Dark One, I summon thee

За окном снова что-то бухает: мощно, отрывисто. Следом тут же слышится женский крик и топот ног. Бесполезное занятие. Убегай, не убегай — дальше границы не денешься, придется возвращаться. А тут все по-прежнему: скрюченные дома, вывернутые наизнанку деревья да вспучившийся асфальт. Хорошо хоть, что трупы на дороге не валяются, но долго ли ждать? С момента, как имя Эммы высветилось на кинжале с волнистым лезвием, прошло несколько недель. Они каждый день собираются в доме под номером 108 – все, кого волнует судьба Эммы, — и угрюмо молчат, лишь изредка вяло перекидываясь мнениями: испробовано уже все, что можно и нельзя. И того, чего нельзя, испробовано на порядок больше. Регина сидит в стороне и не вступает в диалог, видя, впрочем, что Мэри Маргарет это нервирует. Она поглядывает на Регину все чаще и хмурится, когда та ловит ее взгляд. Робин, стоящий рядом с Региной, кладет руку ей на плечо и слегка сжимает пальцы. Джонс безучастно глядит в окно, в темную ночь, словно надеясь высмотреть там Эмму. Голд, воспрянувший от своего вынужденного сна, и Белль, держащая его за руку, устроились на диване. За ними нервно вышагивает Дэвид, то и дело ерошащий волосы. Генри притулился в дальнем углу и листает зачем-то книгу сказок, будто надеясь найти в ней ответ. Ответов нет и не предвидится. Эмма не является на зов, и нет никаких причин полагать, что она в принципе слышит их. Регина, как и Голд, убеждена, что какой-то другой мир поглотил Эмму, и теперь следует думать не только о том, как избавить ее от тьмы, но и как вернуть ее сюда — пока что вместе с тьмой. И, быть может, подставить себя под очередное проклятие. Регина не участвует в обсуждениях. Хватает с нее того, что она предоставляет свой дом для всех этих сборищ. Регина не имеет права злиться, но все-таки злится, и вряд ли злобу эту совсем никто не замечает. — А что думаешь ты, Регина? — громко спрашивает Мэри Маргарет, и присутствующие дружно оборачиваются. Регина вздрагивает, Робин сжимает ее плечо сильнее, чем нужно. Мэри Маргарет смотрит пристально, прищурившись и словно готовясь дать отпор на любое предположение. — Почему я должна что-то думать? — огрызается Регина больше по привычке, чем из-за того, что ей действительно хочется нагрубить. Она думает об Эмме слишком много, чтобы сознаваться. И все же никаких подвижек в поисках решения. Что, если она думает не о том, о чем надо? Мэри Маргарет моргает. — Прошло уже столько времени, — голос ее звучит обвиняюще. — А мы так и не смогли достучаться до Эммы! Как будто Регина в этом виновата! Вот уж новость из всех новостей! — Почему ты высказываешь это мне? — приподнимает брови Регина. — Он призывал ее тысячу раз, — она кивает на мрачного Крюка, — и не сумел докричаться. Вали все на него. Мэри Маргарет поджимает губы, Крюк что-то бормочет, не поворачиваясь. Регина хмыкает и скрещивает руки на груди. Не нравится? Ой, как не нравится! Но Регине тоже не нравится, что от нее ждут невозможного. Она понятия не имеет, что должна делать. Или что может сделать. Даже Голд, веками носивший темную шкуру, пребывает в растерянности, хотя и не особо стремится это показать. Но все почему-то смотрят на Регину как на ту, кто должен исправить положение. В другое время, в другом месте, при других обстоятельствах она бы радовалась чужой зависимости от нее. Но не сейчас. Сейчас ее это злит. Потому что она бессильна. И никак не может объяснить это Генри: с каждым ее словом в его глазах угадывается все больше разочарования. — Город не устоит, если мы ничего не придумаем! — восклицает Мэри Маргарет нервно, все еще сверля взглядом Регину. — Неужели у тебя совсем нет идей? Регина фыркает. — Ты думаешь, если бы я могла, я бы не сделала все возможное? — цедит она недовольно. Вот только пусть попробуют сказать хоть что-нибудь! Мэри Маргарет не обманывает ожиданий: — Она прыгнула во тьму, спасая тебя! Робин открывает было рот, чтобы что-то сказать, но Регина опережает его: — Правда? А я думала, она прыгнула туда, чтобы спасти всех вас. Мне нужно объяснять, в чем тут подвох? Она нехорошо щурится, а потом довольно усмехается, видя, как сглатывает Мэри Маргарет. Им всем прекрасно известно, что, стань Злая Королева Темной, не сидеть бы им тут и не рассуждать о спасении мира. — Я думаю, всем нам надо успокоиться, — пытается внести свою лепту в разговор Дэвид, но у него не слишком хорошо получается: Мэри Маргарет даже не смотрит на него. Все ее внимание достается Регине, которая недовольна этим обстоятельством. — Мы спокойны, — открывает рот Крюк, и все поворачиваются к нему: в последнее время он больше молчит, удрученный произошедшим. Эмма не идет на его зов, а ведь в его руках кинжал. По крайней мере, был первое время. Регина хмурится, вспоминая, сколько ей пришлось уговаривать Крюка отдать кинжал Темного. Признаться честно, она боялась, что Эмма, появившись, соблазнит бравого пирата и заберет кинжал. Вот тогда всем пришлось бы еще хуже, чем было сейчас. Хм, а хуже-то возможно? На улице снова что-то бахает. Город разваливается, над ним нависли черные тучи, и даже ветер перестал дуть. Очень жарко, будто кто-то открыл окно в преисподнюю, спасают лишь кондиционеры. Эммы нет в этом мире, почему же происходят разрушения? — Пусть она отдаст кинжал, — хмуро велит Мэри Маргарет. Регина, у которой кинжала в руках нет, ощущает инстинктивное желание прижать его к груди. — Зачем? — враждебно интересуется она. Оглядывает присутствующих и повторяет: — Для чего? — Чтобы мы могли пытаться вернуть Эмму, конечно же! — восклицает Мэри Маргарет. Она сегодня восклицает очень много, вероятно, виной тому отсутствие Нила, с которым сидит вдова Лукас: без него можно не разговаривать шепотом. Регина нахохливается и сбрасывает с плеча руку Робина. — Кинжал я вам не отдам, — шипит она, готовясь к борьбе. Ей немного непонятно, почему она так цепляется за кинжал, но одно она знает точно: никто его не получит. Не сейчас. Словно это ее задача: охранить Эмму от чужих посягательств на ее свободу. В качестве отплаты за спасение. — Это еще почему? — удивляется Мэри Маргарет. — Я что-то не припомню, чтобы он принадлежал тебе. — У всех у нас равные права, — поддерживает жену Дэвид. Регина презрительно смотрит на них. — Вы себя-то слышите? — саркастично интересуется она. — Права на кинжал? А может