Пусть будет сейчас

Снейп перестал дышать, когда Гарри вдруг дернулся в его сторону. В голове возникло множество недопустимых, невероятных, желанных образов, но профессор никогда не думал о них как о возможных событиях. Не начал и теперь. Гарри наклонился еще чуть ближе, Северус почувствовал жаркое дыхание мальчишки на своих губах, и все его существо затрепетало от этого ощущения. Он не имел права, он должен был отойти на допустимое между преподавателем и студентом расстояние и отчитать Поттера за наглость и глупость, но он сидел и глядел в широко распахнутые зеленые глаза, в которых можно было прочесть и страх, и решимость, и что-то еще, что, в принципе, можно было б принять за желание. Но Снейп не хотел об этом думать. Когда Гарри легко коснулся губами его щеки, Северус закрыл глаза, чувствуя, как рефлекторно сокращается его грудная клетка, требуя вдохнуть. Но он так боялся, что его шумное дыхание оттолкнет гриффиндорца, что решился только на слабый выдох и легкий вдох, а потом вновь замер, притворяясь каменной глыбой. Если он потеряет сознание от недостатка кислорода, то так даже будет лучше. Как он до этого докатился? Как он посмел полюбить так отчаянно и безгранично такого недоступного и запретного человека? Губы Гарри коснулись уголка его рта. Северус не выдержал и выдохнул шумно, облегченно, желая выпустить из себя дух. А мальчишка не испугался и не убежал, наоборот, задышал чаще и приблизился еще ближе, сокращая и так непозволительно малое расстояние между ними. Теперь Снейп чувствовал тепло его тела. И это было так волнующе, что он сцепил зубы, чтобы не попросить Гарри придвинуться еще сильнее, слиться с ним в единое целое так, что он смог бы ощутить его, как самого себя. Если бы он был моложе, то, наверное, захотел бы стать для мальчишки всем: любовью, миром, гранью, отделяющей от безумия. Но Северусу было уже далеко не двадцать, и он мечтал, чтобы тепло Гарри оставалось с ним чуть дольше, чем он мог бы себе позволить. А позволить он не мог ни секунды. Поцелуи Гарри были невинны и невесомы, его губы ощущались совсем как легчайшее и щекочущее прикосновение кончика пера. И Северус тонул в чистоте и искренности мальчика и глубоком отвращении к себе. Он больше всего на свете желал оттолкнуть его сейчас, прогнать, разорвать порочную цепь, связавшую профессора и студента. Но руки отчего-то не поднимались, а если вдруг и послушались бы, Северус не был уверен, что не притянул бы Гарри ближе к себе. Его губы были во власти рта гриффиндорца, который, казалось, до сих пор не верил, что ему было позволено все. Он целовал Северуса так, будто тот мог растаять или сбежать, раствориться в воздухе от одних прикосновений. И в каждом движении губ Гарри были только нежность и что-то еще, что, в принципе, можно было бы принять за любовь, но Северус не хотел думать и об этом. Северус вообще не хотел думать, он хотел отпустить себя, позволить себе получить наслаждение от близости самого далекого на свете человека. Но был обязан думать, ведь каждая следующая секунда была очередной сделкой с дьяволом, и, кажется, расплатиться по этим счетам он не сможет уже никогда. Гарри целовал его, вкладывая в каждое движение губ самого себя полностью и без остатка. И легкие уже горели от недостатка кислорода, но какое Северусу до таких пустяков дело, когда Гарри, совсем не его мальчишка, победитель Темного Лорда, вдруг захотел его поцеловать? Он не позволит этому повториться. Он клянется, что никогда больше даже не посмотрит на юного, храброго гриффиндорца. Только пусть Гарри сейчас…