Желтый блокнот

Уолтер Хартвелл Уайт ни разу в жизни не посещал психотерапевта. Если кому-то пришло бы в голову взять интервью у него, простого школьного учителя, он непременно включил бы этот пункт в список жизненных правил. Жизненные правила Уолтера Уайта гласили, что доверять нужно простым основательным вещам. Завтрак должен быть полноценным и питательным. Свободное время необходимо распределять грамотно, чтобы хватило и на отдых, и на самообразование — без самообразования можно сразу отправиться к ближайшей помойке и ждать, пока тебя утилизируют. Нельзя стоять на месте, это иллюзия: можно либо двигаться вперед, либо откатываться назад. Работать нужно со всей страстью, выкладываясь на сто процентов… И последнее — к черту психотерапевтов. Психотерапевты если помогут, то уж точно не ему. Вернее всего, они оздоровят собственный счет в банке. Строго говоря, долгое время психотерапевт был ему вообще не по карману; страховка Уолтера не покрывала специалиста, диплом которого был бы получше, чем тот, что выдают после двухнедельных онлайн-курсов. Но и теперь, когда уже появились деньги, важнее стало, что он не уважал шринков, как класс — ни тогда, ни сейчас. Он считал их чем-то средним между недоврачами и шарлатанами, лишь немногим лучше гомеопатов. Шринк — это не психиатр, не социолог, не ученый. Всего лишь человек, с которым ты разговариваешь за деньги. Высокооплачиваемый и не настолько приятный эквивалент случайного собутыльника. Что нового может рассказать психотерапевт умному человеку? …а что сейчас сказал бы терапевту умный человек? Расположился бы на кушетке, уставился в потолок, а потом начал: добрый день, доктор?.. Здравствуйте, доктор? Просто выслушайте меня, для начала. За это я вам и плачу, так что придется уж как-нибудь. Охотно верю, что вы не испытываете от этого большого удовольствия. Итак? Мне пятьдесят, у меня жена и дети, но главное сейчас не это. Сейчас главное, что у меня трудности с моим партнером. Но и это не главное. Проблема в том, что нас хотят убить. Нет, стоп. Не с тем партнером, о котором вы подумали, попридержите эту понимающую улыбку; мы всего лишь партнеры по бизнесу. По бизнесу, который связан с нар... Черт возьми. Знаете, что? Забудьте. Не считая трудностей, непременно бы возникших при попытке объяснить кому-то постороннему всё, что происходило сейчас в его жизни и голове, Уолт знал — кроме него, никто не знает всех деталей. Никто, кроме него, не поймет так полно и ясно, как нужно. Не сумеет учесть все переменные. Все, что важно… Уж что, а собственную жизнь Уолт и сам проанализирует. Свою, да и чужую тоже. Джесси был у него на глазах полный рабочий день, не считая тех случаев, когда его вырывали из рабочего процесса новые друзья — грубо и, как быстро понял Уолт, демонстративно. Назло ему: ты здесь никто, твое время уже заканчивается, Уолтер. И, как только оно подойдет к концу, ты будешь благодарен, если вообще жив останешься. Не будь всё так серьезно, не будь это стопроцентной безыскусной правдой, он посмеялся бы над дурацкими иерархическими играми. Но сейчас Уолту было не слишком-то смешно. Наибольшее — не злость, даже не раздражение — изумление в нем вызывал тот факт, что Джесси упорно отказывался признавать очевидное. Тоже — словно назло. Словно это всего лишь один большой план, разработанный, чтобы уязвить Уолтера. А не методичная, холодная, безжалостная игра Густаво, выиграть в которой сможет только он. Такая вот игра, в которую выигрывает только один человек, а все остальные, вовлеченные и не выбравшиеся вовремя — проигрывают по определению. Игра, к правилам которой не придерешься, ведь тебе даже не врут. Так, всего лишь недоговаривают. Всего лишь распоряжаются тобой по собственному усмотрению. Но Джесси было замечательно. Он, как обычно, получив свою дозу, мог «забить», наплевать на все вокруг. Ему вручили погремушку, к нему приставили няньку, и Джесси