быть, сразу права и на Эмму? Под тяжестью ее взгляда Чарминги смущаются. Со стороны Генри слышится смутный вздох: он не вмешивается, но тоже хочет как-то высказать свое мнение. Регине становится неудобно, что она забыла про сына. Все они забыли про него! — Единственный, кто тут может распоряжаться кинжалом, это Генри, — резко говорит Регина, и никто не берется ей возражать. Даже Генри: он лишь удивленно улыбается. — Кинжал должен остаться у Регины, — веско постановляет Голд. Мэри Маргарет тут же вскидывается с «Почему это?!», Дэвид поддерживает ее, как, впрочем, и Крюк, подозрительно поглядывающий на Регину. Регина же только усмехается, задирая подбородок. Она не ждала, что Голд встанет на ее сторону. Да и зачем бы ей те, кто сделает это? Разве она всерьез намерена бороться за возможность обладать Эммой? Регина меняется в лице. Ей не нужно обладать Эммой. Она всего лишь хочет, чтобы никто не помешал ей сейчас: словами или делами. — Потому что она не испытает соблазна использовать кинжал для своих нужд, — мрачно поясняет Голд. Регина подавляет смешок. Она думала об этом. И даже — соблазн был велик — однажды шепотом назвала имя Эммы, глядя на проклятый кинжал. Ничего. Тишина. Пустота. Будто это всего лишь бутафория, а не самое мощное из возможных оружий. Мэри Маргарет возмущенно смотрит на Голда: — Я ее мать! Регина качает головой. Напомнить про Кору? — А я — жена Румпеля, — тихо вмешивается Белль. — И все же воспользовалась кинжалом. Она поджимает губы, а Голд успокаивающе гладит ее по руке. Дэвид и Мэри Маргарет переглядываются. Отчетливо заметно, что им хочется не согласиться с частью про «не испытает соблазна», но они вроде как уже помирились со Злой Королевой и некрасиво возвращаться к прежним подозрениям. — Уже поздно, — примирительно говорит Робин. — Может быть, продолжим завтра? Регина невольно смотрит на часы. Половина восьмого вечера. За окном уже темно, и грохочущие звуки прекратились, словно Эмма или кто-то еще ушел спать. Чарминги уходят с недовольными выражениями лиц и не прощаются. Крюк идет за ними, на пороге оборачивается и спрашивает Регину: — Ты точно не можешь ее вернуть? В его глазах мелькает надежда, однако Регине не хочется его обнадеживать. — Увы, — она старается, чтобы ее голос звучал сокрушенно. — Мое могущество не безгранично. Это так. Пусть даже сейчас она самый сильный маг города. И, вероятно, Земли. Крюк опускает плечи. Он выглядит как щенок, которого никто не гладит. Мгновение Регина колеблется, думая, не предложить ли ему ободряющих слов, но потом одергивает себя. Это задача Эммы. Не ее. Вслед за Крюком уходит Белль, а Голд, кивнув ей, останавливается возле Регины и пристально смотрит на нее. Она чувствует опасность. Ее раскусили? — Ты ведь знаешь, что есть способ? — спрашивает Голд прямо. Что ж, спасибо ему, что он не заговорил об этом перед остальными. Регина на мгновение замирает, потом морщится, кивая: — Знаю. Конечно, она знает. Но не знают остальные, а она не собирается им признаваться. Не тот случай. Голд недолго молчит. — И ты сделаешь это? — он практически утверждает. — Я не хочу это делать, — сердито говорит Регина, не глядя на Голда. — Это не моя проблема. В самом деле, почему это всегда ложится на мои плечи? Она искренне возмущена, тем самым пытаясь скрыть свое неудобство от разговора. Ведь Голд знает, что за колдовство она намерена провернуть. И именно поэтому ей нужен кинжал. Регина не любит быть должна. Тем более Эмме. Вот только Голд не должен знать, что в действительности Регина сама хочет сделать это. Она обязана. Не себе, так Генри. Эмма может быть ей чужой — хотя теперь уже вряд ли, —, но для Генри она навсегда останется мамой. Как бы Регина ни противилась. С этим можно только смириться. — Не так уж часто, — возражает Голд. — Пока здесь была мисс Свон, большую часть проблем разруливала она. — Она и создавала эту большую часть, — бурчит Регина, устало прикрывая глаза. Потом вздыхает, признавая, что Голд все-таки прав. Даже в этой круговерти с Робином Эмма делала все возможное. Не стоит, наверное, вспоминать, что именно она эту кашу и заварила, да? Регина поджимает губы. Действительно, не стоит. Если учесть, что это был план Зелены, и что от Эммы мало что зависело. Регине не слишком сильно хочется оправдывать Эмму, но из песни слов не выкинешь: сестра подставила Эмму и сняла все сливки. Регина знает, что должна злиться именно на Зелену, но по привычке злится на Эмму. Это ведь так удобно. Голд окидывает Регину долгим взглядом. У него не осталось силы, и все же Регина по-прежнему ощущает себя маленькой девочкой рядом с ним. Маленькой и неопытной. — Я полагаю, ты знаешь, на что идешь, — равнодушно кивает он наконец и уходит к своей Белль, которая терпеливо ждет его у машины, пусть даже ехать им чуть больше пяти минут. Вероятно, с возвращением человечности к Голду вернулась и боль в ноге. Регина смотрит, как оба они садятся в автомобиль, и закрывает входную дверь в момент, когда слышится звук заведенного мотора. Подошедший Робин обнимает Регину со спины, утыкается носом в ее волосы. — Они утомляют, — смеется он приглушенно, и на мгновение Регина растворяется в нем, в его прикосновениях в его нехитрой ласке. Робин — именно тот, кто был нужен ей всегда: немногословный и заботливый. Он готовит ей чай и выслушивает все ее негодования, одним взглядом помогая справиться с проблемами. Вот только нынешнюю проблему ему разрешить не под силу. — Да, — соглашается Регина, поворачиваясь и нежно целуя своего мужчину. — И я бы хотела сегодня отдохнуть. Робин понимает. Робин вообще все понимает. Уже за одно это его можно было бы полюбить. Он кивает и отстраняется. — Заберу Роланда. Роланд там же, где и Нил-младший: у Лукас. Старуха и рада повозиться с молодняком, так что нет смысла ее жалеть. Регина на мгновение поддается желанию переиграть все и попросить Робина остаться, но потом встряхивается. Зря она, что ли, готовилась столько времени? — Погоди! — спохватывается она. — Я бы хотела, чтобы ты захватил с собой Генри. Ее сыну нечего делать в доме, куда станет призываться дьявол. Робин выглядит удивленным, но всего лишь на мгновение, затем снова кивает: — Тогда я завтра заберу его на охоту. В их лесу невозможно найти никого, крупнее белки, но Регина не собирается сообщать это Робину. — Отличная идея! — почти не