The Southern Gospel

Воздух в Миссисипи густой, душный и вязкий, будто гниющее болото — а они здесь на каждом шагу, вдоль пыльной дороги, ведущей в никуда. Кондиционер в старой машине не работает, а если открыть нараспашку окна, в салоне тут же окажется туча мерзкой мошкары — между плохим и очень плохим вариантом выбирать не приходится. Дорога петляет, огибает старые заброшенные дома — как будто сюда прогресс так и не добрался. Судя по надписи на замызганном грязью дорожном знаке, до города всего сорок километров. Сорок мучительных километров. Себастьян принимает свою долю со смирением, как и положено священнику, и вжимает педаль газа в пол, потому что солнце близится к зениту, и оставаться на солнцепеке в душной закрытой машине — разновидность самоубийства. Святая церковь таких вещей не одобряет. Она вообще много чего не одобряет. Город будто сошел со страниц учебника истории Америки, застрял в самом начале двадцатого века и так и не вспомнил, что прошло уже почти столетие. Себастьян повидал таких бессчетное количество — больше, конечно, на юге, где даже люди не всегда смотрят на календарь. Здесь нет многоквартирных домов и тем более высоток, здесь вряд ли найдется что-то, имеющее хоть маломальскую историческую ценность, если, конечно, не считать памятником вот эту ржавую бензоколонку, которой лет явно раза в два больше, чем самому Себастьяну, или бар с неоновой вывеской в виде грудастой девицы с развевающейся по ветру юбкой. И люди здесь почти наверняка одинаковые — Себастьяну не нужно выходить из машины и заговаривать вон с той парочкой, торчащей у входа в круглосуточный магазин, чтобы понять, что ему могут сказать. В таких мелких провинциальных городах люди всегда как под копирку — остальные не выдерживают и сбегают. Себастьян тоже сбежал — и где он теперь? Под крылышком у Бога. Слева вдалеке маячит верхушка креста — Себастьян созванивался с местным пастором, но так и не услышал ничего вразумительного. «Вы нам очень нужны, все действительно серьезно», — бубнили ему в трубку минут тридцать, не меньше. Этих «серьезно» у Себастьяна раза четыре в месяц. Солнце печет так, будто решило продемонстрировать людям, что ждет их в Аду. В городе всего одна главная улица — самая широкая, как сказали ему по телефону, вы здесь точно не потеряетесь. До самого конца и поворот направо. Машину трясет на проселочной дороге, начинающейся тут же за поворотом, и Себастьян думает только о том, как бы не убить подвеску, правильно ли едет вообще — уже не так важно. Прямо и прямо по бесконечным ямам и кочкам — крестик на зеркале заднего вида лихорадочно болтается и стучит о лобовое стекло. Клац-клац. За следующим поворотом направо припаркован красный пикап, и Себастьян едва не въезжает в него, бьет по тормозам и громко ругается. В ответ на это всевидящий Бог, видимо, посылает ему еще одно испытание в виде заглохшей намертво машины, и все, что остается — бросить ее прямо за пикапом и продолжить путь пешком. Из-за густых зарослей кипарисов виднеется дом, и Себастьян ухмыляется, потому что это, кажется, уже пятая копия плантации “Аллея Дубов” на его памяти. Уменьшенная, бедная, разваливающаяся, но все же напоминающая оригинал. Себастьян не любит дома плантаторов с их претензией на классические фасады с колоннами — внутри почти наверняка пыльно и пахнет сыростью, деревянные доски скрипят и пружинят под ногами, а с потолка свешивается паутина. Себастьяну церковью завещано любить каждое создание Господа и жить в скромности — но за тенью кипарисов Богу не разглядеть его недовольного лица. Всевидящий Бог любит закрывать глаза на многие вещи, так что можно не беспокоиться на этот счет. Чем ближе к дому, тем больше Себастьян убеждается в верности своих догадок — фасад покрашен недавно, но краска уже слезает, как и на любом другом доме в этой сырости. Где-то под трещинами и сколами Себастьян замечает обгорелую черноту, и на секунду посреди жаркого дня его прошибает холодный пот. Глупый и иррациональный страх. Себастьян крестится, прежде чем подняться на крыльцо и постучать в дверь — не позвонить, потому что кнопки звонка не находит. По спине течет пот, черная рубашка липнет к коже, и Себастьян всерьез задумывается о том, чтобы переехать куда-нибудь севернее. В доме раздаются приглушенные голоса, и в стеклянных матовых вставках на деревянной двери Себастьян видит расплывчатые силуэты. Один, два, может и больше — сказать трудно, но в следующий момент дверь открывается. На пороге стоит всего один человек — пожилой мужчина с раскосыми глазами, давно не удивительно, Себастьян не страдает предрассудками. — Вы, должно быть, отец Михаэлис, — сухое рукопожатие, благослови Господь сдержанных людей. — Меня зовут Танака, это я… — Писали мне письмо и звонили вчера по телефону, конечно, — улыбается Себастьян. — Прошу вас, — Танака делает приглашающий жест, и Себастьян наконец-то может скрыться от палящего солнца в прохладном помещении. Здесь действительно пахнет сыростью и пылью, а доски скрипят под ногами — ничего странного, одно и то же из дома в дом, из города в город, но, несмотря на неприятный запах старого, нежилого помещения, внутри оказывается довольно уютно. Деревянные полы начищены до блеска, а на светло-бежевых стенах ни пятнышка — только распятия из темного лакированного дерева висят в каждой комнате. Танака провожает Себастьяна в гостиную, в которой из мебели только диван, пара кресел, журнальный столик и книжный шкаф во всю стену — среди разноцветных томиков Себастьян натыкается взглядом на Библию, а через две полки — собрание сочинений Ницше. Там, внизу — классика английского детектива, на самой верхней — Декарт и Монтескье. Слева припрятаны энциклопедии и большие детские книги про животных. Последнее, что он успевает заметить, прежде чем одернуть себя — так откровенно разглядывать чужую библиотеку совсем уж неприлично — это сборник комиксов DC в твердой обложке. В мягких подушках дивана Себастьян почти утопает. — Итак, когда я смогу увидеться с… — имя, что же там было за имя. — Сиэль сейчас спустится, — отвечает ему Танака, устраиваясь в кресле напротив. Точно, Сиэль. — Думаю, тогда вы можете подробнее рассказать, почему именно решили прибегнуть к моим услугам, — Себастьян складывает руки на коленях и вежливо улыбается. Из него вышел бы неплохой менеджер по продажам, хотя он и сейчас не так уж и далеко ушел. Себастьян помнит, что написано в письме — они такие же одинаковые, как и южные захолустные городки. Странное поведение, не желают посещать церковь, ходят по ночам, а потом не помнят ничего, говорят во сне на странном языке, который никто не понимает, становятся агрессивными и жестокими — симптомы, которые перечисляют родители в письмах, о которых кричат как о метке дьявола, словно писаны друг с друга. Религиозные семьи бьют в набат при первых признаках агрессии со стороны своих детей и зовут их одержимыми — а Себастьян зовет таких родителей идиотами. Про себя, разумеется, потому что эти люди платят ему деньги, чтобы он изгонял дьявола из их отпрысков, которым просто нужен хороший психолог и воспитание — желательно, меньше основанное на религии и чуть больше — на здравом смысле. — На самом деле, написать вам было идеей тети Сиэля, — начинает Танака. — Мадам Дюлесс скончалась, мир ее праху, а я всего лишь исполняю ее последнее желание. Я не верующий человек, святой отец, уж простите мне мою откровенность, но вещи, которые я видел, не подвластны моему пониманию. — Какие вещи? — Себастьян хмурит брови и сцепляет пальцы в замок, подаваясь чуть вперед. Он уже знает, что услышит, но нравиться людям и вызывать их на откровенность — вот его задача, даже более важная, чем знание Библии и богоугодное поведение. — Пожалуй, нужно начать издалека, — вздыхает Танака и достает из кармана элегантного пиджака очки в тонкой оправе. Танака говорит коротко и по делу, и всего за пару минут Себастьян узнает, что тот Сиэлю не родственник, а опекун — близкий друг его родителей, погибших несколько лет назад в пожаре. После того рокового дня мальчик долгое время прожил со своей тетушкой Ангелиной в Луизиане, и именно она первой подняла вопрос о том, что с ее племянником творится неладное. Вопреки своим ожиданиям, Себастьян все же слышит — впервые за долгое время работы, — что Сиэля водили к психологу, но приемы не дали абсолютно ничего. — Все стало действительно серьезно год назад, — понижает голос Танака, но его тут же перебивают. — Обсуждать меня в моем же присутствии — это слегка неприлично, вам не кажется? — голос идет от двери, и Себастьян медленно поворачивается. В Сиэле роста как в тринадцатилетке, а веса, кажется, и того меньше, будто вот-вот снесет сквозняком. Он стоит в пол-оборота, опершись правым плечом на дверной косяк, и кажется смертельно усталым. У него темные волосы, прикрывающие уши, и неаккуратно подстриженная челка, прячущая, по-видимому, половину лица. Слишком неряшливая прическа для послушного христианского мальчика, но недостаточно вызывающая, чтобы хоть сколько-нибудь приблизиться к длиннющим волосам типичной бунтующей молодежи. На черной футболке с коротким рукавом никаких надписей, на темно-синих шортах чуть выше колен — тоже. Сиэль