный туман - память контейнера обо всём том, что было рассказано мне этой девочкой. Все её слова незримо для меня перемещались в воздухе и осыпались на мой разум воспоминаниями. Я так боялся, что что-то может стереться из моей памяти. Я не хотел, не хотел потерять ни одну, пусть даже малюсенькую, деталь первого выслушанного мною длинного монолога. Я медленно передвигался по камере, разбирая в уме то один, то другой эпизод, вспоминал движения её рук, её жесты и тон, нотки её голоса. И я даже выделил для себя такую фразу, которая понравилась мне больше всех остальных. Она начала говорить о том, что считает всех щенков на свете добрыми. Говорила, что даже у злых собак не может родиться агрессивный детёныш. По её мнению, это не передаётся по наследству. И после этого она произнесла с некоторой серьёзностью: "Собаку может сделать злой только её образ жизни. Ну, понимаешь... Если её окружение не даёт ей право выбора своей судьбы, для неё ничего другого и не остаётся, кроме как бросаться на всех подряд". Я не имею понятия, почему именно это фраза запала в мою голову, но я долго не мог отделаться от этой навязчивой цитаты, влезавшую в мои мысли каждые десять минут и мешавшую думать обо всех остальных репликах. Я скрёб стены, погружаясь всё глубже в этот прозрачный туман. Туман, уносивший мою память к той девочке... Этот разговор стал не просто событием, которое один раз смогло спасти меня от невообразимой скуки. Нет. Этот её монолог стал толчком к совершенно новому, неизведанному этапу - моему знакомству с внешним миром глазами этой девочки. С каждым днём она садилась ко мне всё ближе, совсем забыв о своих прежних терзаниях и страхах, и увлечённо рассказывала всё новые и новые интересности, выбирая различные темы. Днём я слушал её, а ночью погружался во всё более сгущающийся туман воспоминаний. Мне никогда не хотелось, чтобы она молчала. Она говорила так увлечённо, о таких интересных вещах, что мне было непонятно, как же я мог раньше жить в совершенно пустом контейнере без дымки её слов, обвивающей меня со всех сторон. Даже когда D приходили ко мне для чистки, я всё равно не покидал своих воспоминаний, даже немного расстраиваясь, что они нарушают ту гармонию и равновесие, которую создала для меня эта девочка. Она буквально соткала для меня окошко в мир людей из своих слов, в мир за пределами моего контейнера, и я смутно наблюдал за жизнью её глазами. И пусть даже я был обездвижен под её взглядом, пусть я был прикован к одному месту, но впервые чувство отсутствия свободы нисколько меня не мучило. Мне даже было приятно быть обездвиженным под взором её блестящих карих глаз. В один из тех деньков я, как обычно, ждал её появления, стоя почти в самом центре контейнера. Я смотрел на дверь и про себя отсчитывал убывающее время. Вот дверь открылась, и она впорхнула в мою камеру, как обычно, срок в срок. Вот только на её лице вместо обыденной приветственной улыбки губы растягивала какая-то скрытная ухмылка, да и сама она была чем-то очень взволнована. И только сейчас я заметил - она держала что-то в правой руке, пряча это что-то за спиной. Я не мог увидеть то, что она прятала: уж больно точно она угадала угол моей видимости. Когда она подошла ко мне совсем близко, так, что моя тень буквально начала давить на её хрупкое тело, она резко вытащила из-за спины и подняла вверх, к моему лицу, то, что не показывала до этого. Это был лист бумаги. На нём было что-то нарисовано, только я не очень понимал, что именно: с левой стороны устроилось вытянутое жёлтое пятнышко, вверху на котором блестели два маленьких зелёных кружка, а справа - другой круг, большой и бежевый, с синим треугольником под ним, по разным сторонам которого были раскиданы немного неровные линии. Мне не пришлось долго гадать, что было изображено на рисунке, так как по истечению нескольких секунд, данных мне на рассматривание картинки, девочка, опустив листок пониже, но не переворачивая его, тихо и медленно произнесла: - Это мы с тобой. Вот ты, - она провела пальцем по жёлтому пятнышку. - А вот я, - рука скользнула по листу вправо, остановившись на синем треугольнике. И только теперь я разглядел в детском рисунке знакомые очертания. Она нарисовала меня, а рядом, примерно также, как это происходит сейчас, стояла она в синем платьице-треугольничке. Это были мы. Мы с ней. Я никогда прежде не задумывался, но это самое первое "Мы" в моей жизни. Какое-то ласковое тепло овеяло мою душу, и я почти полностью отдал себя эмоциям, когда разум вдруг задал вопрос: "Почему на её рисунке был изображен именно я - опасный Евклид организации, внушающий страх одним своим видом? Почему именно я?". Она подняла голову и, смотря мне