Бессонница

— Чтобы я хоть еще раз пригласил тебя к себе в такую погоду… — бормочет Людвиг, когда они, с головы до ног облепленные снегом, наконец забежали в его дом, тяжело дыша. Россия ругается из-за мокрых насквозь сапогов, а Германия ругается в основном на себя — угораздило же им проводить собрания в пургу. Да что там пурга — это целый снежный шторм, настоящий ураган. На его памяти подобное явление случалось всего раз-два в сто лет. Как только всё закончилось, встал вопрос о том, как разъезжаться по гостиницам. В тот-то момент Байльшмидт-младший и сотворил самую идиотскую вещь на свете — пригласил давнего партнера по всем своим делам к себе домой, выпить чаю и переночевать. Как настоящий немец, Людвиг гостеприимен и не имеет ничего против. К тому же, разве можно отпускать этого большого ребенка в бушующую снаружи стихию? Еще забредет куда-нибудь, а его потом век надо будет отыскивать. — Кажется, я отморозил себе пальцы, — жизнерадостным тоном заявляет Брагинский, стаскивая с ног несчастные сапоги, с которых вода текла ручьем, как и с носков. Германия морщится, но тем не менее отправляет его обувь и свою сушиться у камина. — Чаю? — предлагает он несколько хмуро, без сил разваливаясь в кресле. Иван ничего не отвечает, блаженно потянувшись к огню. В волосах его тают белые хлопья, щеки красные как помидор от мороза, потрескавшиеся губы бормочат слова благодарности, когда немец все-таки сжаливается и накрывает его теплым пледом. Самому Людвигу ничуть не легче — за окнами не видно абсолютно ничего, кроме колючей темноты и сплошной стены из падающего снега. Его не спасло даже теплое зимнее пальто — холод пробирает его насквозь до сих пор, несмотря на ревущее пламя камина, такой противный и мерзкий, что хочется лезть в ванну с кипятком, обжечься, но не чувствовать его хотя бы несколько секунд. Даже конечности с трудом двигаются и Германия еле разгибается, до этого тоже наклонившись к огню в безуспешной попытке согреть одеревеневшие пальцы. То ли дело Россия — давно уже оттаял, валяется с дурацкой детской улыбкой и что-то довольно мурлычет. Яркие отсветы пляшут на его симпатичной мордашке, отражаясь в полузакрытых аметистовых глазах, которые, кажется, даже сейчас улыбаются Людвигу. В гостиной включены только две лампы, но подобная нехватка света делает это место как нельзя уютным. Немец оскальзывается в луже, которую оставили носки Брагинского, и едва не падает, смешно взмахнув руками и встав в позу, с которой обычно начинают пируэт. Скрипнув зубами и чудом удержавшись на ногах, Байльшмидт-младший плетется на кухню, молясь о том, чтобы чай у него не кончился именно сегодня. Проходя мимо Ивана он ощущает исходящее от него тепло и Германии хочется на секунду задержаться, положить ладони на наверняка горячие плечи России. Но тот определенно поймет этот жест не так, поэтому Людвиг с некоторым сожалением отказывается от своей идеи, однако с удовольствием подставляет руки под бьющую из крана на кухне воду. Он замерз на улице настолько, что чуть ли не стучал зубами. Теперь же холод немного отступает. Где-то в гостиной громко всхрапывает русский и Байльшмидт-младший вздрагивает от неожиданности. Чайник давно переполнился, а кипяток давно хлещет ему на пальцы, ставшие сразу такими чувствительными, что он вскрикивает и отдергивает их. — Помощь не нужна? — слышится голос Ивана и жалобный скрип кресла под ним. — Нет, — шипит Людвиг, лихорадочно вытирая тряпкой устроенный им самим по невнимательности потоп. Раздается хмыканье и Брагинский явно возвращается к камину, шлепая босыми ногами по идеально чистому полу. Это же сколько грязи потом придется убирать? Германия смотрит в окно, за которым творится полнейший ужас. Снег идет и идет, заметая улицы, дома, стоящие машины. За этим белоснежным занавесом не видно практически ничего, даже мелких прохожих, которым не повезло оказаться в самом