Память

1.

Шелия переписывает себя, как будто она – набросок. Вот была рыжая, встрёпанная – сейчас волосы убраны и зачёсаны, почти зализаны. Вот было кожаное платье, удары по которому скользили, проходили вкось – а теперь доспех заката попробуй, пробей, не получится. Попади по Шелии – ты никогда её не достанешь. Это, пожалуй, самый ценный и действенный результат. Зато вот от самой себя Шелию никто не защитит, и она знает это, и она этим пользуется. Грызёт себя, переламывает, перемалывает – за каждую ошибку, за каждую рану, за каждую смерть, и оно бы было правильно, если бы что-то за собой несло. Ошибки исправляются, раны заживляются, а вот ушедших обратно уже не вернуть, это аксиома. Даже богиня Айка не может быть сильнее смерти, а Шелия… А Шелия, между нами, даже совсем и не богиня. Она ссутулится – в доспехе её плечи как размах крыльев альбатроса, но когда она раздевается, то стоит так, будто на её плечах несколько валунов. Титания хлопает её по спине, говорит не ссутулиться, смеётся, а в глазах у неё такая невысказанная тоска, словно произнеси она хоть слово – и Шелия на её глазах пополам переломится. Шелия поводит плечами и выпрямляется, но после её снова сгибает и гнёт к земле. Нельзя так. Томатный сок пузырится в стакане как кровь на губах очередного «я-не-знаю-его-имени». Иногда Шелии малодушно хочется перестать спрашивать, как кого зовут, перестать знакомиться и улыбаться. Иногда Шелии хочется заледенеть, чтобы больше ни к кому и никак, чтобы не просыпаться посреди ночи, чтобы майор не гладил по встрёпанным волосам, пока её трясёт, чтобы не спрашивал… хотя, вообще-то, он и так не спрашивает. Он знает имя каждого прибывшего в отряд, он знает имя каждого погибшего. Когда Шелию под его боком бьёт крупная дрожь, его тоже трясёт – мелко. Почти незаметно. Этой памяти на весь мир слишком много, не то что на них двоих – но а как иначе? Шелия периодически не может с этим всем жить – оно переламывает, оно вспарывает изнутри, оно заставляет желать кинуться на кого-то с беззвучным криком и упасть к чужим ногам так, чтобы никогда не подниматься. Но Шелия идёт, волочит за собой все свои вспоротые чувства, потому что а кому ещё? Томатный сок пузырится в стакане, как ожог на руке Анэя. С этим ожогом отдельная история, очень глупая – как-то Шелия в сердцах кинула капитанский шеврон в костёр, а он молча полез доставать. Голыми руками. В огонь. Ничего не говоря, даже не смотря на неё – вот так. Шелия тогда, помнится, взвизгнула, Анэй прокусил губу до крови, потому что это было больно, чёрт подери, и смотреть на такую вот сестру было страшно. Шелия лихорадочно шептала заклинания наперебой, вспоминая отрывки нужного, омерзительно пахло горелой кожей, как тогда, тогда, когда Шелия не нашла его, когда не смогла забинтовать его руки, не спасла его, похоронила в обломках своей собственной памяти, своего «безупречного», своего дорогого, она шептала заклинание, разматывала бинты и просила прощения, а Анэй смотрел вверх и делал вид, что он ни черта не плачет, что ему ни черта не больно, что он в порядке и Шелия в порядке, потом они уснули друг у друга на руках, то ли Анэй на Шелии, то ли Шелия на Анэе, тесно сплетённые, словно сиамские близнецы, сцепившись так, как будто куда-то падали. Шелия периодически не может со всем этим жить, но таких истерик больше не устраивает. Потому что ей страшно.

я усталый робот, дырявый бак, надо быть героем, а я слабак, у меня сел голос, повыбит мех, и я не хочу быть сильнее всех.

Вообще-то, отношения Шелии с каждым из «адского отряда» – это что-то труднообъяснимое и выходящее за рамки понимания. Её отношения с каждым из них сложно охарактеризовать, потому что когда ты умираешь рядом с кем-то, сложно записывать человека в категорию «друг». Когда ты переваливаешься за черту – это становится чем-то, что намного больше. Титания – это тоже нечто совершенно особенное. Но и она не может до неё достучаться.

2.

Шелия знала Титанию даже тогда, когда они не были знакомы – и уверена, что у Титании по отношению к ней то же самое. Они учились в одной академии, но – никогда-никогда об этом не разговаривали. Впрочем, сложно находиться в полнейшем неведении, когда ты не изолирован от общества. Разговоры – они летят намного быстрее птиц. Разговоры о рыжеволосой девочке на два курса старше – то ли вундеркинд, то ли просто дура – которая прыгает с зубцов и взрывает реактивы. Разговоры о синеволосой птице Сирин, запертой в клетке человеческих рёбер, гитара в руках которой смотрелась куда уместнее меча. Она пела – сидела на зубце, болтала ногами – и пела. Она – это Титания, разумеется, Шелия-то в академии рта почти не раскрывала, разве только чтобы огрызнуться. Зато вот слушала – и слушать она умела очень внимательно. Иногда Шелия жалеет, что она тогда не вышла из тени. И тогда, и много дней после – что просто приходила, садилась, слушала и боялась даже вздохнуть. Думается, всё сложилось бы иначе, да только вот как? У них – ну, у них и сейчас всё хорошо, в принципе. Иногда Шелия жалеет, что она тогда не вышла, но – они об этом не разговаривают.