фальшиво радуется она и прикусывает язык, готовый выболтать, что Генри завтра вообще-то в школу. Никакой школы: она закрыта. Есть риск обрушения зданий, а защитить все магическим куполом Регина не может, не хватает сил. Магазины и другие заведения работают: под ответственность хозяев – тех, кто любит рисковать. Но школу Регина лично распорядилась закрыть. Так что в лесу будет безопаснее. Регина не вспоминает, что деревья тоже умеют падать. — Я подожду в машине, — предлагает Робин, еще раз целует Регину и уходит. Она задумчиво смотрит ему вслед, потом громко зовет: — Генри! Топоча тяжелыми ботинками, тот выходит из кухни. — Чего? — он выглядит угрюмым и уставшим. Вся эта кутерьма с Эммой бьет по нему больнее остальных, да вот только кто же о нем подумает? Регина. То, что она собирается делать, в основном для Генри. И самую капельку — для всех остальных. Возможно, что и для Регины тоже. Чтобы совесть ее была чиста. — Милый, — проникновенно начинает Регина, давно подготовив длинную речь, — мне нужно… — Ты хочешь попытаться вызвать Эмму в одиночку, — перебивает ее Генри. — Я уже понял, да. Он улыбается, и в его улыбке предвкушение. Регине стыдно, что она может снова не оправдать его надежд, но лишить себя и Генри этой маленькой радости она просто не может. — Да, дорогой, — соглашается она с облегчением: ей не нужно ничего говорить. Ее мальчик достаточно умен. Генри обнимает ее. — Иди с Робином, он уже в машине, — бормочет Регина куда-то ему в отросшие волосы и, не удержавшись, крепко обнимает сына. — Ты ведь справишься? — спрашивает он. Регина кивает. И, спохватившись, добавляет: — Я сделаю все. Она действительно сделает. И наплевать на последствия. Оставшись одна, Регина плотно задергивает шторы и приглушает свет. Медлит перед тем, как открыть холодильник и достать оттуда чашку с водой, смешанной с кровью. На чашку наложены чары невидимости, Регина долго шарит рукой по полкам прежде, чем натыкается на нее. Держит в руках и долго смотрит, напряженно обдумывая свое решение. Этот обряд… необычен. В состав зелья для призыва входит кровь того, кто совершает призыв. Но если бы дело было только в этом… Регина сжимает губы. Часть крови должна быть менструальной. Это обязательное условие. Старый, древний обряд, противиться которому не может никто: так утверждала Кора. Был ли ей смысл врать? Регина надеется, что нет. Да и сама она знает, что кровь во время цикла на самом деле обладает куда как более сильными свойствами, чем кровь обычная. На крови вообще замешано множество ритуалов, и все они достаточно темны. Но самое плохое заключается не в этом. Менструальная кровь служит для приворотов. Всегда. Не бывает исключений. А Регина не собирается привораживать Эмму. По крайней мере, не в этом смысле. Но, может быть, Темного приворожить невозможно? Регина решает, что надо спросить у Голда, но почти сразу раздумывает это делать. Давать ему лишний повод поглумиться? Он наверняка и так это делает. Может быть, даже прямо сейчас. Регина гневно раздувает ноздри и мотает головой. Отросшие волосы задевают щеку. Она ведь призывает не Эмму, в конце-то концов! Она призывает Тьму! А разве можно приворожить ее? Конечно нет! Все это делать должна не она. Совершенно не она, это не ее дело, пусть даже Эмма приняла на себя ее участь. Крюк — вот кому Эмма нужнее. Но беда заключается в том, что у Крюка не бывает циклов. Или он о них старательно молчит. А взятая взаймы кровь не работает: призывать должен только тот, из чьего тела она вышла. Если бы им нужно было только приворожить Эмму, заклинание мог бы произнести кто угодно, но… Регина никому не возьмется рассказать, как именно добывала кровь, и надеется только, что затраченные усилия того стоят. Сегодня третий день ее цикла, и упускать его нельзя, иначе придется ждать еще месяц. Регина на мгновение прикрывает глаза, спрашивая себя, готова ли. Она думает, что готова. Ко всему, что только может случиться. Не такое уж сложное это зелье: кровь обычная, кровь ежемесячная, чуток слюны, стакан воды и то, что принадлежит вызываемому. Добавить пригоршню серебра, размешать жидкости, вылить в деревянную плошку, зажечь черную свечу. Вместо пригоршни Регина опускает серебряное кольцо, надеясь, что этого будет достаточно, следом макает в окрашенную красным воду кинжал: что-то, принадлежащее Эмме, чтобы призыв сработал на нужного человека. С гримасой легкого отвращения она мешает в миске деревянной ложкой и вспоминает, что не нарисовала мелом нужную фигуру на полу. Опустившись на колени, Регина тратит еще минут пять на то, чтобы как можно более верно начертить линии, которые должны сложиться в определенный знак: слившиеся между собой зеркальце Венеры и щит Марса — мужской и женский символы. Удовлетворившись результатом, Регина ставит плошку в центр меловой фигуры, осторожно опускает туда маленькую икеевскую свечку — потому что она единственная, обнаруженная в доме — и длинной спичкой поджигает фитилек. Тот занимается неохотно, Регина успевает понервничать. Время уходит: нужно завершить обряд до полуночи, пока не истек третий день. В полночь все демоны и ведьмы, призванные днем, становятся свободны. После полудня их можно будет призвать снова, но до этого следует привязать к себе понадежнее, чтобы не ускользнули обратно в свою темноту. Регина открывает рот, чтобы произнести заклинание, и тут ее прошибает страх. А что, если сработает не так? Что, если она все же приворожит Эмму? — Почему с тобой всегда так много хлопот, Эмма… — бормочет Регина сокрушенно и испуганно ахает, когда наверху хлопает кем-то открытое окно. Слетевший со второго этажа ветер задувает свечу. Регина тотчас же хватает кинжал. Она же не произнесла нужных слов! Она не довела обряд до конца! Гостиную окутывает мягкий полумрак, в котором суматошно сгущаются тени. Регина напряженно следит. В ней нет страха, только легкое беспокойство. Она не знает, какой придет к ней Эмма. Фигура Эммы обретает плотность неспешно, в противовес по-прежнему хаотично мечущимся теням. Лицо ее остается в темноте, когда звучит голос: — Наконец-то. Регина не сразу понимает, о чем именно толкует Эмма, а поняв, возражает: — Крюк призывал тебя. Эмма смеется, и Регине внезапно приятно слышать ее смех: обычный женский смех. Не визгливое кривляние Темного. — Может быть, я не хотела бежать на его свист? Может