Фантомхайв (так ведь его полное имя, верно?) потрясающе, до смешного обычен, чтобы быть одержимым дьяволом. — Здравствуй, Сиэль, — здоровается Себастьян, растягивая губы в фальшивой улыбке. Ему ни разу не «приятно познакомиться», но какая разница, о чем думает он — главное, чтобы клиент был доволен. — Добрый день, святой отец, — ухмыляется Сиэль, все еще не отрываясь от дверного косяка и искоса поглядывая в сторону дивана. — Вы по мою душу? — Сиэль, прошу тебя, — одергивает его Танака, и тот послушно замолкает, поворачиваясь, наконец, к Себастьяну лицом. Он ждет чего угодно, но никак не медицинской повязки, идущей через правый глаз — аккуратной белой повязки, под которой, как ему что-то подсказывает, абсолютно пустая глазница. — Вы не могли бы не разглядывать меня так пристально? — просит Сиэль, и Себастьян тут же отводит взгляд. — Прошу прощения, — коротко извиняется он. — Пожалуйста, садись с нами, Сиэль, мы как раз говорили о том, чем я могу тебе помочь. Меня зовут отец Михаэлис, я из… — Из Нового Орлеана, я знаю, — кивает Сиэль. — Тетя очень любила смотреть записи ваших проповедей по телевизору. Себастьян носит римский воротник и распятие на шее, но в Бога не верит — не так, как верил когда-то давно, когда был еще совсем мальчишкой. Зато он верит в силу убеждения и в успех, который обеспечен каждому, кто достаточно умен, чтобы пробиться в жизни. Он начинал помощником пастора в одной из церквей на отшибе Нового Орлеана — уже тогда познав горечь разочарования в религии — а через несколько лет снискал любовь прихожан, а вместе с ней и славу. Себастьян умеет проповедовать и нести слово Божье, даже если сам не верит ни в одно из них. Но любовь к Богу, пусть и напускная, приносит ему деньги и известность. Проповеди Себастьяна снимают на камеру и транслируют по телевизору; в его собственной, год назад открытой церкви, построенной на его собственные деньги, по воскресеньям всегда собирается толпа. Весь мир помешался на религии — после долгих лет войн и разрухи люди ищут утешения в книгах, которые говорят, что существо, правящее миром — это Любовь. Забывая, конечно, о бесконечных «но». Себастьян умеет обходить острые углы и давать людям то, что им нужно — а они взамен готовы ему хоть душу на хранение доверить. Больше ничего и не надо — разве что стабильные пожертвования в церковь. — Я рад, что мои проповеди приходились ей по душе, — у Себастьяна в арсенале есть и печальная улыбка, светлая скорбь, эксклюзивно и лишь для особенных клиентов. Он крестится и опускает глаза — ему действительно неловко затрагивать тему смерти. Себастьян любит Ветхий Завет — а он завещал не осквернять себя прикосновением к мертвецам. На всякий случай Себастьян обходит даже эту тему. — Присаживайся с нами, Сиэль, расскажи, что тебя тревожит. Сиэль неловко мнется на пороге и обнимает плечи руками, но все же, решившись, садится во второе кресло, стоящее напротив дивана. Спина у него прямая, будто он из рода аристократов, давно оставшихся только на страницах книжек. Руки Сиэль складывает на коленях — добропорядочный христианский мальчик, никаких приступов одержимости дьяволом и даже малейших на то намеков. Распятие над его головой, темное, тускло поблескивающее в скудном освещении гостиной, и не думает падать или загораться. Кажется, все будет намного проще, чем Себастьян думал. — Я получил письмо о твоей проблеме, но, — не вдумывался в нее, извини, — хотел бы узнать обо всем еще и от тебя. Расскажешь? Себастьян улыбается сладко, от такой улыбки прихожане тают и на исповеди выкладывают ему все секреты без утайки. Его любят и молодые, и старые, перед ним невозможно устоять — Себастьяну стоило идти в актеры или в политики. Хотя, в конечном итоге профессия священника ничем не отличается — разве что разнообразия в костюмах чуть меньше. — Ну, — мнется Сиэль и отводит взгляд, — со мной происходят странные вещи. У Себастьяна от улыбки, кажется, сейчас челюсть сведет — все же притворяться, что ты искренне заинтересован и удивлен, — тот еще труд. — Какие именно вещи? Себастьян терпелив, потому что терпение города берет. А еще приносит немалый доход. Сиэль поворачивается к Танаке, будто ищет поддержки — но скорее просто не хочет рассказывать все, как есть. — Странные, — с нажимом повторяет он. — Я делаю то, чего потом не помню — и это не всякая безобидная ерунда вроде прогулок во сне. Это действительно странно. Какое глупое слово, они все его так любят: странно. Себастьян хмурит брови и подается чуть вперед. — Что-нибудь еще? Конечно найдется что-нибудь еще, всегда находится. — Я больше не хожу в церковь, — признается Сиэль — слишком просто для послушного христианского мальчика. — В последний раз меня выгнали оттуда со скандалом. Раньше я пел в хоре, а потом меня едва ли не с вилами гнали со службы. Я правда не знаю, что случилось и в чем я виноват. Но это как-то не по-христиански, не находите? Себастьян вспоминает маячившую вдалеке церковь и взволнованный звонок по телефону с причитаниями и хрипами — звонил явно престарелый астматик — и мысленно делает пометку разобраться со всем этим. Почему-то ему кажется, что на самом деле вся проблема в какой-то мелочи — кто-то сказал что-то не то, другой не так понял, старый и, возможно, тугой на ухо пастор подумал вообще черт знает что. Сплошь и рядом. Как же им повезло, что теперь у них есть Себастьян. — Ты больше совсем не ходишь в церковь? — спрашивает он. — В нашем городе нет других, а до соседнего долго ехать на машине. Прав у меня нет, так что остается молиться дома, — пожимает плечами Сиэль. — Если честно, не вижу в этом большой проблемы, но… — Но? — подбадривает его Себастьян и на секунду видит во взгляде Сиэля раздражение. — Я бы хотел, чтобы эти странные вещи прекратились, святой отец, — просит Сиэль и смотрит прямо в глаза единственным здоровым глазом. Себастьян не может оторваться от белой медицинской повязки, но все же краем глаза замечает темно-синий, глубокий цвет глаз Сиэля. — Вы ведь поможете мне? Себастьян не волшебник — всего лишь священник, у которого в запасе чуть больше веры в психологию и биологию, чем в Бога. Он повидал таких случаев десятки — если не сотни, и точно знает, что каждая странная вещь удивительным образом находит свое объяснение, и в итоге все встает на круги своя. Учитель по истории религии как-то сказал Себастьяну, что тот похож на дьявола. Возможно, он был прав. Себастьян хороший богослов, если не брать в расчет веру, и дьявольски хороший психолог. Последнее спасает его чуть чаще, чем молитва. — Я очень постараюсь, но сначала мне нужно чуть больше узнать о том, с чем я имею дело, — терпеливо объясняет он, стараясь смотреть то на Сиэля, то на Танаку. Больше на Сиэля, потому что не может прочитать выражение его лица — Себастьян умеет читать лица, как открытые книги, но конкретно это ему пока не поддается. Пока. — Нельзя говорить об одержимости, пока я лично не буду в ней убежден. Думаю, вы со мной согласны. Это не фильм, в котором все происходит быстро. Сиэль поджимает губы и отворачивается, и Себастьян едва может удержаться от улыбки, в этот раз настоящей — они все ждут, что он сейчас ворвется в дом с распятием наперевес и начнет с ходу читать молитву, разбрызгивая повсюду святую воду. Кинематограф привил людям завышенные ожидания. — Для начала я бы хотел наведаться в вашу церковь, Сиэль. Не составишь мне компанию? Он смеется обреченно, как приговоренный к казни висельник, и скрещивает руки на груди. — Меня туда не пустят. И камнями закидают, если под рукой будут. Все интереснее и интереснее. — И все же стоит попытаться. Это каждый раз похоже на детективную историю, где по сути нет никакой интриги, а есть только люди и их проблемы. Дьяволу не нужно вселяться в тела невинных жертв, потому что и без его помощи они неплохо справляются. Танака отказывается ехать с ними, сославшись на слабое здоровье, и даже не провожает их до двери — изображает старомодный полупоклон и садится обратно в кресло, слабо морщась. До машины они с Себастьяном идут молча. Мотор заводится раза с третьего, и Себастьян, развернувшись на узкой дороге, едет обратно в сторону главной улицы. — Значит, живешь с Танакой, да? — Себастьян начинает светскую беседу. — Ага, — отзывается Сиэль, пытаясь пристегнуть ремень безопасности. — До совершеннолетия не могу от него никуда деться, он мой опекун. Себастьяну лучше бы заткнуться — любому человеку лучше бы, — но он ведь твердо решил докопаться до правды. У любой проблемы ноги в девяноста процентах случаев растут из семейных отношений, и Себастьян думает, что вряд ли Сиэль станет таким уж исключением. — Больше родственников у тебя не осталось? Машину резко подбрасывает вверх на очередном ухабе почти на выезде к главной дороге, и Себастьян тормозит, выглядывая из открытого окна. Колесо вроде в порядке. Показалось. — Тетя упала из окна, родители сгорели в пожаре. Помогите пожалуйста, а? — он показывает на ремень безопасности, который никак не желает пристегиваться, и Себастьян пару секунд вникает в сказанное, и только потом выполняет просьбу. У Сиэля в голосе — никаких эмоций. Себастьяну становится немного жутко. Церковь, к которой они подъезжают, старая и разваливающаяся, белая