счастливо избегал ответственности, с упоением играя в крутого подручного крутого наркобарона… Когда Уолтер сталкивался с этим — раз за разом! — на него нападало иррациональное желание отшлепать Джесси. Может, хоть такой язык он понял бы, раз уж ему так хотелось вести себя по-детски, слепо доверяя незнакомому, опасному, могущественному человеку. Так было и сегодня. За ланчем, на который Джесси согласился, можно сказать, соизволил, пойти: обычно он просто не ел целый день, так, за компанию хлебал кофе во время законного перерыва. Уже после работы он набивал живот двойными, а то и тройными порциями пугающе жирной и вредной еды. Уолтер не знал точно, что именно позволяет ему оставаться тощим и относительно здоровым: изумительный метаболизм или тот факт, что ел он, кажется, даже не каждый день. За недостаток веса, впрочем, могло отвечать все, что угодно — даром, что Джесси провел в реабилитацинном центре значительное количество времени, узнать, сохраняется ли этот эффект, теперь не предоставлялось возможным. Максимум, что он получит в ответ на прямой вопрос — огрызающегося, словно оскорбленного в лучших чувствах Джесси. Ведь Уолт уже спрашивал. Официантка в этом дайнере начала узнавать их, а они — её. По крайней мере, Уолтер запомнил рыжие кудряшки. Раза три они здесь были точно… Он не знал, как будет безопаснее — найти новое место, в котором можно будет спокойно перекусить, или не привлекать к себе внимание внезапными появлениями и внезапными же исчезновениями. Может, мирно показываться время от времени и как-нибудь потом одарить рыжую официантку — Бобби Джин, о Господи, — щедрыми чаевыми? Они бы помогли ей сохранить молчание, если вдруг кому-то взбредет голову расспрашивать ее … Не забыть подумать и об этом тоже, среди всего прочего. Они сделали заказ: Уолтер — суп и сэндвич, Джесси разулыбался, как и всегда, когда рядом был хоть кто-то относительно женского пола, и попросил «самый обалденный бургер в меню, и чтобы бекон аж вываливался». — Сегодня ты помогаешь мне закончить? — задал Уолт невинный вопрос. — Да черт его знает, наверное, придется уйти пораньше, — равнодушно отозвался Джесси, силясь открыть бутылку с кетчупом. Вариант, в котором он бы просто откинул защелкивающуюся крышку, Джесси почему-то не устраивал. — По делам? — уточнил Уолт, наблюдая за борьбой с бутылкой. — По делам, — пропыхтел тот в ответ. — Джесси, добром это не кончится, — сказал Уолтер. Конечно, он имел в виду кетчуп. Самое забавное, как он вспомнил потом — он действительно имел в виду чертову бутылку дешевого кислого кетчупа. Что Джесси весь будет в кетчупе, что его заляпает. Но поди объясни, когда ни единому твоему слову не верят. Строго говоря, плевать, что именно он имел в виду. — Ты меня сюда за этим вытащил? — перебил Джесси. Взгляд у него стал неприятным, злым. Загнанным, почему-то подумал Уолтер. — Ага. Конечно, как до меня сразу не дошло. Он поставил бутылку обратно, даже не поставил — шлепнул ей по столу. Удивительно, что в кетчупе оказалась только его ладонь. — То есть, я догадывался. Но я такой подумал — йо, ну почему нет, может, мне не будут капать на мозги хотя бы разок? Может, я заслужил, или меня поняли и типа от меня отстали? — Может, ты послушаешь меня? — попытался возразить Уолтер, закипая, но какое там: Джесси вдруг понесло. Временами Джесси выходил из выбранной им новой роли, которую носил с удовольствием, не замечая, как нелепо в ней смотрится, будто в костюме с чужого плеча. Забывшись, он орал в ответ на все доводы: — Да у тебя паранойя! — Джесси… — Я сам разберусь, и не надо совать нос в чужие дела! И совсем несправедливое: — Если ты хочешь всех вокруг наебать, это, блядь, не значит, что остальные такие же! — Закрой рот! — зашипел Уолт, не выдержав. На него вдруг разом всё навалилось: что на них пялились, что Джесси орал, отчитывая его за несуществующие прегрешения, что он в упор не желал здраво