так и холодеет шалая голова.

Шелия влетает в палатку с такой скоростью, что майор, казалось, врастающий в землю ногами, корнями, всем своим существом майор – пошатывается. Он-то просто пошатывается, а Шелия – крепкая, но всегда несправедливо маленькая в соотношении с ним – падает. В руки Силерату падает – так часто случается, что он проходит мимо и почему-то её ловит. Он проходит мимо и ловит, это аксиома, он ставит её на место, будто бы она манекен, это аксиома, но сейчас у него мелко дрожат руки, и кто – кто в таком случае будет ловить его? Силерат бледный, как ворот доспеха Шелии, как только-только выпавший снег в Леопольде, как ногти Титании, которыми она вцепилась в покрывало. Шелия вибрирует – и голосом, и всем телом. – Что? – спрашивает она, и её голос кажется смесью из ещё десятков голосов. – Что? И тогда Румменигге рассказывает. – Это я виноват, – говорит он. – Это моя вина, – повторяет. – Я мог этого избежать, – как будто издевается. Титания держит его за карман, но молчит. Она ещё долго будет молчать, вот что потом говорят. Рука просто вывихнута, она придёт в норму за несколько дней, ну, может быть, неделю – Силерат спрашивает, почему бы не попросить жриц, они ведь и кости могут срастить за несколько часов – но вот тут-то и начинается самое главное. Говорят о её молчании, о том, что когда-то это пройдёт, конечно, но время не фиксированное. О том, что это какой-то дым, то ли заклинание, то ли зелье. О том, что такое может произойти с каждым. Шелия не берётся утверждать, о чём думает Румменигге – зато о себе и Силерате может сказать точно. Плевать, что такое может произойти с каждым. Этого не должно было произойти с ней. Молчание даётся Титании труднее, чем кому-то ещё – по глазам видно, как оно рвётся наружу, как взрывается маленькими планетами в серой радужке. Шелия, конечно, всё и так читает по глазам – уж до такого понимания Силерату пока ещё, к сожалению, далеко, но он исправно учится и идёт к этому. Шелия, конечно, всё и так читает по глазам – но это проблемы понимания. Титании нужно говорить – и вот это уже совершенно другое. Шелия отводит её в их палатку, потому что дома и стены лечат, но господи, как и отчего? Шелии хочется метаться из стороны в сторону, задевая лбом брезент – или что это вообще такое – но она помогает Титании сесть, потому что от пережитого она с трудом стоит на ногах. Силерат за ними не идёт – может, поэтому на руке Шел остаются полукружия чужих ногтей.

Ты, Господь, если не задушишь – так рассмешишь.

Днём на руке Шел остаются полукружия чужих ногтей, а ночью Титания натыкается на её губы слепым котёнком. Они даже не знают, происходит это случайно и спросонья, или ещё как, никто не отдаёт себе в этом отчёт, просто не захочет, но Титания смыкает и размыкает губы, и это не на поцелуй похоже, а на попытку что-то сказать. Шелия считывает буквы с её губ, и ей смешно. И почему-то совсем не страшно. Наверное, после такого о произошедшем разговаривают, но Титания молчит, и в глазах у неё взрывается непроизнесённое. Шелия поджимает губы и соглашается с происходящим так, будто никак иначе и быть не могло.

3.

Шелии хочется спрятаться, и она прячется, потому что в руках у Румменигге гитара, потому что он сидит подле ног Титании, а его голос кажется таким нежным и обволакивающим, каким она его никогда не слышала. Это моя вина – вот что он сказал. Моя вина и моя ответственность – вот что он подумал. Шелия считывает буквы с губ Титании, скрадывает округлые гласные и смеётся на шипящих, потому что они щекотно-странно ложатся на кожу – но её рвёт напополам, когда Маркс поёт. Шелию рвёт напополам, и она не знает, почему именно. И кого она ревнует – вот уж это она не знает тем более. Вообще-то, в этой ситуации дальше всех находится Силерат. Шелии хочется взять и нарисовать схемку, пока это не убило её к чертям собачьим, Шелии хочется вернуться во времени и подойти к девочке, которая пела на стене, Шелии хочется царапаться и плакать, но она просто подвигает Силерата бедром и молчит. Они молчат слишком о многом, чтобы быть чужими. Его, наверное, кроет совсем не меньше.

Вот те, милая, поделом.

Силерат находит в себе силы прийти остаться, Шелия находит в себе смелость уйти и не мешать. Это что-то очень чуждое, очень страшное, она сдавливает руку с отпечатками чужих ногтей, она сжимает губы с печатью чужих слов – чужих в плане того, что не её, а чьих-то ещё. Румменигге целует её в плечо и просит прощения – то ли за произошедшее, то ли за себя самого. Кажется, так и должно быть.

Там, где было страшно, вдруг воцаряется совершенная тишина.

Помимо академии есть ещё одна вещь, о которой они не будут говорить. Но, может, так и нужно.