обшивка местами оторвана и выставляет напоказ бетонные стены. Крыльцо разваливается и крошится под ногами. Захолустье. Себастьян почти брезгует браться за ручку двери руками, но Сиэль смотрит, и поэтому нужно держать лицо. Он ведь приветливый и благочестивый, спаситель невинных душ и в какой-то паре шагов от титула святого. Жидкость для дезинфекции все равно лежит в бардачке машины. В помещении церкви просторно и пусто — тесные ряды лавок из темного дерева и алтарь в конце узкого прохода. Крохотный витраж-роза, давно не мытый и потускневший от времени. Этому месту не помешала бы хорошая уборка, но Себастьян почему-то не сомневается, что никто из прихожан не заметит разницы. Из-за двери в левом дальнем углу, обветшалой и потрескавшейся от времени, доносятся приглушенные голоса. — Ну же, идем, — Себастьян оборачивается к Сиэлю, который все еще стоит за порогом и неловко топчется на месте, не решаясь войти. — Они тебя не обидят, я с тобой. — Я вообще-то за вас и боюсь, — усмехается под нос Сиэль и заходит внутрь, прикрывая за собой скрипучие старые двери. — Я-то бегаю быстро. А вы, преподобный? Себастьян замечает, что Сиэль вытирает пальцы, которыми касался дверных ручек, об шорты. Прекрасно. За дверью, которая оказывается незапертой, темнота коридора и слабый свет из-под еще одной закрытой двери впереди. — Там обычно готовится к службе церковный хор, — подсказывает Сиэль. — Очаровательное местечко, на стене висит картина Страшного Суда. Страшным Судом Себастьяна не напугать, поэтому он быстро пересекает коридор и вежливо стучится в дверь. Голоса на мгновение обрываются и будто выжидают, пока он уйдет. Себастьян стучит еще раз — Войдите, — снова старческий, скрипучий голос — недовольный и ворчливый. Себастьян толкает дверь от себя, и та легко открывается, впуская его в небольшое помещение. Пастора Себастьян замечает сразу — полный седой старик с проплешиной на макушке сидит прямо напротив входа, сложив руки на животе и расправляя клетчатый плед на коленях, и смотрит прямо на него — тяжелый, неприятный взгляд. Себастьяну отчаянно хочется залезть в душ и помыться. В этой церкви все кажется грязным. — Чем могу быть полезен? — спрашивает он, даже не потрудившись встать и протянуть руку для приветствия. Себастьян навешивает на лицо самую сладкую из своих фальшивых улыбок. — Добрый день, преподобный… — Транси. Отвратительный голос. Старик будто прямо сейчас отдаст Богу душу. — Разумеется. Меня зовут Себастьян Михаэлис, мы недавно разговаривали с вами по телефону… — Так это вы! — старик растягивает тонкие губы в улыбке, но подняться не спешит. — Вы выглядите иначе, чем по телевизору. Не узнал вас. У Себастьяна скулы сводит от постоянной улыбки и гемоглобин повышается от наигранной сладости. — Да, да, — он кивает, как китайский болванчик. Бог учил не лгать, но Себастьян слишком часто ведет себя как последний грешник, чтобы стесняться своего совсем слегка неправильного поведения. — Вы рассказывали мне о Сиэле Фантомхайве, помните? Старик Транси меняется в лице так быстро, что Себастьян на мгновение пугается — и без того не самое красивое лицо вмиг искажается уродливой гримасой отвращения. — Этот маленький дьявол… — почти рычит он, медленно краснея. — Это отродье Сатаны, этот… Ты! Он тычет пальцем куда-то ему за спину, и Себастьян оборачивается — Сиэль стоит, прислонившись к косяку и обняв плечи руками. — Здравствуйте, — вежливо отвечает Сиэль и кивает головой. — Вы продолжайте, не отвлекайтесь на меня, у вас хорошо получается. — А он что здесь делает? И тут Себастьян замечает присутствие второго человека в комнате. Он сидит по левую сторону от двери, забившись в угол на потрепанном диване — поэтому, наверное, Себастьян не обратил на него внимания. У него светлые волосы чуть выше плеч и большие голубые глаза, губы, искривленные в усмешке, и стройное тело под обтягивающей тканью красной футболки и красных шорт. Слишком вызывающий цвет для церкви, но ему идет. Себастьяну кажется, что этот паренек похож на ангела. — Прочь из дома Божьего, отвратительная гнусь! — верещит, задыхаясь, Транси и вскакивает на ноги, придерживая плед руками. — Ты не имеешь права появляться в этих стенах! Он брызжет слюной и тычет скрюченным пальцем в сторону Сиэля — а тот смотрит только на паренька, сидящего в углу дивана. — И после всего этого грешник я, да, Алоис? — усмехается он, и Алоис рассерженно захлопывает книгу, лежащую у него на коленях — и почему-то повернутую вверх тормашками. — Замолчи, — нараспев тянет Алоис и растягивает губы в фальшивой улыбке. Себастьян может поклясться, что она фальшивая — уж в этом он профи. — Как ты вообще сюда зашел и почему до сих пор не загорелся под священными сводами? — Немедленно убирайся прочь! — уже не кричит, а хрипит на выдохе старик Транси. — Постойте, — Себастьян машет руками как сумасшедший, потому что в этой какофонии не может понять решительным образом ничего. — Почему мы должны уходить? Я хотел бы разобраться во всем. Мы ведь можем спокойно… — Нет! — старик Транси выкрикивает отрывисто и заходится в кашле. — Он не имеет права и близко подходить к этой церкви! — Ну зачем? — Себастьян слышит тихий голос Сиэля и оборачивается. Сиэль стоит на коленях у дивана и, положив голову на подлокотник, смотрит прямо на Алоиса. Между ними пространство в несколько подушек, но почему-то создается такое ощущение, что они сидят очень и очень близко. На секунду у Себастьяна возникает дурацкая мысль, что им даже не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Алоис не отвечает ничего — только поджимает губы, хмурит брови и, кажется, вот-вот расплачется. — Сиэль, — осторожно зовет Себастьян, краем глаза поглядывая на старика Транси, задыхающегося от гнева. — Возможно, нам следует… — Убирайся отсюда, — наконец цедит сквозь зубы Алоис. — Убирайся и никогда не смей приходить в эту церковь, ты, грязный, отвратительный, порочный… Он, наверное, с трудом сдерживает слезы. Себастьян чувствует себя более чем неуютно. — Алоис! — сипит старик Транси. — Иди сюда! — Уж лучше бы в тебя вселился какой-нибудь демон, — как-то грустно усмехается Сиэль и встает с колен. — Может, хоть тогда что-нибудь изменилось бы. — Иди сюда! — визжит старик. Себастьяну хочется его чем-нибудь ударить. — Да, отец, — Алоис встает с дивана и становится за его спиной, опустив глаза. — Убирайтесь отсюда оба, — хрипит уже старик Транси в перерыве между попытками отдышаться. — Убирайтесь и никогда не возвращайтесь. — Идемте, — Сиэль тянет Себастьяна за рукав, и тот понимает примерно ничего из происходящего, но в том, что тут замешана какая-то серьезная драма, почти не сомневается. А еще в том, что их и правда вполне могут закидать камнями. Они выходят из церкви спокойным шагом, хотя Себастьяну хочется бежать — куда-нибудь подальше от этого омерзительного места, которое даже он никогда бы не назвал домом Божьим. — Объяснишь, в чем дело? — спрашивает он у Сиэля, когда они садятся в машину. — Как-нибудь потом, хорошо? — улыбается Сиэль, глядя на то, как Себастьян помогает ему снова справиться с ремнем безопасности. — Хорошо, — с трудом соглашается Себастьян. Он священник, а не полицейский — и иногда очень жалеет об этом. В этих маленьких провинциальных городках всегда так много драмы — похлеще любого романа, и секреты пострашнее тех, что рассказывают в книгах. Себастьяну очень хочется узнать, что же происходит, но что он может? Отчего-то ему кажется, что Сиэль все равно солжет, если будет рассказывать о произошедшем. — Этот молодой человек... — начинает разговор Себастьян, заводя мотор и выезжая на главную дорогу. — Алоис. Он сын пастора, — отвечает Сиэль. — Поет в хоре. У него красивый голос, приходите в церковь в воскресенье, вам понравится. Больше про Алоиса он ничего не говорит — всю дорогу смотрит в окно и рисует какие-то каракули на запотевающем от дыхания стекле. Себастьян не спрашивает. Он привозит Сиэля обратно домой и хочет переговорить с Танакой насчет случая в церкви, но Сиэль постоянно крутится рядом — в основном, конечно, просто сидит и читает какую-то книгу, Себастьян не может разглядеть название. Когда Танака пытается расспросить их о визите в церковь, Сиэль отвечает первым, не отрываясь от книги. — Все как обычно, ничего нового. Танака больше не поднимаем эту тему, поэтому Себастьян тоже решает молчать. Это все, что он может сделать сегодня, и на часах уже довольно позднее время, так что Себастьян поглядывает на циферблат и говорит, что ему нужно уходить. Танака уговаривает его остаться в доме на ночь, но Себастьян настаивает на том, что вполне может остановиться в местном мотеле. Мысль остаться в чистом доме и поужинать не фаст-фудом кажется невероятно соблазнительной, но сейчас ему необходимо уединение. Подальше от странных подростков, предположительно одержимых дьяволом и замешанных в странных происшествиях в местной церкви. Все нужно разложить по полочкам. Себастьян прощается и уходит, пообещав заехать завтра в полдень. Танака говорит, что в таком случае непременно подаст чай, а Сиэль не говорит ничего — все еще не отрывается от книги, но почти у самого выхода Себастьян ловит на себе его взгляд. По спине бегут мурашки. — До