взглянуть на вещи. Джесси было комфортно в своем мирке, заботливо созданном для него Фрингом и его людьми. И плевать он хотел на поганую неприятную реальность. Чертов наркоман. Прооравшись, Джесси заткнулся, угрюмо уставился на Уолтера, а затем и вовсе ушел курить, оставив еду на тарелке практически нетронутой. Взгляды всех в дайнере — и посетителей, и официанток — теперь были обращены к нему, Уолт чувствовал их кожей. «Молодец, — с отравляющей злостью думал он, поспешно расплачиваясь, — мо-ло-дец, сто баллов, о лучшей конспирации и мечтать нельзя». Они возвращались в прачечную, храня гробовое молчание. В машине Джесси и вовсе отвернулся, прилипнув к стеклу, словно унылый пейзаж промышленного района до крайности его заинтересовал — куда больше того, что произошло ранее. Уолтер за рулем тоже молчал. Играть в дипломата ему больше не хотелось. Продуктивность этого разговора и под микроскопом рассмотреть не удалось бы. Собственно, чего еще он ожидал? Кажется, дать Джесси по шее и впрямь было бы правильней. Если только он не стал настолько крутым бандитом, чтобы начать угрожать Уолтеру пистолетом (и, начни тот, Уолт бы даже не удивился. Пожалуй, он уже ничему не удивился бы). Совсем недавно он болел, и болел тяжело, мучительно. Впрочем, если разобраться, мучительным было скорее лечение тяжелой болезни. По какой-то причине, из-за механизмов памяти, или же из-за куда более мощных проблем и переживаний, терзавших Уолта, пока он сидел под капельницами — так или иначе, он плохо помнил этот период. Он мог сказать, что ему было хреново, но не более того. Зато он помнил кое-что другое. Лет десять назад Уолт подцепил грипп. Всего лишь грипп — болезнь, которую можно победить, и которая, тем не менее, влегкую способна убить, стоит только не проявить должной бдительности. Он и не проявил. Поначалу ему казалось, что это простуда, ерунда. Просто некоторые умники не умеют толком обращаться с кондиционерами. Заходишь летом в помещение из знойного привычного пекла, попадешь в филиал Антарктики — и готово. Но нет, через несколько дней оказалось, что головная боль, ломота в костях и повышающаяся температура — плохие спутники работы, и на ногах их переносить невозможно. Причем в буквальном смысле; у Уолта потемнело перед глазами, и он рухнул на пол. Хорошо, что это произошло в учительской, а не во время урока. Он переутомился, поймал новый штамм гриппа, а когда стало получше, долго выслушивал от окружающих, что себя надо беречь, что это — не дело, что так можно и на сердце осложнения схлопотать, ну что же ты, Уолтер! (окружающие, к слову, были в курсе, что болеть он себе позволить не может. Но высказать свои переживания им оказалось важнее, чем трезво взглянуть на ситуацию). Это случилось уже ближе к выздоровлению, а до него… До него ему было худо. Так худо, что в какой-то момент Уолтеру всерьез начало казаться, что он умирает. Болело все тело, окружающая реальность плавилась, представляясь то огромной упругой материей, то сжимаясь в крошечную точку — и это было даже хуже боли, страшнее, непонятнее. Сейчас он чувствовал себя похожим образом. Лихорадочное предбредовое состояние, полное мыслей, рассыпающихся на осколки, когда тебе муторно и тревожно одновременно, и невозможно сосредоточиться на чем-то одном. Хочешь ты этого или нет, но тебя постоянно отбрасывает к точке, с которой начинал. Вечерами Уолт каждый раз планировал уснуть в привычное время, но подолгу лежал в постели, раздумывая, пока голова не начинала гудеть. Он чувствовал себя больным и слабым, поминутно ожидал стука в дверь. Хотя и знал, что пришедшие за ним войдут без стука. Он думал — Джесси, Джесси, Джесси, чертов Джесси, что же ты творишь, Джесси? С утра до ночи, и после пробуждения все начиналось по новой. Майк заявил, что Уолт никогда больше не увидит работодателя, да только Майк ошибся: засыпая, он видел холодный черный блеск глаз Густаво.

