Я знаю

      Это был сон. Я точно знала, что это должен быть сон, когда взглянула на мольберт сидящей за мной девочки. На ватмане была белка — просто белка, не хуже и не живее всех прочих; такая, какую нарисовал бы любой другой ребёнок. Девочка как раз заканчивала дорисовывать жёлтую лампочку внутри беспросветно-чёрного дупла, а я знала и эту белку, и сук, на котором она сидит, и эту идеально-ровную дыру дупла, и даже белый блик на лампе, которого в реальности ещё не было и в помине. «Такое бывает» — смеялась мама над моим рассказом.       Это был сон. Я точно знала, что это должен быть сон, потому что я уже бежала по этому лесу, точно так же боялась чего-то, только в этот раз сон был дольше. И я была уверена, что проснусь, так и не досмотрев его до конца. Опять.       Это был сон. Я точно знала, что это должен быть сон, потому что эту баню, служившую нам дачей, мы перестали снимать много лет назад. Да и козы у нас никогда не было. Но я всё равно хватаю сестру, падаю спиной на тонкую, как нить, границу между водой и пустыней и пытаюсь защитить её то от всесжигающего солнца, то от холода. А потом, когда эти ужасные и чертовски долгие пять минут проходят, а сестра убегает за мамой, я вижу нашу козу, которая умерла первой, а сейчас ведёт себя как ни в чём ни бывало (мне ужасно хочется назвать её букшахом, но я упрямо продолжаю твердить себе, что это у этой козы просто очень длинная шерсть. А она смотрит на меня глазами, полными драконьей мудрости, и понимающе молчит). И кота, которого мы никак не могли найти. И папу, которого унесло волной — он идёт в свитере из верблюжьей шерсти, не обращая внимания на жару. Я просыпаюсь.       Это не был сон. Я точно знаю, что это не должен быть сон, но я весь день хожу в прострации, не слышу, когда ко мне обращаются, и вместо конспектов приношу домой пустые тетради. Или не приношу. Или не домой. И я никак не могу понять, в какой момент я устаю настолько, что начинаю путать реальность со сном, а музыка в наушниках перестаёт быть якорем и больше не воспринимается мозгом. Я засыпаю на русском, а просыпаюсь на обществознании, за окном лето, десятый класс, все смеются над нелепой партией попугайчиков, голубых, как моё платье на выпускном в девятом; директор школы в том же костюме, что и на последней линейке, где мне уже четырнадцать: она пожимает мне руку, и я выхожу из её кабинета, зачисленная в седьмой; играю для началки в отрывке из «Двенадцати месяцев»: шестой класс, рыжий парик одноклассницы, такой же яркий, как первый букет новой классной руководительнице; первая двойка — начальная школа, первый выпускной — детский сад; северные олени, которые срываются с рельс, качают деревянными головами, разворачивая передо мной вселенную, до границ которой я сужаю свое восприятие и…

открываю глаза.

      За окном осень, мне давно семнадцать, и вместо того, чтобы придумывать приключения, я убеждаю себя в реальности тех знаний, которые откуда-то появляются у меня на контрольной. Дни сливаются в серебристо-серую ленту, на которой яркими вкраплениями вспыхивают верно угаданные ответы на вопросы жизни.