в глаза, с нотками грусти в голосе произнесла, будто бы отвечая на мой непроизнесённый вслух вопрос: - У меня больше нет никого, кроме тебя. Ты - мой самый лучший на свете друг. - С этими словами она подошла ко мне вплотную и, обвив руками мою ногу, крепко к ней прижалась. Я смотрел на неё вниз, вбирая в себя тепло её маленького хрупкого тела. Я смотрел на неё, как завороженный, смотрел и не верил в происходящее. Меня нарисовали на картинке. Мне сказали, что я стал для человека лучшим другом. Меня без страха обняли от избытка чувств. Все эти факты не укладывались в голове и были немыслимы. Но самым удивительным, самым нереалистичным, самым странным и невообразимым было другое: то, что в этот момент творилось внутри меня. Мой ледяной внутренний мир, застывший вне времени. Мир, в котором никогда не было никаких особо сильных чувств. Мир моей безжалостной души. В нём вдруг появилось что-то. Что-то очень крохотное и тёплое, словно маленький огонёк. Он растопил льдинки вокруг себя и начал постепенно разгораться, превращаясь в настоящее пламя, которое ничуть не обжигало изнутри, а дарило лишь чудесную теплоту, теплоту, вдруг наполнившую мою бессмысленную жизнь яркими красками. И я вдруг понял, что жил вовсе не для того, чтобы получать, это глупое наслаждение от убийств. Нет. Я никчёмно существовал только ради того, чтобы однажды в мою жизнь вторгалась эта маленькая девочка, которая подарила бы мне это удивительное, ни с чем несравнимое тепло. Я совершенно не понимал, как я мог искренне радоваться чему-то ещё, если это первая в моей жизни подлинная радость. Через какое-то время сделав шаг назад, девочка перевела взгляд с моих ног на лицо. Если бы я был человеком, наверное, в тот момент я бы одарил её благодарной улыбкой, и она бы смогла разглядеть огоньки в моих глазах. Но мои чувства вдруг притупились. Я заметил, что её собственные глаза отражали грусть и даже боль. Но всё же она нашла в себе силы хоть немного ослабить эти внутренние терзания и ободряюще улыбнулась. В процессе её ежедневного монолога, она, как обычно, увлеклась и, кажется, даже забыла о том, что её мучило. Но даже несмотря на это, та боль, которую я видел в её глазах, не давала мне покоя. Я старался вслушиваться в её слова, пытался отвлечься, но мои мысли время от времени непременно возвращались к тому моменту. Что же случилось? Почему же она так загрустила? Отчего ей стало больно? Я не мог знать наверняка, но мне казалось, что я угадал причину: сам факт того, что у тебя нет в этом огромном мире абсолютно никого, кому можно довериться, кроме зловещей скульптуры, которая, к тому же, убивает людей и ни разу при тебе не показала признаки жизни, наличие души и умения говорить - это безусловно может угнетать. Когда за ней пришли, она, как обычно, помахала мне рукой и улыбнулась, но провожающий взгляд не горел обычным дружелюбием, а снова отражал в себе те же терзания. Стоило ей покинуть комнату, как я тут же метнулся вперёд, к двери, через которую она только что вышла. И я начал стучать. Я не просто скрёбся, я стучал. Стучал в надежде на то, что она услышит. Услышит и поймёт, что я не просто бездушная статуя, а в первую очередь... Её лучший друг. Ночь я провёл в страшных муках. Меня терзали мысли о её грустных глазах, исполненных боли. Я ходил взад вперёд, периодически ударяя руками о стены контейнера. Я ждал. Я ждал момента, когда она наконец придёт. И я надеялся, что завтра она уже не будет так опечалена, как была сегодня. Надеялся, что всё вернётся в прежнее русло. Мои надежды разрушились в первое же мгновения после того, как открылась дверь. Было что-то неладно. Вместе с ней в комнату вошли два сотрудника службы безопасности и, встав по обеим сторонам от двери, начали смотреть на меня в упор, как при чистке, моргая по очереди. Я не мог спросить у неё о том, что случилось, но она, будто, прочитала мои мысли и безмолвно ответила на мой вопрос. Как именно? Не произнеся ни слова, она показательно закрыла и открыла передо мной глаза... Я не мог поверить увиденному. Она... Моргнула? Осознание пришло лишь после ещё нескольких таких быстрых опусканий её век. Вслед за непониманием пришло жгучее чувство самой настоящей боли и отчаяния. Всё моё существо буквально кричало внутри о несправедливости, не желая этого принимать. Вдруг она попросила сотрудников покинуть контейнер. Я знал, что ей нужно было остаться со мной наедине, чтобы всё мне объяснить. И когда нас осталось только двое, я обратился в слух. Она заговорила очень быстро и взволнованно: - Когда они пришли в наш приют, зайдя в кабинет к нашей группе, они спросили, нет ли среди нас неизлечимо больных детей. Детей, которые в скором времени