быть, я ждала, когда меня призовешь именно ты? — Эмма чуть сдвигается в полумраке, тени, разбежавшиеся было, тут же густо облепляют ее вновь. — Я призывала тебя, — хмурится Регина. Эмма отмахивается от ее слов. — Тогда ты была не одна. Свет чуть пробивается к Эмме, по крайней мере, теперь ее видно лучше. Она склоняется вдруг к плошке, стоящей у ее ног, и обмакивает туда пальцы. Регину словно прошибает ток. Она как завороженная смотрит на Эмму, которая подносит руку к лицу и втягивает в себя запах. — Я всегда знала, что ты пахнешь сладко. Эмма говорит дурные вещи совершенно обыденным тоном. Таким, что Регина не сразу реагирует, выдыхая: — Замолчи. Эмма послушно умолкает, ведь кинжал до сих пор в руках Регины. Зато она делает кое-что другое, и Регина морщится, когда язык быстро облизывает мокрые пальцы. Там ее кровь. Та самая кровь. Это отвратительно. — Ты омерзительна, — с чувством проговаривает Регина и получает в ответ хриплый смех. — А ты вкусна. Что-то резко меняется. Словно одна тень уходит, а на смену ей является другая. Эмма без труда переступает черту. Регина, не ожидавшая от нее такой легкости — ведь меловая черта должна удерживать! — пятится и натыкается задом на острый угол стола. Ахает от неожиданности и легкой боли, моргает — и Эмма исчезает. А потом, пока Регина гадает, куда она делась, появляется вновь: рядом с хозяйкой дома, на расстоянии двух-трех шагов. Встает, вытянувшись: вся в черном, с забранными в пучок светлыми волосами — гораздо более светлыми, чем обычно. Да и лицо ее какое-то уж слишком белое, словно Эмма старательно вымазывала его белилами. Светлые глаза потускнели и запали. Она выглядит гротескно и жутко, с каплей крови, застывшей в уголке рта. Регина так пристально смотрит на кровь, что Эмма понимает, в чем дело. Быстро облизнувшись, она качает головой. — Ты слишком пахнешь. Это странная, кривая и какая-то ломкая фраза. Регина придавливает ее к нёбу зубами и пытается размолоть, но не получается. Ноздри Эммы раздуваются, кулаки сжимаются, она делает шаг вперед. Регина поспешно направляет на нее кинжал. — Остановись! Эмма стоит смирно, но шестое чувство подсказывает Регине, что это ненадолго. Вот теперь страх просачивается откуда-то изнутри: в замершей Эмме есть что-то жуткое. Что-то неотмирное. Что-то звериное. Регина крепче сжимает кинжал. Она надеялась, что они поговорят, что Эмма расскажет, где была, что вместе они придумают, как справиться со всем, что случилось. Но разговоры Эмму, кажется, не интересуют. Она разглядывает Регину в упор, и глаза ее вспыхивают то и дело, а верхняя губа приподнимается, словно в оскале. Регина открывает рот, чтобы велеть Эмме быть умницей. Напрасно. Почуяв намерения Регины, Эмма хватает ее в один миг и встряхивает, словно куклу. Голова Регины дергается из стороны в стороны, зубы клацают. Эмма смеется, блестя глазами, и в ее глазах очень мало от самой Эммы. По сути, там кто-то другой, и ему наплевать на то, что Регина едва-едва наладила отношения с Эммой, что Регине ничего не нужно от Эммы, и она хочет, чтобы и Эмме ничего не было нужно от нее. Темный пришел на запах крови, он будоражит его, возбуждает и привязывает, не позволяя раствориться в ночи. — Я приказываю тебе… — высоким голосом начинает Регина. — Ты не можешь мне приказывать, — мурлычет Эмма, обрывая ее. — Я не Румпельштильцхен, покорный оружию. Регина вскрикивает: руки, сжимающие ее, причиняют боль. Боль намеренную и оттого еще более отвратительную. Эмма не подчиняется кинжалу? Но почему она тогда пришла? Регина успела забыть, что произносила заклятие призыва, а на зов кинжала Эмма не отвечала с самого начала. Она дергается, пытаясь освободиться, и в какой-то момент лезвием прорезает одежду Эммы, явно добравшись до кожи. Эмма шипит, глаза ее особенно ярко вспыхивают в сумраке комнаты. Она склоняется и прижимается холодными губами к губам Регины. Регина возмущенно мычит, но ничего не может сделать: демон, пришедший ночью, сильнее ее. А именно демон управляет сейчас Эммой. — Твоя кровь, — выдыхает Эмма возбужденно, разрывая поцелуй. — Я чую ее. Она ведет меня. Зачем? Зачем ты сотворила заклятие на крови? Она склоняется и протяжно лижет губы Регины. Это ужасно мерзко, Регина плюет ей в лицо и со злорадством смотрит, как ниточка слюны тянется с носа отпрянувшей Эммы. — Отпусти меня немедленно! — шипит Регина. Сжавшаяся, она стоит неподвижно, наконец осознав, что чем больше сопротивляется, тем сильнее стискивает ее Эмма. Ее знобит, словно в лихорадке: от омерзения, от страха, от злобы. Все вместе сливается внутри в бешеный водоворот, в котором чуть не захлебывается Регина, когда Эмма швыряет ее на пол. Упав на спину и больно ударившись затылком, Регина невольно разжимает руку. Кинжал улетает в темноту, а вместе с ним улетает и надежда на благополучный исход. Упираясь локтями, Регина поспешно отползает от наступающей Эммы, но вот наступает миг, когда больше некуда ползти. — Прекрати, — шепчет Регина, которая только сейчас начинает понимать, какие именно инстинкты будит в Эмме ее кровь. — Немедленно прекрати! Страх сжимает сердце, разливается в крови, взбудораживает ее и толчками бьется в венах. Она не готова к этому. Она может быть готова к чему угодно, но только не к этому! Только не с Эммой! Регина знает, что сейчас произойдет, и полна решимости не дать этому случиться. В ней достаточно сил, чтобы сражаться. Еще в ней достаточно слов, но вряд ли слова сейчас помогут. Сейчас вообще ничего не поможет: перед тем как начать обряд, Регина завесила дом плотным магическим покрывалом, чтобы никто из горожан ей не помешал. И прямо сейчас у нее нет времени, чтобы его снять. С несвойственным ей изяществом Эмма опускается на колени рядом с застывшей Региной. Молча, не сводя взгляда с побелевшего лица, принимается расстегивать на Регине блузку. Ее пальцы холодны как лед, когда она пробирается ими под лифчик и зажимает сосок. Вот тогда Регина словно просыпается. Она уверена, что оставляет следы. Что ногти ее достаточно глубоко прорезают белое лицо и шею, что зубы больно впиваются в мочку уха, что крик звучит не хуже крика разъяренной баньши. Вот только Эмме нет до этого никакого дела. Она рвет на Регине остатки одежды, оставляя ее совершенно обнаженной, а потом прижимает одной рукой к полу. Ладонь ее — словно раскаленное тавро, и она сжигает