эпицентре. Они снуют под окнами особняка, часто дыша и ругая погоду. Людвиг слышит вой ветра, безуспешно пытающегося ворваться в его дом. Но стены надежно сдерживают натиск ледяного жестокого воинства, не давая ему проникнуть внутрь и погасить яркий огонь. Немец почти не сомневается, что температура тоже просто кошмарная. Раз уж и он, и Россия едва не замерзли насмерть, то каково обыкновенным людям? Климат меняется… Никогда еще такого не случалось. Чудится, будто это злая ведьма или колдун из детской сказки наслали проклятье и теперь взбешенная стихия безжалостно мстит роду человеческому за все то, что он творит с природой. Как хорошо, что они в относительной безопасности. Переждать этот шторм — и всё будет в порядке. А пока что Людвигу следует, как хорошему хозяину, разумеется, позаботиться о своем госте, которого он сам же себе и навязал. Иван, больше похожий на старую тряпичную куклу, лежит в кресле, раскрыв пухлый рот и почти задремав. Германия будит его шагами. — Чай, — немногословно оповещает он Брагинского. — Хороший, дорогой. — О, чай - это, конечно, здорово… — мнется Россия с виноватой улыбкой. — Но нет ли у тебя чего погорячее? Водки, там? Коньяка хоть? Виски? — Агрессорам алкоголь не наливаем, — неудачно пытается пошутить Людвиг, однако видит, что Россия его юмора не понял. Он нахмурился и пододвинул к себе чашку. — Чай так чай, — грустно вздыхает он. Немец невольно ощущает себя виноватым, видя несчастное лицо Ивана и то, как он медленно откусывает печенье, с надеждой смотря в окно. Будто ожидает, что в ту же секунду шторм утихнет и он спокойно уйдет к себе, где сможет напиться вдоволь. К сожалению (или к счастью), погода успокаиваться не желала. — А ты… — в один голос хотят начать непринужденный разговор они. — Ты первый, — выпаливает Иван, прихлебывая из чашки. — Да ничего, — врет Людвиг, мгновенно выдавая себя затрясшейся рукой и алеющими щеками. — Обманывать нехорошо, — замечает Брагинский с милой улыбкой до ушей. — Сам-то, — буркает Германия, привычным жестом касаясь ладонью лица и закрывая голубые глаза. — Я хотел сказать, что… Ты точно хочешь остаться ночевать у меня? — Э-э… — Россия смущен так, будто они впервые затронули эту тему. — У нас был такой уговор? — Нет, нет, — от волнения немец даже вскакивает с дивана, боясь что повел себя некорректно, — раз тебе не хочется, конечно… — Германия, — детское Ивана снова озаряется улыбкой. — Только если тебе удобно. — Да я просто… — Не волнуйся так. Я часто ночевал у других стран. Эта фраза России заставляет Людвига слегка нахмуриться, поскольку крошечный укол ревности неожиданно настигает его и он морщится так, словно только что проглотил лимон. Значит, для Брагинского это — обычные вещи? Ночевать у всех подряд? Спать… на одной кровати? То-то Байльшмидт-младший замечал голодные взгляды Альфреда Джонса на Ивана… Что-то здесь нечисто. — Что ж, как хочешь, — говорит Германия, вздыхая. Русский блаженствует, грея руки о чашку и попивая напиток, стараясь не обжечь язык. — Надеюсь, тебе сегодня будет удобно у меня. Людвиг садится рядом, совсем не горя желанием и дальше продолжать беседу. Брагинский периодически толкает его локтем, прося налить еще и немец не жалеет заварки. Ему, правда, кажется, что он пытается споить Ивана, прямо как в фильмах со взрослым содержанием, коих у него на полке рядом с телевизором достаточно много. Германия ловко прикрывает их покрывалом, поскольку даже названия на коробках от дисков, как правило, имели вульгарный, пошлый характер. А смущать Россию до крайней степени — это уже опасно. Впрочем, Людвиг уверен, что сам русский тоже не Божий одуванчик. Кто знает, что стукнет ему в голову… Они сидят так достаточно долгое время, аж до полуночи. Снежный шторм разходится еще больше, а вой ветра становится таким громким и жутким, что и сам немец немного нервничает. К тому моменту чайник снова пустеет, а