должны умереть. Таких среди нас не было, поэтому после озвучивания отрицательного ответа, они собирались уходить, но я выбежала из класса вслед за ними и, догнав их, спросила, есть ли какие-либо плюсы в той работе, которую они предлагают. То ли в шутку, то ли всерьёз они сказали мне, что у волонтера может появиться настоящий друг. - На этом моменте её глаза вдруг начали краснеть. - Это был мой единственный шанс найти настоящего друга. Я была готова на всё только ради этого. Несмотря даже на то, что у этой работы был огромный минус, я всё равно на неё согласилась. - Появившиеся на глазах слёзы отяжелели и грузными каплями покатились по щекам. Она удерживалась от того, чтобы не моргнуть. - Им нужен был неизлечимо больной ребёнок, но они взяли меня, потому что я попросила, а они уже устали от поисков такового. Моя мечта найти друга была настолько сильной, что меня совсем не пугал тот самый минус, который стоял последним пунктом в моих инструкциях... Я застыл. Я замер. Я был обездвижен. Но не только внешне. Теперь я застыл и внутри. Мне было страшно думать о чём-либо, потому что я прекрасно догадывался, что это был за минус. Слабая надежда пыталась овладеть моим разумом, но я понимал, что она абсолютно бессмысленна. - Красным цветом там было написано: "Быть убитой SCP-173". - Девочку накрыла новая волна слёз, но она старалась собраться, успокаиваясь с каждым новым мгновением. - Знай, я никогда не буду на тебя злиться. Прощай, мой лучший друг. - Она одарила меня грустной улыбкой и, выталкивая оставшиеся в глазах капельки, сомкнула веки. Всё это просто не могло быть правдой. Они не отправили бы на верную смерть совсём маленького, ни в чём неповинного ребёнка. Они, конечно, жестокие, но ведь не настолько?! Как же я ошибался... Твари... В то мгновение я возненавидел их ещё сильнее, чем прежде. И если раньше я ненавидел их за то, что мне не предоставлялись жертвы, то сейчас я бы предпочёл быть абсолютно изолированным, живя без единого шанса на случайное убийство... Ведь это намного лучше, чем обрести гарантированную жертву в её лице. Эта девочка. Я даже не знал, как её звали. Но это не помешало ей... Стать частью моей души... Я привязался к ней. Я полюбил её. Но даже если бы я понял это раньше, а не в самый последний миг, она бы всё равно никогда бы не смогла об этом узнать. И от этого моя душа обливалась кровью. Меня угнетало то, что я ничего не мог с этим сделать, и она умрёт, так и не узнав о моих чувствах. Стоп... Она умрёт?... Я... Я её убью?... Я не хочу. Я не могу. Я против. Я стоял и смотрел на её трепещущие, медленно закрывающиеся в моём счёте времени веки, осознавая, что я не в силах это остановить. Я не мог убить её. Я с ужасом смотрел на её шею, всей душой не желая и протестуя против того, чтобы её сломать. Но я прекрасно понимал, что не смогу пойти против себя. И чем меньше оставалось времени до того, как я останусь вне её поля зрения, тем больше я ужасался самому себе. Даже если бы я знал, что в её шее детонатор бомбы, которая несомненно взорвёт моё тело, я бы всё равно сделал это... Пусть даже причина была намного значительней, чем моя смерть... "Собаку может сделать злой только её образ жизни. Ну, понимаешь... Если её окружение не даёт ей право выбора своей судьбы, для неё ничего другого и не остаётся, кроме как бросаться на всех подряд". Мои жертвы всегда панически меня боялись. Боялись, что одно неосторожное движение, одно машинальное закрытие глаз на долю мгновения приведёт их к мучительной смерти. Я всегда питался этим страхом, не зная, что он представляет из себя на самом деле, в чистом виде, когда ощущаешь его на собственной шкуре. Я лишь мог догадываться. Но в тот момент я узнал, что это значит. Этот отравляющий страх, который я видел в глазах каждой из своих жертв в последние секунды их жизни, обрушился на меня сжимающей душу волной. Паника и ужас нарастали, я боялся того, что человек передо мной закроет глаза, как когда-то боялись того же самого все бывшие тут люди. Я боялся момента своего освобождения. Ещё ни разу в жизни я не был так счастлив обездвиживанию. И я впервые возненавидел свободу... Я остался вне поля зрения. Я был абсолютно свободен. И утопая в страхе и ненависти перед самим собой, я сломал её шею... Я больше никогда не скрёб стены и не сдвигался с места. Я всегда стоял в самом дальнем углу, представляя, будто я обездвижен. Я слушал её тонкий голос по два часа в сутки, правда, с каждым днём он звучал всё тише, умирая внутри меня вместе с моей догоравшей душой. Но что было больнее всего - так это чувствовать, как меня опутывает и сдавливает чёрным туман, превратившийся из невесомой прозрачной дымки в удушающий едкий газ.