кожу и мясо. Регина визжит, принимаясь извиваться, и, изловчившись, с силой кусает причиняющую боль руку. Во рту остается привкус крови, но Эмме все равно. Она молча раздвигает ноги упирающейся Регины коленом, и нет никакой возможности противостоять этой уверенной силе, которая не принадлежит человеку. Регина тяжело дышит, в голове пульсирует только одна мысль: «Этого не может быть! Этого не может быть!» Это не приворот, это всего лишь заклинание призыва! Так не должно было случиться! Она должна была повиноваться кинжалу! От Эммы пахнет дымом, и это странный, невесть откуда взявшийся запах. Он будоражит и нервирует едва ли не больше, чем все остальное. — Не сопротивляйся, — говорит Эмма приглушенно, рот ее кривится, словно она пытается не произносить эти слова. — Не сопротивляйся. Кажется, она добавляет «пожалуйста». Регина хочет расслабиться. Понимает, что так будет лучше, но ничего не может с собой поделать. У нее все еще месячные, это сковывает сильнее, чем все остальное. Вместе с нижним бельем исчезла и прокладка, и мысль о том, что Эмма сейчас коснется ее там, заставляет передергиваться от ужаса и отвращения. В Зачарованном Лесу Регине было бы все равно, но она слишком долго живет в этом мире, чтобы не перенять от него массу вещей. Эмма входит в Регину сразу тремя пальцами, и для неподготовленного тела это слишком. Глаза Регины закатываются, она болезненно стонет, ладонями упираясь Эмме в плечи. Пальцы ворочаются внутри раскаленными кольями, царапают и рвут, Регина открывает рот, чтобы заорать, однако вместо этого лишь бессильно выдыхает магию. Магия оседает на волосах Эммы блестками и ничего не делает. Регина мотает головой и пытается вытолкнуть Эмму из себя, но не может. Это даже не похоже на секс. Эмма не получает удовольствия и не доставляет его Регине. Она просто насилует ее с какими-то своими целями. Регине так больно, что она не может придумать, с какими именно. Злоба смешивается внутри нее с абсолютным бессилием, и руки Регины слабеют ровно в тот момент, когда Эмма оставляет ее в покое. Решив, что мучение окончено, Регина вновь пытается отодвинуться, но Эмма опускается ниже, пряча лицо между ее бедер, и принимается вылизывать. Это могло бы быть приятно, если бы Регина была хоть немного возбуждена, но ситуация возбуждению не способствует. Кроме того, от действий Эммы становится только больнее, у нее слегка шершавый язык — почему? Регина извивается, выкрикивая проклятия, однако Эмме все равно. Остается только стиснуть зубы и вцепиться Эмме в волосы в надежде выдернуть их все до единого. Эмма зализывает ее раны, словно извиняясь за все, что сотворила, а Регина борется с желанием рассыпаться в пепел, потому что не знает, сможет ли дальше с этим жить. Пахнет кровью. Тут и гадать не надо — это ее кровь. Эмма что-то порвала ей внутри и теперь пьет кровь, словно вампир. Смакует, как вино: немного одного сорта, немного второго — изысканная, должно быть, смесь. Более сумасшедшую ситуацию нельзя и придумать. Регина лежит тихо, потому что тогда не так больно, и чувствует, как Эмма отодвигается от нее, одним пальцем собирая ту кровь, что еще осталась, и что-то рисует на животе. При всем желании Регина не распознала бы сейчас, что это за символ. — Сука, — хрипло говорит она, потому что сорвала голос, вопя от боли. — Я до тебя доберусь. Ей не нужны извинения. Такое смывается только кровью. И уж в этот раз кровь будет не ее. Эмма тихо смеется и продолжает рисовать. Регина бьет ее по руке, отпихивает от себя, планируя сесть, но приступ боли внизу живота скручивает тело в тугую пружину и отправляет обратно на пол. Она скулит, прижимая колени к груди, и боль вновь рождает в ней подзабытую злость. Ей хочется убить Эмму. Она даже вскидывает руку, но с пальцев срывается лишь невнятный пшик. Эмма садится рядом на пол, ее лицо снова в темноте, но даже так видно, что у нее чистые губы и подбородок. Чему тут удивляться? Магия везде магия. — Не бойся, — спокойно говорит она. — Теперь я тебя не трону. Регина смеется и сворачивается в новом припадке. — Да, ты уже меня достаточно тронула! — хрипит она яростно. Между ног пульсирует режущая боль. Регина может сделать так, чтобы эта боль передалась Эмме, но сил не хватает. Эмма сидит неподвижно. — Это пройдет, — обещает она. — Через пару минут. Регина не верит, но молчит: ей даже говорить больно. Зато говорит Эмма: — Кровь будит зверя. Так всегда было и всегда будет. Зачем ты призывала Темного своей кровью? Ты не знала, что он должен будет получить ее в достатке — так или иначе? В голову настойчиво стучится упущенное воспоминание. Это старое откровение. И Кора говорила о нем, да. Регина забыла. Не посчитала важным. Подумала, что Кора просто пугает. «Никогда не призывай демонов сильнее себя, — учила старая ведьма. — Они захотят испить твоей крови, пометить тебя так, как не пометит больше никто. Показать всем, что они принадлежат тебе, а ты принадлежишь им. Заклятие призыва связывает двоих сильнее самого верного приворота…» Как она могла забыть? Как вообще такое можно забыть? Регину колотит. Она не из тех, кто считает женщину виновной в изнасиловании, но сейчас получается так, что все это действительно произошло по ее недосмотру. Из-за ее самоуверенности. И женщина виновата в любом случае. Потому что они обе — женщины. — Я бы попросила прощения, но не думаю, что это что-то изменит, — говорит Эмма, и в ее голосе нет ни капли сожаления. Регина все еще молчит. Но слушает очень внимательно. А потом осторожно выдыхает: — Я могла бы дать тебе крови просто так. Она бы не дала. Кровь — священное питье. Но попытаться стоило. Эмма качает головой. — Это все слишком древнее, чтобы понять. Даже я не понимаю. Но теперь я тебя не трону. Я сделала все, что было нужно. Регина больше не видит в ней Темного. И не слышит. Это Эмма. И это Эмма только что изнасиловала ее. Это в ней плещется сейчас кровь Регины. Боль действительно стихает, и вот уже Регина может двигаться. Она делает это предельно осторожно, боясь, что ее снова скрутит, но все нормально. Тогда она садится, а затем и встает на дрожащие ноги, игнорируя протянутую руку поднявшейся следом Эммы. Темный излечил ее? Сначала причинил боль, а затем дал лекарство? Это еще более унизительно, чем все остальное, словно Регина для него — девочка для битья, о здоровье которой надо