завтра, — прощается он и идет к машине. Его все еще преследует чувство, будто Сиэль смотрит вслед. Себастьян находит в городе мотель и снимает комнатку на втором этаже, в самом конце коридора. Постояльцев здесь особенно и нет, поэтому пожилая темнокожая женщина на ресепшне ему действительно рада — хотя за тем, как Себастьян отмечается в журнале регистрации, она наблюдает скорее с каким-то хищным восторгом. Будто жертву в ловушку заманивает. До ближайшего супермаркета пара шагов, и Себастьян закупается там всякой ерундой, чтобы перекусить — в такую жару есть совершенно не хочется. Напротив супермаркета — телефонный автомат, старый и разрисованный краской из баллончика, но, как оказывается, работающий. Себастьян достает из кармана брюк небольшую записную книжку и долго листает, вглядываясь в номера. Наконец, найдя нужный, опускает четвертак в автомат и ждет гудка. Кнопки — липкие и почти стертые. Себастьяну очень хочется в душ. После звонка он возвращается в мотель, где лежит на старенькой кровати, уставившись в потолок — весь желтый, в подтеках, разводах и трещинах. Он правда не знает, как здесь оказался и что ему теперь со всем этим делать. Он хороший психолог и прекрасный актер, но он не вызывался прекращать охоту на ведьм в диком захолустье, не вызывался ковыряться в душе у сломанных подростков. Перед сном он молится — скорее по привычке, чем по зову долга, и долго ворочается на скрипучих накрахмаленных простынях. Ему снится что-то сумбурное, белое и черное, снятся странные знаки на стенах и кровь на руках — не его руках, а потом сон заканчивается, и до самого пробуждения Себастьян видит только темноту. На следующее утро он подъезжает к дому Сиэля, в этот раз удачно миновав красный пикап, и паркуется почти у самого входа. Танака накрывает чай на веранде, как и обещал, и Себастьян из вежливости делает несколько глотков и надкусывает восхитительно свежее пирожное со взбитым кремом. — Я бы хотел отвезти Сиэля в церковь, — говорит он, вытерев губы салфеткой. Лицо Танаки тут же вытягивается от удивления. — Нет, нет, не в эту церковь, — тут же исправляется Себастьян. — Я понял, что здесь толку не будет. Я хочу свозить его в другой город, ехать около часа, но я все же считаю, что ему это пойдет на пользу. Танака радостно соглашается, и Себастьян облегченно вздыхает. Это оказалось легче, чем он предполагал. Сиэль спускается вниз, одетый в белую рубашку без галстука и светлые брюки — будто бы знал, куда они сегодня направятся. Новость о поездке в другой город он принимает спокойно, просит только времени выпить чаю. Себастьян ждет его в машине и нервно постукивает пальцами по рулю. Сиэль явно не торопится. Прежде, чем завести машину, он снова помогает ему пристегнуться и включает радио. Кажется, на этот раз сигнал ловится, и выезжают они из города под бодрые звуки какой-то попсовой песни. — Это разве не музыка дьявола? — спрашивает Сиэль, и в его вопросе Себастьян явно слышит насмешку. — Кажется, еще с утра это была песня Бритни Спирс, — улыбается Себастьян. Сиэль фыркает и отворачивается к окну, глядит на то, как удаляется из вида старый городок. Себастьян надеется, что смена обстановки пойдет ему на пользу. До нужного места они доезжают за час, ни разу не попав в пробку на дорожной развязке, и успевают как раз к началу службы. Единственный витраж сложен из прямоугольных кусочков разноцветного стекла — никаких библейских сюжетов, и только деревянная разукрашенная статуя Девы Марии стоит за алтарем. Раскрашена она дешево и безвкусно, и Себастьян не хочет даже смотреть на нее — в этой церкви все кажется картонным фарсом. Пастор — он точно знает, — спит с хорошенькими замужними прихожанками, вытягивает деньги у паствы и живет во всех смертных грехах сразу. Себастьяну смешно смотреть на то, как этот человек предлагает ему воздать хвалу Богу. Им обоим некого благодарить, кроме самих себя и рясы, которая помогает открыть двери к людским сердцам. Когда они читают молитву, стоя на коленях, Себастьян искоса посматривает на Сиэля, сцепившего пальцы в замок и закрывшего глаза. Он беззвучно шепчет молитву одними губами, и на какое-то мгновение Себастьян ловит себя на том, что неотрывно следит за движением его губ, отчего-то не совпадающим с молитвой, которую читает священник. Себастьян хочет одернуть его и попросить не паясничать в церкви, но Сиэль поворачивается и подмигивает, будто они вдвоем знают какую-то очень важную тайну. Слова застревают у Себастьяна в горле. Крестик розария качается маятником в руках, усыпляет, будто на приеме у гипнотизера — влево-вправо, мерно-размерено, и слова молитвы кажутся далекими, проходящими как сквозь вату. Себастьян знает ее наизусть — их всех знает, если честно, на латыни и на английском, может прочитать их даже в полусонном состоянии — но сейчас отчего-то забывает. Свет, льющийся через витраж — желтовато-розовые лучи заходящего солнца, и статуя Девы Марии будто бы светится — или занимается пламенем. Откуда-то вдруг доносится органная музыка — кажется, Себастьян видел колонки у самого входа, для настоящего органа тут слишком тесно и бедно, — но привычной радости эти звуки не приносят. То ли пленка совсем пришла в негодность, то ли колонки испорчены, но орган звучит до омерзения высоко, музыка режет по ушам и заставляет морщиться. Колонки гудят и фонят, и Себастьян нервно оглядывается — вокруг, кажется, никто не замечает ужасающей какофонии. Себастьяну хочется встать и отрубить электричество, лишь бы больше никогда этого не слышать, и он уже почти встает — прямо в самый разгар мессы — но тут Сиэль берет его за руку и переплетает их пальцы, не отвлекаясь от молитвы. Крестик розария на тонкой цепочке с бусинами теперь качается между ними, влево-вправо, как сумасшедший. Сиэль молится, не открывая глаз, но все же едва заметно улыбается и подносит палец к губам — молчи, так и должно быть. Себастьян переводит взгляд вниз и старается вернуться к молитве. Строчки снова появляются в голове сами собой — тем более, что кто-то, по-видимому, понимает, что колонки окончательно испорчены, и выключает музыку. Дочитывают молитву они без проблем. Себастьян может выдохнуть спокойно. В конце они делят плоть и кровь Христову в таинстве причастия, Сиэль подходит первым. Когда Себастьян видит темно-красную каплю, стекающую по его подбородку, то отчего-то взглядом прослеживает ее путь за накрахмаленный воротник белой рубашки и нервно сглатывает. Свою порцию вина и хлеба он проглатывает мгновенно, даже не чувствуя привычного горьковатого вкуса. Когда все заканчивается, Себастьян поднимается со скамьи, и Сиэль встает вслед за ним —смотрит вопросительно, и Себастьян наклоняется ближе, чтобы узнать, в чем дело. Его шею тут же обхватывают худые руки, Сиэль прижимается щекой к его щеке. Никто не оборачивается на них, потому что благодарить друг друга после молитвы — привычное дело, поцеловать соседа в щеку — знак любви к ближнему своему, так что Себастьян осторожно проводит рукой по спине Сиэля, чувствуя под тканью рубашки тепло тела. — Я все видел, святой отец, — шепчет ему на ухо Сиэль и мажет губами по щеке, прежде чем отстраниться и направиться к выходу. — Буду ждать вас в машине. Себастьян медленно теряет понимание того, что происходит. Перед глазами почему-то стоит темно-багровая капля, стекающая по бледной шее, и Себастьян снова сглатывает. Кажется, в церкви становится слишком жарко. Закатное солнце так сильно греет. Пастор сердечно прощается с ним у выхода и говорит что-то о том, что можно и упомянуть его небольшую церквушку в следующей проповеди, транслируемой на всю страну. С сахарной улыбкой Себастьян обещает ему подумать и жмет руку — то, о чем он думает на самом деле, лучше не озвучивать в пределах святой земли. — Пожалуйста, проверьте ваши колонки, — вспоминает он перед тем, как переступить порог. — Органная музыка — это хорошо, но они издают столько лишнего шума, что службе это только во вред. — О чем вы? — непонимающе хмурится священник. — Колонки сломаны уже неделю, мы все ждем человека, который бы их нам починил. — Тогда откуда была музыка? — Себастьян замирает в дверях. — Какая музыка? Я провожу свои службы без нее. К машине Себастьян возвращается молча и, не глядя на Сиэля, удобно устроившегося на переднем сидении, заводит мотор. Пожалуй, закурить сейчас будет не самой лучшей идеей. Обратно они едут в абсолютной тишине. Уже на въезде в город Сиэль отстегивает ремень безопасности и просит высадить его у магазина — а дальше он как-нибудь сам. Себастьян действительно ничего не понимает, у него в голове каша из-за того случая в церкви, включая слова самого Сиэля, которые не имеют никакого смысла — ладно, разве что совсем немного, — но это ведь совсем наверняка не то, о чем он думает. — Мне просто нужно зайти в магазин, — говорит Сиэль и дергает ручку двери на ходу. Себастьян бьет по тормозам. — Ты с ума сошел? — выдыхает он, оправившись от первого шока. — И почему я не могу подождать тебя у магазина, а потом довезти до дома? — Потому что я уже взрослый мальчик? — улыбается Сиэль. — Ты несовершеннолетний и живешь с опекуном, — парирует Себастьян. — И ему я обещал привезти тебя в целости и сохранности. Сиэль