***

Джесси исчезал, уходил, как ускользает песок между пальцами. Собственные интересы и дурное влияние, чуть-чуть времени, несколько ошибок — и перед тобой уже другой, незнакомый и враждебно настроенный человек. Всего по щепотке, варить до готовности. Будто связавшийся с дурной компанией сын хороших родителей, подумал как-то Уолт за утренним кофе и чуть не поперхнулся. Усыновлять Джесси он готов не был. Опять же, не то, чтобы он так уж хорошо исполнял роль отца. Органы опеки его по головке не погладили бы… Но Уолт не мог не сравнивать. И это тоже было бы смешно — он находится в идиотской, нелепой ситуации — не будь в сравнении столько правды. Так получилось, что в районе, где находилась прачечная и, само собой, их лаборатория — отключили свет. У них был собственный генератор, но Тайрус спустился и предупредил, что включать его не надо. Вероятно, руководство не хотело привлекать внимание сильнее, чем желало получить качественную партию товара в срок. — Полагаю, время простоя учитываться не будет, — проговорил Уолтер. Джесси, уже слегка оттаявший, хмыкнул и предложил «написать типа официальную жалобу, йо, а че бы нет». Они сидели в полутьме, на стенах в паре мест горели лампочки аварийного освещения. Заняться было нечем, и, мало-помалу, Джесси разговорился. Сперва он просто бормотал под нос строчки из песен, сидя с включенным плеером, затем выключил его и исполнил, все так же еле слышно бормоча, сольный номер а-капелла. А потом, покрутившись на стуле, начал болтать. Точнее, сперва он зевнул и пожаловался, как охрененно устает, хотя, казалось бы, большей частью мотается в машине, даже не ведет, вот почему так? — От бездействия. И ожидания, — автоматически ответил Уолтер. — Нервная усталость влияет на организм не меньше физической. — Вот оно что, — обрадовался Джесси, а затем самодовольно сообщил, что он вообще-то не только катается, если что. Сейчас, например, они с Майком ездят по местам, в которых был замечен их продукт, и «ликвидируют дальнейшее распространение». Так и сказал — ликвидируют. Уолт слушал, не потому, что его так уж увлекла история поиска и отъема у населения определенного сорта мета — этакий сухой закон в отдельно взятом штате. Просто это могло оказаться полезным. Узнать, что Джесси чувствует себя не просто крутым бандитом, нет, здесь было кое-что большее: ему там якобы доверяли, он им — ровня, он знает наркоманов... Молодец и умница, держи свой леденец. Уолт слушал и понимал, насколько грамотно Джесси обрабатывают. Так грамотно, что если сказать об этом Джесси, тот непременно почувствует себя дураком, озвереет, и всеми силами будет отказываться от такой неприятной правды. Простая человеческая психология, просто, как все гениальное. Едва ли это было сделано специально, но, когда Уолт почувствовал, что не выдерживает, уже готов открыть рот и сказать что-то, дверь наверху открылась, и Тайрус позвал Джесси на выход — коротко и, разумеется, ожидая безоговорочного повиновения. Джесси побежал, только пятки засверкали, и на краткую долю секунды Уолт отчетливо, со всей ясностью представил, как именно он утрамбовывает Тайруса в одну из бочек. Нет, Уолт не льстил себе мыслью о том, что способен это сделать. И понимал, что это перенос эмоций, шут с ним, с Тайрусом. Кто он такой на фоне прочих? Но представить, чисто гипотетически — было в этом определенного рода удовольствие. Эмоции штука такая. Неподконтрольная. Картина на глазах исчезающего Тайруса стояла перед глазами до самого конца рабочего дня. И после, пока он шел к машине — тоже. После инцидента с уборщицами все работники прачечной утыкались взглядами в пол при его приближении. По утрам и вечерам Уолт проходил мимо, чувствуя себя одновременно инквизитором и преступником. Единственный белый в толпе молчаливых, понятливых, проинструктированных мексиканцев. Но в этот же день какая-то молоденькая девушка поздоровалась с ним, и он кивнул в ответ — бездумно, автоматически. Должно быть, новенькая. Должно быть, больше Уолтер её не увидит. Ерунда ведь, какое ему дело до мексиканцев? Тем не менее, это окончательно расставляло все точки над «i» — из приглашенного специалиста, почти звезды, он превратился в помеху. Уолт отлично знал, что случается с помехами.