заботиться, если хочешь и дальше продолжать ее бить. Или, скорее, девочка для питья. Регина вспыхивает жаром. Она не получила ничего, кроме унижения. Ей мокро и все еще немного больно, но больше всего ей стыдно, хотя вот уж стыдиться должна совсем не она. Регина собирает себя по частям: она всегда думала, что это не больше, чем фигура речи, но сейчас ей кажется, что тело действительно рассыпалось на куски. Внутри явно что-то порвалось, тут не помешал бы врач, раз уж магия пока в разрозненном состоянии. Злость вскипает приливной волной. Нельзя тронуть Темного волшебством, но можно кое-чем другим. Размахнувшись, Регина кулаком бьет Эмму по лицу. Удар отзывается ломящей болью в пальцах, однако ощущается полное удовлетворение: и от этой новой боли, и от того, что Эмма не увернулась, а упала, не устояв на ногах, и из разбитой губы споро заструилась кровь. — Ты выбила мне зуб, — растерянно говорит Эмма, ощупывая лицо. Она сидит на полу и часто моргает, так похожая на себя прежнюю. Но не стоит обманываться. Потряхивая рукой, Регина злобно скалится: — Жаль, что только один. Она хотела бы сотворить с ней намного больше, вот только смысла нет. Сделанного не вернешь. И это навсегда останется между ними. До скончания времен. Регина собирает остатки своей одежды и принимается одеваться. Молча. Часы отсчитывают оставшиеся до полуночи минуты. Будь Эмма мужчиной, мужчина этот жил бы намного меньше, чем рассчитывал. Но Эмма женщина. Женщина-Темный. Кроме того, нечто подобное Регина творила когда-то давно с неугодными ей ведьмами. Теперь это вернулось к ней бумерангом. Впрочем, Регина не собирается долго быть виноватой. Боль, причиненную Эммой, она запомнит, переварит и пустит на дело. Ее промах останется только ее промахом, с ним она тоже научится жить. А Эмма пусть живет с тем, что сотворила. Регина с удовольствием поможет ей об этом не забыть. Некстати приходит в голову воспоминание о том, чьей дочерью является Эмма. Яблоко от яблони. Возможно, еще год назад Регина взялась бы мстить по новой — всем без исключения. Но не теперь. Регина знает, почему относится ко всему произошедшему легче, чем следовало бы. Она может это отрицать, но она была готова. Подсознательно ждала, что случится нечто подобное, потому и медлила с призывом, просчитывая последствия. Это инстинкты. Голые инстинкты, продиктованные древнейшим из заклятий, наложенным на древнейшее из зол. Темный взял след и потащил за собой Эмму. Могла ли она воспротивиться ему? Вероятно, с тем же успехом, что противилась Регина. Так что же, они обе жертвы? Регина вспыхивает. Она не готова делить перенесенное с Эммой. Как минимум потому, что это пальцы Эммы были в ней, а не наоборот. Все же внутри что-то лопнуло. Растеклось ядом. Пустило корни. Регина уже не может смотреть на Эмму так, как смотрела на нее прежде. Ей хочется окунуться в воду и смыть с себя ее прикосновения. Да вот только память смыть невозможно. Эмма встает, вытирая кровь рукавом: щека ее чуть припухла. Так странно, что тьма не лечит ее. Или она сама не хочет. Регина невольно отшатывается. Эмма замечает это и ощутимо скучнеет. — Я не хотела, чтобы так случилось, — говорит она, но в ее голосе снова нет сожаления. — Тогда ты могла прийти и без зова, — огрызается Регина. Эмма кивает. — Я тебя вынудила произнести призыв, — она констатирует это бесцветно, и Регина ожесточенно кивает. — Ты меня вынудила! Они смотрят друг на друга: Эмма — почти равнодушно, Регина — пылая яростью. Она — жертва. И ее вынудили! Ею воспользовались! Ее тело перетряхнули, как куль с мукой! — Ты бы сделала то же самое и со своей матерью? — ядовито интересуется она, с далеким оттенком злорадства представляя себе эту картинку. Сейчас она может представить все что угодно, и ей не стыдно. Ей помогли переступить черту. Эмма не шевелится, только глаза ее неясно мерцают. — Как знать, — отвечает она, и ее ответ вдруг понижает градус ненависти в Регине. Почему? Регина знает, что прежняя Эмма испугалась бы того, что творит. Может быть, и Румпельштильцхен боялся своей силы. Вот только сила не позволяла ему и не позволяет теперь Эмме выказывать этот страх. — Это приворот, — устало и неожиданно для себя произносит Регина. — На самом деле ты не хотела этого. Какая ирония. Она утешает Эмму после того, как та изнасиловала ее. И совершенно не ожидает услышать то, что слышит. — Как знать, — повторяет Эмма. Регина кашляет от неудачного вдоха. Чего она ждет? Эмма — Темная. Действительно, как знать? Говорит она правду или притворяется? И в каком моменте? Это раздражает. Это вызывает желание закричать и криком сбить Эмму с ног. — Это было зелье, — упрямо цедит Регина сквозь зубы. — Зелье на крови. Оно вынудило тебя прийти. Оно явилось толчком. Ей нужно оправдать Эмму, потому что тогда все будет казаться проще. Темного винить легко, гораздо сложнее принять факт, что пальцы принадлежали не ему. Но если он ими управлял… Между ними с Эммой всегда было множество намеков, Регина сама создавала их в надежде, что однажды Эмма заметит. Она завидовала ей, тому, что они с Генри есть друг у друга, и ей хотелось тоже обладать кем-нибудь из них. Возможно, что обоими сразу. Но Эмма не заметила ничего, и тогда появился Робин. А теперь… Теперь Регина получила то, что ей уже не нужно. Так бывает всегда. Регина знает, как просто вернуться к ненависти. Но ведь она только-только начала дышать. — Откуда ты знаешь? — улыбается Эмма. — Может быть, я могла сопротивляться твоему зелью? И просто сделала то, что ты от меня ждала? Регина немеет. Нет. Нет, нет, нет! Она не могла этого ждать. Никто не ждет насилия! Внутри все холодеет. Замораживает боль. Уводит Регину в глухую оборону. — Я ничего от тебя не ждала. И не жду. Регина отступает назад и, отвернувшись, ищет кинжал. Его нет. Страх не успевает сковать тело, а Регина уже видит, что кинжал на столе. Как он там оказался? Она подходит и замирает, занеся руку. Ей противно его трогать. Да и Эмма сказала, что не подчиняется ему. Это действительно так? — Я тебе этого никогда не прощу, — говорит Регина, разворачиваясь и в упор глядя на Эмму. Эмма кивает. — Я знаю. — Никогда, — повторяет Регина с нажимом. Ее трясет. Она пыталась сделать так, чтобы все прошло легче. Она хотела пережить этот момент. Но Эмма не позволяет ей и кивает снова. — Может быть, мы обе заслужили все