недовольно хмурится и вздыхает. — Ладно, можете подождать меня здесь, я скоро. Он выходит из машины и заходит в круглосуточный магазин, захлопнув за собой обшарпанную деревянную дверь. Себастьян пытается включить радио, но снова не может поймать нужную волну и решает подождать в тишине. Сиэля нет всего пару минут, но отчего-то Себастьяну кажется, что он его обманул и убежал, оставив ждать в машине. Он уже готов отправиться на поиски, когда Сиэль выходит из магазина, сжимая что-то в руке. — Все купил? — интересуется Себастьян, поглядывая на сигаретный блок — слишком большой, чтобы Сиэль мог спрятать его в ладони. — И как это тебе вообще продали? — Здесь всем плевать, — пожимает плечами Сиэль и открывает окно. — Хотите? Он протягивает пачку сигарет — крепких, как Себастьян любит, — и смотрит так невинно, будто предлагает яблоко. Себастьян сегодня слишком разнервничался, чтобы отказать. Сиэль едва заметно улыбается, доставая из кармана брюк зажигалку, прикуривает от огонька и протягивает ее Себастьяну. Он со вкусом затягивается и выпускает клуб дыма — как же хорошо, Господи, как хорошо. Сиэль зажимает фильтр между пальцами и стряхивает пепел на землю, выдыхает дым медленно, явно наслаждаясь. — Скажите честно, преподобный, — вдруг нарушает тишину Сиэль, — вы правда верите в Бога? «Не лги мне», — вот, что слышится в его голосе. Себастьян и не собирается. — Я верю прежде всего в себя, — говорит он, делая затяжку. — И в то, что я могу помочь людям. Своеобразно, конечно, но могу. — Вам идет такой уклончивый ответ, — улыбается Сиэль, докуривает сигарету почти до фильтра и одним щелчком отправляет ее за окно. Когда Себастьян делает то же самое со своей сигаретой и собирается завести мотор, он чувствует на себе взгляд Сиэля и оборачивается, чтобы обнаружить его почти вплотную. Воздух застревает в горле. — Сиэль? — спрашивает он, стараясь не двигаться. — Преподобный, — тихо говорит Сиэль, облизывая пересохшие губы и скользнув взглядом к губам Себастьяна. — Ремень безопасности. Поможете? Себастьян идиот и последний придурок. Он помогает Сиэлю пристегнуть ремень безопасности — в который раз? — и заводит машину. Перед тем, как выйти из машины уже у дома, Сиэль открывает бардачок машины, оставляет там пачку сигарет и прикладывает палец к губам. Себастьян вспоминает то, что произошло сегодня в церкви, и думает, что ему определенно нужно будет сделать еще несколько затяжек, когда он доедет до мотеля. Танака, вышедший их встретить, спрашивает, не хочет ли Себастьян остаться на обед, но тот ссылается на головную боль и обещает заехать завтра. Когда Сиэль уходит в дом, Себастьян говорит Танаке о том, что им нужно поговорить наедине, без Сиэля, и тот соглашается, пообещав, что завтра это им непременно удастся. Себастьян уезжает в мотель почти со спокойной душой. Приняв ванну и перекусив сэндвичами из ближайшего магазина, он тут же ложится спать, потому что и правда голова раскалывается — из-за приступа жуткой мигрени Себастьян едва успевает добраться до кровати и почти сразу проваливается в беспокойный и глубокий сон. Себастьяну снится проповедь — его собственная проповедь в старом соборе, которую он читал пару лет назад. Впереди — бесконечный ряд скамей, а в руках Библия, по которой он читает слова Ветхого Завета. Отчего-то во сне слова звучат глухо, а собственный голос едва пробивается, перемежаясь с хрипами. Себастьян смотрит на знакомые страницы, но не может прочитать ни слова — буквы расплываются, складываясь в символы непонятного языка, а обложка вдруг становится мокрой и холодной на ощупь. Себастьян роняет священную книгу на пол, и та с грохотом валится на мрамор. Звук раскатывается эхом по пустому — опустевшему? — зданию собора. Сзади раздается едва слышный смешок. Себастьян поворачивается медленно, потому что во сне тело не желает слушаться. Там, на небольшом возвышении алтаря, стоит Сиэль, закутанный в черную ткань. У него на голове — терновый венок, будто снятый с распятия. Сиэль так похож на святого. Он позволяет ткани соскользнуть вниз, остается полностью обнаженным, весь белый, будто статуя Христа, и Себастьян падает на колени, как подкошенный. — Вот плоть моя, вот кровь моя, — Сиэль раскидывает руки, и на его белой коже проступают трещины, словно он тоже сделан из мрамора. Трещины медленно заполняются кровью — темно-бордовой, почти черной в этом свете; кровь заливает каждый разлом, изрисовывая тело тонкой красной паутинкой, и медленно стекает вниз вместе с кусками потрескавшейся кожи. Себастьян ползет наверх на коленях, как пес, бьется ногами об острые углы ступеней, едва находит в себе силы, но упорно движется к цели. У Сиэля в ногах — полотнище черного шелка, и Себастьян отчаянно пытается схватиться за него, но пальцы скользят по гладкой поверхности. Сиэль просто смотрит на него сверху вниз, и сползающая разбитыми пластами белоснежная кожа обнажает красное, сочащееся кровью нутро — понемногу, приоткрывая кусок за куском, выпуская сгустки темной жидкости и позволяя им ползти все ниже. Себастьян достигает своей цели и падет Сиэлю в ноги — белоснежные, еще нетронутые трещинами, — и сцеловывает с них багровые капли, поддавшись внезапному порыву. Кровь блестит в тусклом свете, будто драгоценность, и растекается островатой сладостью по языку. Себастьян хочет еще. Он слизывает кровь с кожи, как голодный пес, вцепляется пальцами в бедра Сиэля и поднимается все выше, туда, где крови еще больше, где она еще горячее и слаще. Склизкая плоть под пальцами отделяется от костей с влажным чавканьем, от этого кровь льется сильнее, а Себастьян жмется к Сиэлю все ближе. Себастьян ведет языком по ребрам, вцепляется в спину и почти может нащупать под расходящейся по швам кожей позвоночник. Там, под ребрами, бьется живое сердце, горячее и напитанное кровью — именно там она горячее и слаще всего. Себастьян жаждет ее так, как не хотел ничего в жизни. Он ломает Сиэлю ребра, и тот не произносит не звука, будто неживая статуя — но статуя с горячей, истекающей кровью плотью. Себастьян касается губами сердца, вгрызается в него и пьет, кровь стекает вниз по его подбородку и шее, пачкает рясу и белый воротник. Наверное, так и ощущается блаженство — настоящее, близкое к райскому. Себастьян слабо стонет, сделав очередной глоток, и чувствует руки Сиэля в своих волосах — тот притягивает еще ближе, приглашает выпить все до последней капли, и Себастьян не может отказаться. Даже тогда, когда красная кровь становится черной и горькой, будто яд, и вся кожа с тела облезает, будто сгнив. Себастьян допивает последнюю каплю из сухого, ненужного и почерневшего сердца и смотрит наверх. И просыпается в холодном поту, уже посреди ночи, все еще чувствуя горький привкус на языке. Последнее, что он помнит из своего сна — это нетронутое лицо Сиэля и его растянутые в улыбке губы, перепачканные черным. Себастьян выкуривает почти всю пачку сигарет, прежде чем прийти в себя. До самого утра он не может заснуть — даже не пытается, потому что стоит только ненадолго закрыть глаза, и сон — слишком реальный, чтобы называться сном — снова оживает в памяти. Себастьян ловит себя на том, что при одном воспоминании о крови Сиэля жадно сглатывает, и закрывает лицо руками. Что же со мной стало, Господи. Он выходит из мотеля и проходит весь город вдоль главной улицы три раза, прежде чем чувствует себя достаточно спокойно, чтобы вернуться обратно. Это всего лишь сон. Дорога до дома Сиэля с каждым разом, кажется, становится все короче — или Себастьян просто привык туда ездить. Танака выходит на крыльцо, но не приглашает войти, а ведет куда-то за дом, по прямой аллее, выходящей к заросшей плющом деревянной беседке. — Здесь мы можем поговорить наедине, — добродушно улыбается Танака, пододвигая к Себастьяну уже приготовленную для него на небольшом столике чашку чая. — Разумеется, — кивает головой Себастьян, но к чаю не притрагивается. — А где сейчас Сиэль? — Занимается наверху. Раз уж он не ходит в школу, я тщательно слежу за тем, чтобы его обучение не останавливалось. Значит, он еще и обучается на дому. Себастьян тяжело вздыхает и нервно стучит ногтем по ручке изящной фарфоровой чашки. — Я бы хотел поговорить с вами о нем, — начинает он. — Я общаюсь с Сиэлем всего несколько дней, но могу вам сказать, что он очень умный юноша, серьезный и довольно находчивый. Возможно, с моей стороны это будет поспешный выводом, но у него, мне кажется, доброе, — вкусное, — сердце. Безусловно, у него сложный характер, но это нормально для его возраста. И я решительно не понимаю, почему все вокруг наперебой твердят мне… — Послушайте, преподобный, — Танака хмурит брови и устало поправляет очки в тонкой оправе. — У Сиэля действительно доброе сердце и действительно сложный характер. Поверьте мне, я знаю его с детства, он всегда был таким — немного странным. И после смерти родителей он мало изменился — разве что стал чуть более замкнутым. Я думал, что будет достаточно всего лишь нанять хорошего психолога — я всегда верил в медицину, преподобный, уж куда больше, чем в бесполезные молитвы. Но это не помогло. Стало только хуже. А потом погибла его тетя Ангелина, и произошел тот случай в церкви… — Что за