***

Уолтер ведь не обязан был терять голову, верно? Наоборот, отстраниться и посмотреть на ситуацию со стороны, взвесить все «за» и «против» — лучшее, что можно сделать в кризисной ситуации. Так он и поступил. Он улучил свободный момент… Нет, это было преуменьшением. За редким исключением в виде милостивых семейных ужинов с семьей, все его вечера теперь были свободны — ни помощи с уроками Джуниору, ни нежного бессмысленного лопотания дочери. (вот она, свобода, которой ему так хотелось когда-то) И огромная куча времени. Закончив с ужином (полуфабрикаты а-ля натюрель, прекрасный выбор для холостяков, одиночек и неудачников), Уолтер положил перед собой желтый блокнот, купленный на заправке, стараясь подавить непрошеные ассоциации. Но те, само собой, пришли сами, не спрашивая разрешения. Бывали же случаи, когда верная рационализация оказывалась не в силах помочь. И все потому, что никакая рационализация не работает, если парень, стоящий перед тобой, собирается тебя прикончить. Самое рациональное — оставаться живым до тех пор, пока это нужно, спасая свою жизнь и жизни тех, кто тебе важен. Вот в чем рацио. А все, что поверх — это так… Слова для тех, кто может позволить себе подобную роскошь. — Все и так было ясно, — пробормотал Уолтер. Ясно, как божий день, как то, что Земля вращается вокруг Солнца. Просто раньше он был слишком наивен и неопытен, чтобы разглядеть это сразу. Вспоминая сейчас произошедшее с Доминго, он ощущал горечь во рту и почему-то ноющий застарелый страх. Что, если бы он оказался настолько глуп, чтобы поверить? Он повертел в руках ручку, постучал по столу, постепенно понимая, что его одолевают дурацкие, суетливые, мелкие движения. Подчиняют мыслительный процесс себе… Или нет, отражают его. Будто бы Уолт, решив этим заняться, сам же старался оттянуть начало. Не приступать к делу так долго, как это только возможно. Здравствуйте, доктор. А не пошло бы оно все к черту, доктор? Как вы считаете? Как по-вашему, а? Как, черт возьми, мне быть?.. Уолтер разозлился, как только осознал, что именно так всё обстоит, и, подхлестнув себя мыслями о собственной несостоятельности, всё же принялся писать. «Нельзя подвергать нас опасности — нас обоих». Потому что, само собой, что еще может сейчас думать Джесси? Что Уолта интересует только собственная шкура? Что ему наплевать, как много они сделали друг для друга, верно? Хотел бы он знать, что Джесси могли налить в уши… Лить в уши. Кажется, это выражение из чужого вокабуляра. Кажется, он подцепил от Джесси больше, чем самому казалось, взять хотя бы хаос и безответственность. Да-да, та самая желанная свобода вместе с хаосом. Иллюзия полной свободы и вечной молодости. Свобода, безответственность и ветер в голове. «Безответственность», — записал Уолт. «Неблагодарность» — написал и, поморщившись, зачеркнул. Теперь подсчитывать, кто кому что должен, уже поздно. Была беспроцентная, беспрецедентная кредитная линия, а теперь она закрыта, банк лопнул. «Никому, кроме него, я не могу доверять». Хотел бы он зачеркнуть и это, но правда смотрела на него с листа бумаги, и удивляться было нечему. Все ведь логично. Уолт заболел, ему показалось, что мир рушится, и очень естественно вышло, что прежние устои, перестали работать, перестали