это. Регина, не сдержавшись, бросает ей навстречу морозную бурю. Ледяное крошево обрушивается на Эмму, стремится выколоть ей глаза и пробить щеки, но темная магия вспыхивает огнем, и льду приходится осесть на пол частыми каплями. Вспышка силы вытягивает из Регины последние силы. Заслужила? Она заслужила?! Регина задыхается. Эмма смеется над ней, и этот смех едва ли не болезненнее, чем все остальное. А в следующее мгновение они вдруг стоят рядом, и ладонь Эммы пробирается под одежду Регины, ложась той на живот. — Я оставила тебе защиту, — шепчет Эмма перед тем, как поцеловать Регину. — И от себя самой тоже. Любое зелье на крови — это приворот. Я бы стала приходить к тебе, раз за разом, день за днем. Но кровь, собранная силой и страхом, может действовать и иначе, ты же знаешь. Она бормочет все это в перерывах между поцелуями, и Регина не может оттолкнуть ее, хотя очень старается. От Эммы не пахнет кровью, ее поцелуи не так уж противны сейчас, но Регина все равно сопротивляется. У нее холодные губы и горячий язык, который еще недавно был между ног Регины. Удивительное свойство человека — забывать о боли, когда ее больше нет. Вот и Регина вдруг чувствует легкое возбуждение. Она все-таки приворожила ее. Призвала и привязала к себе, наивно надеясь, что дикого зверя можно приручить. Эмма поступила верно, пусть даже Регина и отказывается это принять по очевидным причинам. Если бы не знак, нарисованный взятой насильно кровью, привороженная тьма на самом деле вернулась бы. И снова взяла бы свое. И так до бесконечности, Регине просто негде было бы укрыться. Это палка о двух концах. Ты одновременно и хозяин, и жертва. И кинжал тут бессилен: магия крови прочнее остального волшебства. Это все объясняет. Разуму, но не сердцу. Сердце руководит Региной и заставляет ее отпихнуть Эмму прочь. Она все еще не собирается прощать ее. — Пошла вон, — сквозь зубы выдыхает Регина, зло сверкая глазами. Растрепанная, она смотрит на усмехающуюся Эмму. Кинжал лежит рядом на столе, но пальцы Регины его не касаются. — Не смей выгонять меня, — шелестяще отзывается Эмма. — Никогда не смей. Ты призвала меня. Почему ты не хочешь теперь меня приручить? Регина все же хватает кинжал и наставляет его на Эмму. — Пошла вон! — орет она. Эмма, склонившаяся было к ней, тут же начинает пятиться. Регина продолжает направлять на нее кинжал до момента, как захлопывается дверь, оставляя Эмму на улице. Только тогда лицо Регины искажается в непонятной гримасе, а пальцы разжимаются. Кинжал падает на пол, звякнув. Тело пронзает крупная дрожь. Часы начинают бить. Полночь. Регина поспешно затирает меловую фигуру и выливает зелье в раковину, после чего долго пропускает воду. Ее все еще трясет, она кусает губы и не замечает, как из глаз капают слезы. Эмма говорила, что не повинуется кинжалу. Врала? Почему тогда ушла? Почему не добила? А если повинуется — почему не приходила, когда звал Крюк? Мысли об Эмме отзываются то возбуждением, то ненавистью. Регина не понимает, как должна думать о ней, и приходит к выводу, что не должна думать вовсе. Она не может хотеть ее. Она не хочет ее ненавидеть. Регина бредет в ванную и там со смятением принимается себя разглядывать. На ней нет ни единого синяка. Ни царапины. Ничего. Не веря своим глазам, Регина раздевается, берет маленькое зеркальце и просовывает его себе между ног. Руки дрожат. Не считая засохшей крови — ничего. Все цело. Ни разрывов, ни растяжений. Словно Регине все это приснилось. Она растерянно усаживается на холодный край ванны, слушая, как шумит набирающаяся вода, и пытается вызвать в себе отголоски той боли, что испытала. Ей удается это с невыразимым трудом, будто случившееся произошло никак не меньше нескольких веков назад. Тело словно забыло. Но сердце… Сердце-то помнит! От этого противоречия бросает то в жар, то в холод. Регина рассматривает в зеркальце свой живот, надеясь увидеть там знак, нарисованный Эммой. Но и его нет. Регина кончиками пальцев касается кожи и тут же отдергивает руку. Эмма больше не придет? Она оставила ей защиту и сказала, что это защита и от нее самой. Что это может значить? Регина сталкивалась с защитными заклинаниями, но наложить их против самого себя… Впрочем, она не Темный. Возможно, у него иная магия. Ей бы ненавидеть Эмму, ведь это — самая правильная из возможных реакций. Но вместо этого Регина ощущает смятение. И разочарование. И… Усталость. Регина думает, что долго не сможет заснуть, и засыпает, едва голова касается подушки. А проснувшись, продолжает искать ответы на свои вопросы. Она может сколько угодно отрицать, что в прошлом была жестока и несправедлива, но от этого не избавиться. И, так или иначе, но искупления ей не удалось добиться. Даже примирение с Мэри Маргарет не принесло настоящего покоя. Зато его принесла Эмма. Это — возмездие. И Регина получила его сполна. Такое для нее принять проще, чем факт новой обиды. Лучше. Она сама призвала кару на свою голову, чтобы избавиться, наконец, от мучительной вины, которую так долго пыталась забыть. Когда-то давно она причинила боль Грэму. Не знала, как лучше наказать, и поэтому, содрав его штаны, поставила на колени. А потом — изнасиловала магией. Она стояла и смотрела, как Грэм корчится на холодном полу замка, как магия тугой змеей врывается в него раз за разом — все сильнее и сильнее, как течет яркая кровь, как судорожно сжимается и разжимается разодранное отверстие между ягодиц Грэма. Грэм потом долго хромал. Регина смеялась: ей казалось, что все вокруг должны ее бояться, а значит, она сделает все, чтобы так и было. И вот теперь судьба вернула ей пощечину. Целый месяц после встречи с Эммой Регина зализывает раны: не физические, но вполне ощутимые. Чарминги и их ближайшие друзья по-прежнему собираются в ее доме, и Голд испытующе смотрит на Регину, словно ждет, что она расскажет ему, как все прошло. Он наверняка почувствовал вспышку магии, однако Регина молчит — упорно и слегка вызывающе. Никаких задушевных бесед. Ни с кем из этих. Она все крутит и крутит в голове произошедшее, прикидывает, возможно ли было поступить иначе, возможно ли было воспротивиться Темному. И нужно ли это было? Мысли не оставляют ее практически ни на секунду, только во сне Регина получает немного отдыха. Разрушения в городе постепенно прекращаются, и жители возвращаются к привычным занятиям. Регина, однако, не