"Я умираю. Зачем я проснулся?"

Будильник звенит. Ты открываешь глаза и тут же вспоминаешь — ты умираешь. Медленно. Незаметно. Хотя нет, будь это незаметно, глаза бы не слезились от острой боли, что пронизывает висок. А сил нет даже на то, чтобы поморщиться, чтобы выдохнуть или втянуть воздух. Тебе не до того, чтобы простонать. Когда на самом деле больно, становится неважно говорить об этом. Когда ты уже ничего не делаешь — вот настоящий конец. Будильник отсчитывает секунды слишком громко для того, чтобы не впиваться в виски словно молотком. Будильник издевается — он задает вопрос, который возник у тебя в голове, стоило тебе только открыть глаза. «Я умираю. Зачем я проснулся?» А дальше — день. Бесконечный день. Бессмысленный день. Слишком светлый и слишком глупый. Свет очень глуп. И очень раздражает. Он ищет смысл, которого уже нет. Но больше всего тебя раздражает твое собственное существование. Зачем я проснулся? И почему я должен засыпать? Я не хочу. Я не хочу быть. Как это странно — сузить мир до наносекунды. Очень тонкие материи прочнее всего и не хотят рваться. Это дает им возможность быть такими мелочными. Мелочность доказывает отсутствие смысла. Бинго. Тонкие материи, мало времени. "Мало времени" означает, что все вокруг уже ничего не значит. И как глупо: жизнь, растянутая на года, также бессмысленна, как и эти пару дней. В чем же разница? «Пока есть жизнь — есть надежда.» Нет, не так, не правда. Пока есть надежда — есть жизнь. И только когда надежды нет, когда даже сказать, что боль — единственное, что есть впереди, будет чудовищной ложью. Потому что нет никакого впереди. Потому что боль заменяет время. Потому что наступает понимание того, насколько же все-таки страшное это слово — В Е Ч Н О С Т Ь. Всего восемь букв, и ни одна из них не пронзит голову иглой, а ведь это именно то, что ты чувствуешь. Ежесекундно. Нет. Мало. Еженаносекундно. Ты понимаешь настоящую истину — боль нельзя измерить. Если и есть на свете что-то, что выше самого времени, выше его единиц измерения, выше надуманного людьми Бога, то это боль. И ты открываешь последнюю створку, переворачиваешь страницу души, склеенную надвое, чтобы спрятать, разрываешь ее, поскольку она держалась за саму себя очень крепко. Очень очень крепко. И вот оно, да? Ты боишься боли. Даже когда она тебя настигла. Даже когда она единственное, что у тебя осталось. А потом вдруг оказывается, что будильник отмерил только одну секунду. Одну ничтожную секунду, а ты уже успел сгореть биллион, триллион тысяч раз. Разве так трудно умереть? Разве так страшно решиться, если это избавит тебя от боли? Разве такая жизнь чего-то стоит? Разве ты не подумал секунду назад, чуть только открыв глаза, «Я умираю.»? Ты… надеешься? Я надеюсь.