значить что бы то ни было. Джесси, с его бардаком в голове и в жизни, встроился в картину мира Уолтера идеально, и убирать его оттуда — все равно, что наживую вырезать из себя кусок. Джесси врос в него, когда Уолтер был слабым, а потом стало слишком поздно. Это такая эмоциональная близость, с усилием подумал Уолт, которой в норме появиться было не должно. И неизвестно, чего от нее больше — проблем или выгоды. (когда-нибудь он спишет этот период на помрачение сознания от болезни. А впоследствии поймет, что болезнь была ни при чём, с самого начала она была ни при чём) Джесси оказался на его пути по воле слепого случая, множества факторов, которые с точно такой же вероятностью могли и не составить ту цельную картину, что получалась сейчас. Так что это иллюзия. Главная проблема была не в возрасте или социально-культурных различиях. Хотя, разумеется, когда Джесси выдавал какую-нибудь очередную фразочку или вместо нормальных смс присылал загадочные аббревиатуры наподобие «MILF», «FML» и абсолютно семантически загадочного «ROFL», а потом смотрел на Уолтера, словно на пещерного человека (Джесси. На него. Ну не шутка ли?), Уолт вспоминал, что они определенно принадлежат к разным поколениям. Барьеры были другие. У него были свои, масса их, и каждый достоин уважения. Даже теперь у Уолтера были обязательства перед семьей, и он не сошел с ума, он просто начал жить по-новому. Он, может, и ушел в штопор, но это было недолго, все верно: помрачение... Джесси? Да взять его зависимости, зачем далеко ходить? Зависимости просто так не возникают, это характер. То, что определяет человека наряду с прочими чертами. Даже если такой человек попытается перестать употреблять, оно все равно останется в его костях — стремление подсесть на что угодно: наркотики, алкоголь, эмоции. Жажда раствориться в каждом, кто подойдет ближе, чем на метр. На бумаге появлялись новые слова: «необходимо думать о будущем», «предавать своего партнера», «этим людям нельзя доверять», «нельзя позволять себе такую роскошь, как усталость», «нужно думать своей головой»… «Безвольный и надоедливый» Уолт отложил ручку. Посмотрел на получившиеся записи. Почерк плохой, всю жизнь был таким. Учителя не смогли это исправить, а большие массивы текстов, что он писал от руки с тех незапамятных времен, только усугубили. Буквы смотрели в разные стороны, но написано было широко и разборчиво, а что еще нужно. Крупным разборчивым почерком были расписаны все причины, по которым Уолтер должен отказаться от идеи помочь. Или перестать надеяться на помощь со стороны. Джесси ненадежный. Джесси доверчивый. Джесси глупый. Джесси устал. Джесси-чертов-наркоман. Джесси ненавидит его. Джесси подставляет их обоих под удар. Он постучал ручкой по бумаге. Если бы перед ним лежала контрольная, Уолтер безо всяких сомнений влепил бы «F». Да еще жирно обвел бы оценку несколько раз. Аргументация слабая, нет мотивации, неверные исходные данные, все итоговые расчеты неверны. Джесси нужен ему. Он не сможет без Джесси — ни сейчас, ни потом. Если еще останется хоть какое-то «потом», не омраченное Фрингом. Чертов блокнот он выбросил. Желтые линованные страницы вызывали у Уолтера такое отвращение, словно именно они были виноваты во всех нынешних проблемах.