сразу снимает защиту. Она все оглядывается, будто ждет появления Эммы, но Эмма не приходит. Крюк изнывает от ее молчания, и Регина думает, стало бы ему легче, узнай он, что та сделала, когда появилась. Это только их тайна. Ее и Эммы. Пусть даже такая ужасная. В сердце неспешно селится спокойствие. Регина знает, что ее осудят, если узнают об изнасиловании и о том, что она пережила это легче, чем следовало бы. Что поделать: прошлое закалило ее в самом жарком из всех горнил. Кроме того, Эмма не отрицает свою вину, как долгое время делала ее мать, и для Регины это обстоятельство важнее, чем собственно факт насилия. Она не забудет, конечно, такое невозможно забыть, но, по крайней мере, она чувствует себя не такой жертвой, как это было много лет назад. Она вообще больше не чувствует себя жертвой, потому что принимает свершившееся как должное. Судьба — та еще извращенка. Ее удар был сильным и подлым, но — заслуженным. Регина верит в судьбу, а значит, она верит и в то, что искупление ей наконец дано. И кем — Эммой! В один из дней Регине не сидится дома. Она планирует отправиться к Робину, забрать его и Роланда, но перед самым выходом берется за кинжал и говорит тихонько: — Эмма. Кое с чем ей необходимо покончить. Прямо сейчас. — Зачем ты снова зовешь меня? Эмма появляется без спецэффектов: просто выходит из-за угла. Регина вздрагивает, на мгновение поглощенная дурными воспоминаниями. — Решила проверить, действительно ли ты не подчиняешься кинжалу. Эмма усмехается. — Ты лжешь, — и тут же добавляет: — И тебе все равно не понять, прихожу ли я просто на твой зов, или кинжал управляет мной. Регина сжимает губы. — Я пойму, когда прикажу тебе убить кого-нибудь. Эмма снова усмехается. — Ты этого не сделаешь. Она говорит абсолютно уверенно, и Регина понимает, что это правда. Такого она не прикажет. А Эмма, если захочет, может выполнять ее приказания до бесконечности. Какое-то время они молчат, стоя напротив друг друга. Их молчание не дружелюбно, но и не враждебно. Эмма терпеливо ждет. Наконец Регина не выдерживает. — Зачем ты это сделала? — спрашивает она хмуро, зная, что уточнений не нужно. Эмма дергает шеей. — Ты призвала меня… — Нет, — перебивает ее Регина. — Зачем ты дала мне защиту? Эмма морщится: — Это неважно. — Я хочу знать, — Регина поигрывает кинжалом. Эмма следит взглядом за ее рукой, потом вздыхает. — Ты должна быть свободна. От меня. И от призыва. Я знаю, что ты сделала это только потому, что посчитала себя обязанной мне. Регина криво усмехается. — Скажи еще, что ты специально изнасиловала меня, чтобы я больше не мучилась. Эмма молчит, и Регине становится жарко от ее молчания. Она открывает рот, но Эмма не дает ей сказать ни слова: — Зачем ты сейчас позвала меня, Регина? Разве нам есть о чем разговаривать? От нее веет внезапной враждебностью. Регина не дура. Она отлично понимает, что к чему. Им с Эммой теперь действительно не о чем говорить. Эмма отшатывается, когда Регина протягивает ей кинжал. — Возьми. Он принадлежит тебе. Услуга за услугу. Эмма — пусть даже не зная — позволила ей не быть зависимой от собственного заклинания и прошлого, а она позволит Эмме то, что в ее силах. Эмма медленно качает головой. — Что, если ты пожалеешь? — Я много о чем жалею, — откликается Регина. — О том, чего не сделала когда-то. Но об этом жалеть не стану. Она не хочет владеть кинжалом. И не хочет, чтобы им владел кто-нибудь другой. Эмма не заслужила такой участи. Даже после того, что сделала. Регина помнит, как ею владели все, кому было не лень: мать, Леопольд, Румпельштильцхен. Она может пойти по их стопам, а может разорвать этот порочный круг. Регина проявляет настойчивость, тогда Эмма все же забирает кинжал. Долго смотрит на него. Потом поднимает взгляд на Регину. — Ты ведь никогда не простишь меня? Голос звучит отстраненно, будто ей и вовсе нет дела до ответа, но Регина уже понимает, что это не так. — Никогда, — эхом отзывается она. — И никогда не забуду. Но я смогу с этим жить, если ты об этом. Она говорит абсолютную правду. Такое не прощают. И не забывают. Но либо ты живешь дальше, либо бесконечно поедаешь себя за пережитое. Регина предпочитает первое. Ей нужно именно это. А прощение… Вряд ли Эмма на самом деле его ждет. Эмма скованно улыбается. Сегодня она снова в черном, волосы собраны, а лицо — белое как снег. Она сжимает кинжал, а потом вдруг делает какой-то неуловимый пасс рукой, и он исчезает. Регина ловит себя на том, что потрясенно вздыхает. Теперь она больше не сможет призвать Эмму. И это… Плохо. — Иди, — говорит она как-то сдавленно. — Ступай. Но Эмма подходит к ней и проводит ладонью по щеке. Касание отзывается дрожью в ногах. Все еще возбуждение. Все еще ненависть. — Однажды я вернусь, — говорит она ровно. — Не сегодня. Не завтра. Ты будешь готова встретить меня? Ты станешь меня ждать? Чудится, что ей важен ответ. Все ответы. — Да, — отвечает Регина еще до того, как придумывает — и продумывает — правильные. — Я тебя дождусь. Тогда, вероятно, она найдет, что сказать. И решит, что хочет услышать в ответ. Регине почему-то кажется, что Эмма должна поцеловать ее, но Эмма всего лишь задерживает еще ненадолго ладонь на щеке, а потом просто растворяется в воздухе. Прикосновение отзывается эхом, когда Регина, покинув дом, идет по залитой солнцем улице. Что, если Эмме был нужен лишь кинжал? И она разыграла все как по нотам? Регине не хочется думать обо всем этом сейчас, хотя вариант не так уж плох. Вполне в стиле Темного. Эмма сказала, что вернется. И вот тогда можно будет ее спросить. До дома Робина остается всего ничего, но Регина сворачивает за пару кварталов и заходит в парикмахерскую, где просит удивленную девушку: — Покороче. Так, как было до всей этой кутерьмы пять лет назад. Волосы отрезанными локонами падают на плечи, Регина избавляется от их тяжести и чувствует удовлетворение, словно с волосами уходит из нее все плохое. Словно она снова становится свободной. На самом деле. Это невыразимо приятное ощущение. Оставив девушке вдвое больше указанной цены, Регина выходит на улицу и останавливается, разглядывая свое отражение в витрине. На мгновение ей чудится, что за ее спиной стоит Эмма, но, конечно, это всего лишь игра воображения. Тем не менее, Регина подмигивает отражению и негромко произносит: — Возвращайся поскорее, Темная. Мой ход.