довольно облизывающийся Иван предлагает пойти спать. Германия уже приготовил для него комнату, благо места хватает с лихвой. Самому же Байльшмидту-младшему немного неуютно. Его старший брат сейчас не здесь, он привык к тому, что находится совершенно один, а тут за стеной будет спать не Австрия, не даже Венгрия. Там будет Брагинский. Брагинский с его лучезарной улыбкой, такой, которая на самом деле несет свет, только свет этот видит лишь Людвиг. Остальным же в ней чудится затаенная угроза. Да, порой так бывает. Но всеобщая боязнь и попытки сторониться — немцу немного жаль своего северного… А собственно кто он ему? Наверное, друг… Если бы у них были более простые отношения, Германия бы так не мучился. Однако и ему довольно трудно решить — кто же для него Иван? В ванную решают сходить по очереди. Правда, порядок так никто и не узнал. Точнее, Людвиг просто-напросто опоздывает к двери в последний момент. Он обреченно вздыхает —, а ведь так хотелось принять душ первым. Он устал за день и ему хочется смыть все проблемы с себя. Минуты текут медленно, мучительно медленно. Уже на третьей, устав ждать, Германия решает заглянуть и поторопить Брагинского, который устроил там настоящую баню. Клубы пара, невыносимо душно и жарко, так, что немец почти на автомате стягивает с себя домашнюю футболку, оставшись в штанах. И тут же жалеет, что вошел. Шторы в ванной полупрозрачные. И от увиденного не спасает даже горячий «туман». Иван. Абсолютно голый. Ну естественно, как же еще можно мыться… Челюсть Людвига медленно ползет вниз. Россия его, очевидно, не замечает, с удовольствием натирая свое сильное тело мочалкой, и как раз начиная мыть голову. Байльшмидт-младший не шевелится, наблюдая за манипуляциями русского. Его мокрые льняные волосы растрепаны, крепкие плечи в мелких капельках воды. Брагинский блаженно вздыхает и этот звук отзывается в низу живота Германии. Он стоит на месте и смотрит, жадно следит за каждым действием русского и, очнувшись в последний момент, краснеет от стыда. Он тихо выходит из ванной и прислоняется к стене, тихо застонав. Это тело, эти лиловые глаза, эти губы, которые, конечно, уже кто-то целовал… Стоп! Что это с ним? Не время ночных фантазий. Брагинский уступает ему ванную и Людвиг быстро принимает холодный душ, стуча зубами. Зато хотя бы его тело, среагировавшее на пикантное зрелище, успокоится. Он наскоро вытирается полотенцем и выходит в коридор. Ему на мгновение кажется, что дверь в комнату Ивана хлопнула, стоило ему сделать шаг наружу. Дрожа, Германия залетает в комнату так, будто спешит к последнему вагону уходящего поезда. Он падает на кровать, не раздеваясь, и устремляет бессильный взор в потолок. Он чувствует, как всё внутри сжимается от непонятного страха, и вцепляется зубами в подушку. Часы показывают два часа ночи, а Людвиг по-прежнему не в силах сомкнуть глаз. Он лежит, уставившись вверх, не понимая почему это происходит именно с ним. Возбуждение не проходит и от отчаяния Байльшмидт-младший тихонько всхлипывает, до боли сжав кулаки. И тут громко скрипит дверь, открываясь… — Иван? — Германия приподнимается на локтях и его одеяло опасно съезжает вниз. — Почему ты не у себя? — Не спится, — бормочет тот. Он одет, и слава Богу, иначе Людвиг бы совсем сошел с ума. — Можно я… побуду с тобой немного? — Д-да, — немец наблюдает, как Брагинский осторожно присаживается на краешек постели, сглотнув. Байльшмидт-младший же остается лежать, готовый кусать локти от безысходности. Кожа Ивана наверняка бархатистая и даже еще немного влажная. Так хочется к ней прикоснуться… С губ Людвига против воли срывается сдавленный стон. — Германия, — неожиданно тихо зовет его Россия, повернувшись к нему, — мне холодно… Немец снова мысленно отмечает, что явно не живет, а играет роль в каком-то фильме. — Ложись… рядом, — произносит он, хлопая по одеялу. Брагинский послушно укладывается, едва