***

На следующий день, когда Джесси начал собираться — в этот раз он уходил вовремя, помогая и с завершением производства, и с уборкой, всё чин по чину — Уолт предпринял еще одну попытку. Теперь приходилось подлавливать моменты, но Джесси стоял у шкафа с одеждой, и, встав с ним рядом, Уолт, по крайней мере, был уверен, что камера смотрит им в спины. — Джесси, нам нужно поговорить, — негромко сказал он. Сколько удачных разговоров начиналось с этих слов? А неудачных? Кому вообще помогали разговоры? Помогите же мне, доктор. Молчите? То-то. — А, по-моему, не нужно, — глухо отозвался Джесси, не поднимая головы. — Давайте, я поговорю? Сам. И продолжил, не давая вставить ни слова: — Вы боитесь. Причем уже дохрена времени.. Точно, да, с того момента, как я… Как Гейл. Ничего не происходит, всем всё норм. Все, кроме вас, свои обещания выполняют. Он поднял голову, впервые посмотрев на Уолтера прямо, и заключил: — Короче, у вас параноечка, я уже говорил. И меня она достала. — У меня нет, как ты считаешь, паранойи, — проговорил Уолт с усилием. — По крайней мере, выслушай меня, как своего партнера. Слышишь? Чёрт бы… Джесси продолжал собираться, и тогда Уолт взял его за плечо — а тот отшатнулся, как будто на него пролили кислоту. Был такой эпизод, еще в трейлере. Они, как обычно, обливались потом, условия работы, конечно, невозможно было сравнить с нынешними. Оборудование, почти нулевая техника безопасности в крошечном пространстве — да тот же конечный продукт… Уолтер многое отдал бы, чтобы отмотать до того момента, когда единственной их заботой было не попасться при сбыте. Как бы то ни было, тогда Джесси по собственной глупости капнул себе на руку. Вот точно такая же смесь из боли и злости была написана у него на лице в тот раз; было так похоже, что Уолта ударило тяжелым головокружительным ощущением дежа-вю. Он даже посмотрел зачем-то на свою ладонь: нет, никаких перчаток и, конечно, никакой кислоты, обычная человеческая кожа. Потом опомнился — не в этом было дело. Джесси, тем временем, снова принялся переодеваться. Торопливей, чем раньше, будто хотел сбежать. Уолт не стал его задерживать, решив, что придется отловить Джесси на пути с работы, или по дороге к прачечной, или у него дома — где угодно, но не здесь. — Я боюсь, всё верно. За себя. И за тебя, — искренне сказал он. Потому что да, видит Бог, Уолтер знал, что сейчас ничего не происходит. И знал, что никакой это не заслуженный отдых, даже не белая полоса — затишье перед бурей. Джесси некоторое время возился с костюмом химзащиты и — удивительно! — молчал, не торопясь взорваться потоком слабых, но эмоционально окрашенных аргументов. Он вообще в последнее время больше молчал, заткнув уши капельками наушников, не стремясь больше заполнить пустоту звуками собственного голоса. Раньше Уолтеру это мешало, потом он перестал обращать внимание, затем привык. А теперь это было еще одним признаком того, что Джесси отдаляется от него. Да. Всё-таки, чем-то это напоминало его сына, с подростковым бунтом, угрюмостью и стремлением запираться в комнате на целые дни, оставаясь в одиночестве. Слушать тяжелый рок и страдать, страдать, страдать, как это любят непонятые родителями подростки. Уолтер плохо помнил, было ли у него самого время для обид на мать. Кажется, в тот момент он был слишком занят учебой и работой — как и всю дальнейшую жизнь. Впрочем, его никто не ограничивал в обиде на отца: легко держать обиду на тех, кто оставит все возражения при себе, отныне и во веки веков. — Ну, — Джесси кивнул - раз, другой, энергично и уверенно, — мы да, были партнерами. А это вроде часто бывает, да, мистер Уайт? — Что? — опешил Уолт. Во-первых — из-за того, что Джесси ответил. Во-вторых, из-за его тона: в голосе звучало странное надрывное веселье. — Что часто бывает, Джесси? — повторил он чуть мягче. — Что имеем — не храним, потерявши — плачем, — ухмыляясь, речитативом отчеканил Джесси, заставив древнюю, нафталиновую даже на вкус Уолта поговорку звучать почти как современный рэп, пришедший прямо из черных кварталов, а ведь даже «йо» не добавил. — Не надо так волноваться. Я же больше не волнуюсь. Выдал он это, как показалось Уолту, с некоторым злорадством, и убрался. Разумеется, не просто так, по делам. Уходил Джесси тихо, без показушной злобы, не хлопнув массивной дверью, не пытаясь оставить за собой последнее слово ругательствами и оскорблениями. Металлическая решетка отгрохотала под кедами, и Уолт остался один в сияющей тишине лаборатории. И вот тогда Уолт испугался по-настоящему. Люди, как известно, принимают плохие решения, когда им плохо, когда им больно и когда им страшно. (или, по крайней мере, так он скажет себе позднее)