случай? — Себастьян слышал об этом столько раз, что ему до смерти любопытно. Он уже придумал себе сотню вариантов, один хуже другого, но, кажется, сейчас услышит что-то совершенно иное. Интуиция его не подводит. — Это случилось перед службой, — начинает Танака, понизив голос. — Он пел в хоре, и у него были ключи от церкви, потому что хористы помогают пастору навести порядок каждое утро и кормят голубей, которые живут за зданием церкви. В тот день он ушел из дома рано — не помню точно, во сколько, — и сказал, что хочет прибираться. А потом пастор и остальные мальчики из хора, пришедшие позже, нашли его. Его и изуродованные трупы голубей на алтаре. Его — с руками в крови. Его и непонятные знаки на стенах церкви — она вся, сверху донизу, была ими изрисована. Догадаетесь, чем он рисовал? Себастьяна передергивает. — Исписаны были стены и потолок. Даже потолок. Вы видели потолки в той церкви, преподобный Михаэлис? Себастьян вспоминает. Метра четыре, не меньше. — У него была с собой стремянка или что-то подобное? Слишком просто. Слишком. — Абсолютно ничего. Ничего — и потолок, изрисованный кровью. Он пришел домой весь в перьях и крови, упал на пороге и не двигался. Я не знал, что мне делать, буду с вами честен. Не представлял, что и думать. Еле дотащил его до кровати, стер кровь с рук и стал ждать. Когда он проснулся, то ничего не помнил. Совсем ничего. Себастьяна начинает тошнить. Проклятое живое воображение. Он слишком ярко представляет себе церковь, расписанную кровью, и Сиэля с алыми по локоть руками. И растерзанных птиц на алтаре. Омерзительно. Прекрасно. — А вы не пробовали показать его… — Специалисту? — невесело усмехается Танака. — Я не глуп, господин проповедник, хоть и стар. Я отвез его к психиатру в Джэксон, нашел самого лучшего — а когда вернулся за ним через час, психиатр вышел из кабинета, отдал мне деньги и велел убираться прочь. От Сиэля я не добился ни слова. — Послушайте, я… — пытается перебить его Себастьян. — Тот психиатр покончил с собой через два дня. Выстрелил себе в голову. В душном воздухе кружатся мухи. Себастьяна по-настоящему тошнит. — Я не религиозный человек, я уже говорил это, — вздыхает Танака и снимает очки. — Но мне страшно, и я ищу спасение уже хоть в чем-нибудь. С распятием на стене засыпается легче. Вы верите в Бога, преподобный? Ответьте честно. Себастьян задается вопросом — неужели он похож на человека, который не верит в Бога, что ему задают этот вопрос уже второй раз за такое короткое время? Ему, облаченному в одежды священника и с распятием на груди? Себастьян пропитан ложью — иногда ему кажется, что она выходит из его пор вместо пота. Наверное, здесь слишком жарко, чтобы и дальше скрывать свою натуру под сотней фальшивых слоев. Господин актер, у вас грим потек. — Боюсь, давно уже нет, — сознается Себастьян, глядя Танаке прямо в глаза. — Я так и думал, — кивает он. — Тогда будем надеяться, что Бог верит в нас. Себастьян опускает взгляд вниз, подавляя иррациональное желание перекреститься — на автомате, он как выдрессированный церковью пес, который делает то, что ему велят не из любви к хозяину, а из желания получить награду. Себастьян носит римский воротник — ошейник раба Господа — и распятие, но их, кажется, придется сдать после смерти. В Аду грешникам они не нужны. Он подносит к губам чашку остывшего чая и делает маленький глоток, когда что-то заставляет его посмотреть вверх — туда, на окна поместья. Сиэль сидит на подоконнике и прижимается плечом к стеклу — Себастьян видит только его здоровый глаз. — Он смотрит… — шепчет Себастьян, чувствуя на себе внимательный взгляд. — Вы ему нравитесь, преподобный, — усмехается Танака и поднимается из-за стола. Себастьян остается на обед, но Сиэль не спускается — к его, Себастьяна, огромному облегчению. На тарелке перед ним — бифштекс с кровью. Себастьян может думать только о Сиэле. Сегодня Себастьяну снится церковь, в которой они были с Сиэлем два дня назад — помещение набито людьми, а он сам снова стоит на возвышении, предназначенном для проповедника. В руках у него Откровения Иоанна Богослова — толпа смотрит на него стеклянными глазами, ожидая следующих строк, но Себастьян не может говорить. Он еле шевелит губами, потому что тело словно деревянное, и совсем не может пошевелиться. Такое чувство, будто он под водой. Но чувствует, как кто-то подходит к нему сзади, прижимается со спины и захлопывает книгу, убирая ее из застывших рук. — В книгах Бога слишком много крови и страха, — говорит голос из-за спины, и Себастьян узнает Сиэля. — Знаешь, что будет намного лучше этих вечных страданий? Руки Сиэля скользят по его телу, вдоль пуговиц, касаются распятия на шее и, потянув за шнурок, срывают его. — Любовь. Сиэль целует его в висок и расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. — Разве любовь — это зло? Прихожане поднимаются со своих мест и идут к ним — неторопливо, будто в замедленной съемке. Они стягивают с себя одежду, касаются и тесно прижимаются друг к другу — Себастьян упускает момент, когда на его глазах люди из толпы начинают целоваться — тягуче-нежно, хватают окружающих за плечи и привлекают к себе. Тела извиваются, ласкают друг друга, и в воздухе становится нестерпимо жарко. — Ну что, святой отец, — Сиэль прикусывает мочку уха Себастьяна и ведет пальцами по его обнаженной груди — рубашка давно расстегнута. — Вам нравится такая любовь? Из толпы доносятся первые низкие стоны, и Себастьян сам бы не сдержался, не будь он лишен дара речи. Люди вокруг них — на скамьях и на ступенях, ведущих к алтарю, у стен и на полу. Разгоряченные тела блестят от пота, руки и ноги сплетаются — Себастьяну душно и дурно, он, кажется, совсем ничего не видит. А потом Сиэль куда-то исчезает, но в ту же секунду появляется где-то справа, а в его объятиях — тот светловолосый юноша из церкви, Алоис. Они целуются — медленно и грубо. Сиэль хватает его за длинные волосы на затылке и заставляет откинуть голову, чтобы открыть шею. Сиэль оставляет на бледной коже синяки и кровоподтеки, но Алоис так доверчиво жмется к нему, будто отдал бы ему свою жизнь на хранение. Сиэль берет его лицо в ладони и покрывает невесомыми поцелуями — а потом толкает назад, где Алоиса ловит разгоряченная толпа людей. — Вам по вкусу моя любовь? — Сиэль поворачивается к Себастьяну и медленно идет навстречу, пока его гладят по рукам, плечам и спине прихожане. Сиэль толкает Себастьяна на алтарь, заставляя усесться на него, и седлает его бедра, обхватив шею руками. Себастьян тяжело дышит и все еще не может сказать ни слова, но возбужденный член в штанах не требует лишних словесных сопровождений. Такая любовь — не от Бога, но Себастьяну она по вкусу. Он, кажется, впервые может пошевелиться — и тянется вперед, чтобы поцеловать Сиэля. Тот кусает его губы до крови, вцепляется пальцами в плечи и стягивает вниз расстегнутую рубашку, ритмично двигает бедрами и прижимается так близко, что Себастьян чувствует биение его сердца. Чувствует — и хочет попробовать это сердце на вкус. — Я так и знал, — смеется Сиэль и впивается ногтями ему в спину. Стоны в церкви становятся все громче, звук нарастает, пока не превращается в мучительный крик — почти животный вой боли. Звук плоти, соприкасающейся с плотью, становится невыносимым. — Увидимся в Аду, — нежно шепчет ему на ухо Сиэль. Себастьян просыпается. Кажется, у него серьезные проблемы. И проблемы эти решаются исключительно холодным душем. Вода на голову льется ледяная. Себастьян прижимается лбом к кафельной плитке в ванной и пытается не думать о своих странных снах. Не думать у него в последнее время получается действительно лучше всего — а сейчас программа явно дает сбой. У Себастьяна перед глазами сплетения тел и Сиэль. Сиэль, делающий непозволительные вещи, от которых темнеет в глазах и подкашиваются ноги. Себастьян ругается сквозь зубы и обхватывает член рукой, потому что терпеть уже невозможно. На обратной стороне век он видит будто выжженный силуэт Сиэля — целующего до крови и царапающего спину ногтями. Это все неправильно, но Себастьяну сейчас слишком хорошо, чтобы думать о моральных категориях. Он двигает рукой быстрее, толкается бедрами вперед и прикусывает кожу на тыльной стороне ладони, прижатой к стене, чтобы не застонать в голос. Ему так хорошо, что это все непростительно плохо. «Вам по вкусу моя любовь?», — вспоминает он слова Сиэля из сна и кончает, уткнувшись лбом в кафель. Кажется, в его жизни только что стало на одну проблему больше. На то, чтобы окончательно привести себя в порядок, у него уходит около получаса, большую часть которого он проводит, просто глядя на себя в зеркало, упершись руками в старую раковину со сколотым боком — смотрит сквозь свое отражение и не видит там ровным счетом ничего. Это все неправильно и отдает странной одержимостью — хотя от одержимости тут просили избавить отнюдь не его самого. Дурацкий фарс, в котором пациент психбольницы и врач меняются местами — абсурд, который явно закончится очень и очень плохо. Себастьян обещает себе пойти и помолиться прямо сейчас. Бог вряд ли подскажет правильный ответ, но, перебирая бусины розария, есть возможность уйти с головой в молитвы, заученные наизусть, и дать