слышно мурлыкая, и на некоторое время затихает. А Байльшмидту-младшему плохо настолько, что он не знает, куда себя девать. Он задыхается, опаляя горячим дыханием шею русского. — Ты — хороший, — шепчет Иван, закрыв глаза. — Не могу уснуть… — Считай овец, — посоветовал Людвиг, стараясь говорить как обычно. — А это правда поможет? — Россия зыркает на него наивными фиалковыми глазами. - О, холодно… И он сильнее прижимается к нему, особенно сильно двинув бедрами. Германия мучается от того, что возбуждение вновь накатывает на него, а кровь приливает именно туда, куда нужно в подобных ситуациях. — Иван… — стонет он уже неприкрыто, одурманенный свежестью и теплом тела Брагинского. - О, к черту всё… И он накрывает его губы своими, резко вжимая в матрац. Россия смотрит на него широко раскрытыми глазами и упирается руками в его грудь, пытаясь слабо оттолкнуть, но Людвиг видит его притворство и его натиск становится еще сильнее. Вместе с тем он старается быть нежнее, чтобы не напугать Россию, и ласково целует его, причмокивая и кусая за верхнюю губу. Иван под ним сопротивляется, однако с каждой секундой этого сопротивления становится всё меньше. Что ж, плохой из тебя актер… В конце-концов, Россия сам жмется к нему, не прерывая сладкого поцелуя. Он зачем-то тянется к его штанам. — Иван… — Людвиг глядит на него сверху-вниз, вцепившись пальцами в одеяло. — Ты не… — Я хочу этого, Германия, — бормочет Брагинский. — Хочу сделать тебе приятно… — Не… надо… Иван смело высвобождает из штанов и белья внушительный возбужденный орган Байльшмидта. Русский поудобнее устраивается между его ног и легко, дразняще, касается языком головки. — Россия… — Людвиг откидывается на подушки. — Я подсматривал за тобой… В ванной… — Я знаю, — смеется Брагинский, продолжая тщательно вылизывать головку, как леденец. Он почти неощутимо дует на неё, поигрывая с уретрой, медленно двигая пальцами по члену и чувствуя, как он пульсирует и увеличивается в руке. — Вуайерист… — Прости меня, о-ох… — бормочет немец, начиная потихоньку толкаться бедрами. Он понимает, что надолго его не хватит — всё тело напрягается, становится тяжелым, Людвиг отчаянно пытается вдохнуть больше воздуха, но горячая пытка не дает ему покоя и он почти грубо хватается за волосы Брагинского, закусив губу. — Я давно возбужден… — Мы это исправим, — с хитрой улыбкой обещает Иван, полностью беря горячую плоть в рот. Германия мечется по кровати, комкая простыни и не сдерживая громких рычащих стонов. Он видит, что и самому России мешает каменный стояк. Обжигающий рот дарит такое наслаждение, что Людвигу больно. Он, вспотевший, с часто вздымающейся грудью, уже чуть не кричащий, чуть не умоляющий о том, чтобы Брагинский сжалился. Он мечтает поскорее кончить и довести до разрядки Ивана. Тот исступленно вылизывает ствол, посасывает и водит рукой по своему органу, тихо постанывая. Вибрация от этих звуков заставляет немца еще быстрее и сильнее толкаться навстречу русскому. — Иван… Иван, я люблю… тебя… В последний момент Байльшмидт-младший сжимается и изливается Ивану в рот. Тот проглатывает всё до капли и мозолистая ладонь Германии накрывает его член. Людвиг нежно целует его в губы, надрачивая любовнику и имитируя толчки. — А-ах… Людвиг… — Россия впивается в его губы и бурно кончает, шепча имя немца. Они лежат в постели, прижавшись друг к другу. Иван приподнимается на локтях и хрипловато шепчет: — Извини, я испачкал тебя. — Всё в порядке, — отвечает Германия, обнимая его. — Это было спонтанно… — Мне плевать, я едва не извелся у себя, — засмеялся Брагинский, забираясь на немца и греясь на нем, как кот. — Если бы ты знал, как я хотел тебя, — Людвиг утыкается носом в его мокрую шею и вздыхает. — Я засыпаю, — бормочет Россия, мерно дыша. — Я вместе с тобой, — чуть улыбается Байльшмидт-младший и сжимает его руку в своей. И не нужно теперь считать никаких овец.