себе возможность отвлечься. В комнате выключен свет, и после яркого освещения в ванной глаза Себастьяна долго привыкают к темноте — но недостаточно долго, чтобы не успеть в первые же секунды разглядеть чей-то силуэт в дальнем кресле у стены. Себастьян на секунду замирает, почувствовав холод, стремительно сковывающий тело, и не может пошевелиться. Это до омерзения напоминает сон — один из тех, что снятся ему в последнее время. — Кто ты? — наконец выдавливает он из себя и нашаривает рукой выключатель. Рядом с кроватью вспыхивает настольная лампа, и в ее слабом свете Себастьян видит Сиэля, поджавшего под себя ноги и привалившегося к спинке кресла. Себастьян точно помнит, что запирал дверь — и точно знает, что уже проснулся, поэтому решительно ничего не понимает. — Сиэль? — зовет он. — Сиэль, как ты сюда попал? Что случилось? — Танака совсем плох, — тихо говорит он, обхватывая себя за плечи руками, будто ему холодно. — Боюсь, долго не протянет. Мне даже немного страшно. Это все совсем не смешно, и у Себастьяна пропадает всякое желание проверять, как этот паршивец взломал дверь. Сиэль поднимает на него взгляд, в котором нет ничего, кроме колкой, холодной пустоты, и Себастьяну становится действительно страшно. — Сиэль, я… — Пожалуйста, — просит он и встает с кресла, делая несколько шагов по направлению к кровати. — Помогите мне. Себастьян чувствует себя безвольным. — Послушай, Сиэль, я не знаю, о чем ты говоришь, но сейчас я отвезу тебя домой, ладно? — Себастьян начинает растерянно расхаживать по тому углу комнаты, в котором стоит. — Эй, ты в порядке? — Кажется, не очень, — говорит Сиэль, прежде чем пошатнуться и свалиться прямо на кровать. Себастьян замирает от испуга на мгновение, прежде чем броситься к кровати. Сиэля бьет мелкая дрожь, а по вискам стекают крупные капли пота. Кожа у него такая бледная, что кажется мраморной, неживой и холодной, но он все шепчет, что ему жарко, и цепляется руками за одеяло, просто лежащее рядом. Себастьян садится на кровать, чтобы посчитать пульс — потому что это он видел в каком-то фильме или даже читал в книге, не важно; на самом деле он просто не знает, что делать в такой ситуации. Он думает о том, что хорошо бы в следующий раз попросить медицинскую карточку у тех, кто считает сеанс экзорцизма хорошей идеей — потому что все это похоже на приступ эпилепсии не без капельки чего-то омерзительно-пугающего. Себастьяну кажется, что ему не страшно — но от этого зрелища почему-то жутко так, что по мороз коже. Стоит ему взять Сиэля за запястье, как тот кричит и выгибается на кровати всем телом, вскидывается и вырывает руку из хватки, чтобы вцепиться Себастьяну в рукав. Он колотит ногами по матрасу и резко падает вниз — ткань рубашки, кажется, начинает трещать по швам. — Сиэль, эй, приди в себя, — Себастьян пытается прижать его за плечи к кровати, но тот больно пинается ногами и вцепляется ногтями в руки — до боли и, кажется, до синяков. Он хрипит и откидывает голову назад, выставляя напоказ бледную шею с выступившими синими венами. Синее на белом. Себастьяна и самого начинает колотить. — Черт бы тебя побрал. Святые отцы так не ругаются, но Бог явно снова смотрит в другую сторону, иначе как объяснить то, что ни малейшей подсказки о том, как действовать в этой ситуации, Он ему не дает. Себастьян, ругаясь сквозь зубы, забирается на кровать и, сжав бедра Сиэля коленями, прижимает его запястья к кровати. Распятие. Сиэль похож на распятого Христа. Он на секунду замирает и смотрит на Себастьяна широко раскрытыми от страха глазами. Себастьян тяжело дышит — сам не замечает этого, слишком громко сердце колотится в груди от страха. Сиэль, кажется, не дышит вообще, и кожа у него и правда холодная. А потом он растягивает губы в улыбке и тихо смеется. Себастьян может поклясться, что раньше Сиэль так не смеялся — по крайней мере при нем. — Распят на простынях священником, — Сиэль облизывает сухие потрескавшиеся губы. — Красивый жест. Он пару раз пытается вырвать руки из хватки Себастьяна, но совсем слабо, будто просто проверяя, достаточно ли крепко его держат. Повязка съехала, и теперь Себастьян видит закрытое изуродованное веко и паутинку тонких, белесых шрамов. Сиэль сдувает прядь волос со лба и улыбается. — Что, я красивый, отец Михаэлис? — спрашивает он, и сердце Себастьяна пропускает удар. Отчего-то это звучит совсем неправильно. Пожалуй, более неправильными были только его сны, но вспоминать их сейчас — совсем лишнее. — Если прикрыть глаз повязкой, то буду очень красивым. Чувствуете себя грешником, когда смотрите на меня, да? Себастьян резко отпускает его и хочет отстраниться, потому что это уж слишком, прекращай свои игры, но Сиэль сам хватает его за запястья и тянет на себя с неподобающей такому хрупкому телу силой. — Ну же, отец Михаэлис, — он снова выгибается, подается бедрами вперед, толкаясь пахом в пах Себастьяна, и если раньше тот и испытывал определенные трудности с дыханием, то сейчас легкие отказываются работать напрочь. Кровь мгновенно леденеет, а сердце проваливается куда-то к пяткам. — Посмотрите на меня. Вам же хочется. Себастьян пытается вырваться, тянет руки к груди, но вместо этого только помогает Сиэлю сесть на кровати, оказаться так невероятно близко, что неприятное ощущение замирающего сердца все никак не желает проходить. Кожа у Сиэля холодная, и дышит он так, будто задыхается. Он переплетает их с Себастьяном пальцы и подается чуть вперед, заставляя его отшатнуться. Сиэль наклоняет голову так, чтобы отросшие темные волосы прикрывали изуродованный глаз, и выглядит как невинный маленький ангел. Себастьян бы с удовольствием в это поверил, если бы ангел не прижимался к нему всем телом и не дышал в шею, заставляя кожу покрываться мурашками. Сиэль подносит руку Себастьяна к губам, целует каждую костяшку и обводит языком, и Себастьян, который вроде бы должен вырываться и упираться, отчего-то не может пошевелиться совсем. Это похоже на наваждение, где есть только Сиэль, его холодная кожа и горячее дыхание. Себастьян не может не вспомнить о своем сне, хоть и настойчиво отгоняет от себя эти мысли, но образы слишком яркие, чтобы пытаться стереть их из памяти. Себастьян помнит каждое движение тела Сиэля из своего сна — и они слишком похожи на движения Сиэля настоящего. Тело реагирует почти мгновенно, и Сиэль тихо смеется. — Мы можем помолиться вдвоем, и тогда, возможно, нам удастся избавиться от вашей проблемы, — говорит он, облизывая уголок губ языком. — Большой проблемы, как я посмотрю, да? — Прекрати немедленно, — злится Себастьян, отталкивает его от себя, и Сиэль снова падает плашмя на кровать. — Мы сейчас же едем к тебе домой, забираем Танаку, а потом я везу вас в больницу. Тебя должен осмотреть врач, Сиэль. — А во сне вам такое нравилось, — Сиэль цепляется пальцами за ремень брюк Себастьяна и тянет его на себя и чуть вниз. Себастьян замирает. — Что ты сказал? — переспрашивает он, надеясь, что ослышался. — Во сне вам такое было по вкусу, — повторяет Сиэль четко и почти по слогам. — Хотите повторить? Мы можем позвать людей из той церкви — думаю, они не будут против. Себастьяну надо сказать, что он не понимает, о чем говорит Сиэль. Себастьяну надо сделать вид, что он считает Сиэля просто сумасшедшим подростком, но вместо этого все как обычно идет не по плану. — Да как ты узнал…? — Я же там был, — довольно улыбается Сиэль, пытаясь забраться пальцами под резинку трусов Себастьяна, за что тут же получает по рукам. — Мне надоел этот цирк, — злится Себастьян, хватает Сиэля за запястья и, поднимаясь с кровати, рывком поднимает его следом. — Мы едем в больницу. — Привезете дьявола в дом страждущих? — улыбается Сиэль и качает головой. — Из вас священник так себе, преподобный, вы в курсе? — О да, — Себастьян расстегивает ремень и вытаскивает его из шлеек, чтобы обмотать им запястья Сиэля. — Извини, но это необходимость. Поедешь на заднем сидении. — Пристегнете меня? — хохочет Сиэль как сумасшедший. От его смеха у Себастьяна мурашки по коже. Когда они выходят из номера, Себастьян отпирает дверь ключом. Все-таки была заперта. В доме не горит свет, и Себастьян лихорадочно пытается нашарить выключатель, чтобы разглядеть хоть что-то в этой темноте. Выключатель он находит. Выдранным из стены и висящим на проводах. — Танака! — кричит он, наплевав на правила приличия. Сиэля он запер в машине, и теперь надеется только найти Танаку как можно скорее, взять с собой его и документы Сиэля, а потом увезти их обоих в больницу, и пусть с ними разбираются уже врачи, но никак не Себастьян, у которого вся жизнь — бесконечный круговорот сладкой лжи, яблок с гнильцой с древа познания и лакмусовых бумажек для тех, кто отчаянно хочет верить хоть во что-нибудь. — Танака! Наверное, он на втором этаже. Себастьян выходит в коридор и замечает за стеклянными вставками в двери, ведущей на кухню, чей-то силуэт. — Танака? — Холодно! — шепчет чей-то голос, и дверь на кухню резко распахивается. За ней — никого. Себастьян, наверное, все еще спит. Иначе и быть не может. — Второй этаж! — напевает чей-то голос. Себастьян взлетает вверх по лестнице. В узком коридоре наверху — всего три двери, и Себастьян открывает наугад первую попавшуюся. За ней спальня — небольшая кровать, шкаф и кресло. На кровати под одеялом кто-то спит — Танака, кто же еще. Себастьян бросается к нему и трясет за плечо, совершенно не заботясь о том, что врывается в чужой дом, в чужую спальню и тревожит пожилого человека посреди ночи. — Танака, послушайте, я… Какого черта! У Танаки закрытые глаза, перекошенный в отвратительной гримасе рот и дырка от пули прямо по центру лба. Себастьян сначала замирает на месте, потому что его заполняет с ног до головы липкий, омерзительный страх. А потом его тошнит прямо рядом с мертвым телом. — Какая неприятность, — насмехается чей-то голос, и знакомые руки, — руки Сиэля, — обвивают его сзади. Себастьяну хочется закричать — или сойти с ума окончательно, чтобы больше ничего не помнить. — Да что здесь вообще происходит? — кричит Себастьян и резко разворачивается. Сиэль оказывается далеко слишком быстро, чтобы можно было заметить — стоит у стены в коридоре и помахивает двумя половинками ремня, разорванными пополам. Половинка с металлической пряжкой падает на пол с оглушительным грохотом. — Ну же, преподобный, читайте ваши молитвы, — говорит Сиэль и делает аккуратные, неторопливые шаги в сторону. — Посмотрим, чего они стоят. А потом исчезает. Себастьян бросается вдогонку, потому что Сиэлю некуда деваться — он скрылся в той стороне, где остальные две комнаты, а не лестница. За следующей же дверью — ванная, и там абсолютно, бесповоротно пусто. — Холодно, —Себастьян видит Сиэля позади себя в небольшом зеркале над раковиной, прямо напротив двери. А потом чувствует толчок в спину и врезается лбом в раковину. Перед глазами все темнеет еще сильнее, его будто сейчас вывернет наизнанку — кажется, сотрясение. Себастьян поднимается, слабо пошатываясь, и хватается за лоб — из зеркала на него смотрит его собственное отражение с кровавой раной на лбу. Кровь течет по лицу, заливает глаза и капает на рубашку, кровь на ободке умывальника и на полу. Слишком много крови. Себастьяна снова тошнит, в этот раз желчью, и горький привкус омерзительно оседает на языке. Себастьян выходит в коридор, опираясь на стену и заходит в третью, последнюю комнату. Она просторнее остальных: куча книжных полок, широкая кровать, письменный стол и люминесцентные звездочки на потолке — у Себастьяна была такая комната когда-то в детстве. Это все слишком не вяжется с его кровоточащей раной на лбу и мерзким привкусом желчи на языке. И с трупом в соседней комнате, конечно же. Сиэль стоит у окна, повернувшись спиной, и смотрит куда-то вдаль, в темное юное небо, на котором не видно звезд из-за густых, клубящихся облаков, подсвеченных огнями автострады. — Хотите испытать свою веру, преподобный? — спрашивает Сиэль. — Если не в Бога, то хотя бы в себя. Он поворачивается, протягивая Себастьяну длинную металлическую цепь, едва слышно позвякивающую у него в руках. — Тогда читайте свои молитвы, ну же. Проведите свой экзорцизм. Себастьяну хочется смеяться, потому что никакой он не экзорцист — актер, шут, психолог и манипулятор. Его учили цитировать Библию к месту и не очень, носить римский воротник и наставлять всех на путь истинный, самому направляясь прямо в Ад — но никто не научил, что делать, когда настоящее зло стучится в двери. Это все не по-настоящему. Пожалуйста. — Я должен вызвать полицию, Сиэль, — устало отвечает Себастьян. — Это все не происки дьявола и не забота священника. Сиэль, Танака мертв. — Хочешь, чтобы он умер зря? — вдруг зло усмехается Сиэль, глядя исподлобья. — Нет? Тогда прекращай говорить. К тому же, — он тут же меняется в лице, становясь прежним собой. — Меня все равно нужно связать до приезда полиции. Себастьян вздыхает. Господи, пожалуйста, нет. Он приматывает Сиэля к батарее, несколько раз проходясь цепью по запястьям, и спускается вниз, чтобы вызвать полицию. В трубке никаких гудков, Себастьян тянет на себя телефонный провод и извлекает только жалкий огрызок. Все бесполезно, бежать некуда. Сиэль стоит в комнате на коленях с заведенными назад руками и хрипло смеется, когда Себастьян возвращается к нему в комнату. — Ну как телефонный разговор? — спрашивает он с такой искренней заботой в голосе, что Себастьяну хочется кричать. — Ты знал, — это даже не вопрос. — Разумеется, — кивает Сиэль. — Хочешь, чтобы я читал тебе молитвы? — обреченно спрашивает Себастьян. — До смерти, — радостно смеется Сиэль и поднимает голову. — Ну же. Я готов. Себастьян читает медленно, пытаясь вспомнить каждое слово молитвы, которую раньше использовал только для того, чтобы изгнать одержимость идеей одержимости, чтобы ввести в заблуждение и заработать больше денег на глупых и суеверных людях. Сиэль слушает внимательно, раскачивается в такт словам молитвы, стоя на коленях, и Себастьян в отчаянии сжимает распятие, висящее на шее. — Именем Господа Бога нашего, я велю тебе покинуть это место и это тело, — говорит он, протягивая руку вперед, и Сиэль замирает. Он медленно поднимает голову, раскрывая рот будто в немом крике, все шире и шире, будто бы вот-вот по уголкам губ поползут трещинки. А потом смеется. Смеется заливисто, до слез, катаясь по полу и звеня цепью. — Я знал, что вы слабы духом, преподобный, — задыхаясь от смеха, давит он. — Но чтобы настолько? Вы меня удивили. Себастьян замолкает, прекращая молитву, и Сиэль тут же вскидывает голову и встает на ноги, кидаясь ему навстречу. Длины цепи не хватает на каких-то два шага, и Сиэль замирает, натягивая ее до предела. Себастьян сходит с ума от ужаса, когда видит его лицо перед собой — темно-синий глаз, теперь покрасневший, и вертикальную черноту зрачка. — Я узнал все, что мне было нужно, — говорит Сиэль, и резко дергается вперед. Раздается омерзительный звук, когда кости выскакивают из плечевых суставов, и руки выгибаются под неестественным углом. Сиэль смеется и тянется вперед, а потом молниеносно откидывается назад — и Себастьян может поклясться, что слышит треск его позвоночника. А потом он слышит только звук падающей на пол цепи, чувствует руки Сиэля, вцепившиеся в его плечи, нечеловеческой силой разворачивающие и толкающие куда-то назад — а потом только треск стекла, прохлада ночного воздуха, тянущее чувство падения и резкая боль во всем теле, иглой пронзившая каждую кость и каждый орган. Себастьян задыхается и не может пошевелиться — тело кажется чужим, абсолютно бесполезным, будто мешок с мукой. Под руками неприятно хрустит разбившееся на осколки оконное стекло. Себастьян пытается пошевелиться и слабо стонет, потому что болит все — даже горло. Себастьяну кажется, что он умирает. Наверное, так и есть. Несколько секунд спустя — которые кажутся часами — он снова может двигаться, но не встать. Себастьян ползет по ухоженной траве заднего двора, волоча за собой ноги, которых все еще не чувствует. На то, чтобы добраться до беседки, уходит много времени — и не хватает всего одного усилия до того, чтобы уцепиться за перила и подтянуться на ступеньку. Что он собирается делать дальше, Себастьян решительно не знает, но почему-то ему кажется, что хоть какое-то подобие укрытия может его защитить. Себастьяну нужна вера как никогда, но найти ее сейчас, в это время и в этом месте — невозможно. Себастьян находит в глубине своей души только страх и зарождающееся сумасшествие. А потом что-то с громким хлопком взрывается, и вдалеке, над кромкой деревьев, занимается оранжевое зарево. — Всего лишь церковь горит, преподобный, — говорит Сиэль откуда-то сзади, и Себастьян обреченно вздыхает. Это, кажется, конец. Себастьян разворачивается, чтобы увидеть лицо Сиэля — тот возвышается над ним и смотрит сверху вниз со странной теплотой в красноватых глазах со змеиными зрачками. Сиэль подходит еще ближе и седлает его бедра, заставляя откинуться назад, прислонившись спиной к ограде беседки. — Красиво, правда? Себастьян почти с ним согласен. У него, кажется, сломана пара ребер, и он почти не чувствует ног — только тягучую, непрекращающуюся боль. Сиэль откидывает растрепавшиеся волосы с его лица и облизывает пальцы, испачкавшиеся в крови из открытой раны на лбу. — Ну что, вы верите в Бога теперь? — спрашивает он, наклоняя голову вбок. Какой невинный жест. — Наверное, нет, — качает головой Себастьян, понимая, что все кончено. Больше некуда бежать и некому молиться — и даже распятие он потерял где-то в той комнате, когда провалил испытание — а это было именно оно, он не сомневается. Себастьян проиграл, потерпел полное поражение с разгромным счетом — и теперь готов принять свою участь. Наверное, это же чувствуют люди, которых ведут на смертную казнь. — Он бы этого не допустил, если бы действительно существовал. — А я? — спрашивает Сиэль с какой-то детской наивностью в голосе. Будто бы и не менялось ничего. — В меня вы верите? Себастьян не отвечает ничего, и просто отводит взгляд в сторону — туда, где на фоне темно-синего предрассветного неба алеет полоска пожара. — Тогда поцелуйте меня со всей страстью, святой отец, — говорит Сиэль и берет лицо Себастьяна в ладони. — Поцелуйте, прежде чем мы узнаем, крепка ли ваша вера. Себастьян закрывает глаза и чувствует прикосновение мертвецки-ледяных губ к своим. Где-то вдалеке звонят колокола. Боже, храни мою грешную душу. Аминь.