Питер-Москва, 2004

А по тебе, видно сразу, будет толк, Ты веселящего газа большой знаток, А значит будет с кем вместе ступить за край... (с)

Он просто замирает в дверях. Шагает назад, не улыбаясь даже, что для него странно так же, как если бы улыбался сейчас я. Забирает и, отряхнув от снега, вешает в шкаф-купе пальто, извиняется за отсутствие тапок. Смотрит шальным взглядом, точно не знал, что самолёт летит из Питера в Москву всего лишь два часа. Смотрит и не может поверить глазам. Отбрасывает нетерпеливо волосы от лица. — А на что ты рассчитывал, когда звал меня? — Ну, уж всяко, не что ты примчишься быстрее, чем чайник закипит… Смеётся. И всё становится хорошо. С тех пор, как не стало Славы. С тех пор, как он стал частью группы. С тех пор, как мы впервые посмотрели друг другу в глаза, его смех, его улыбка — единственное, на чём балансирует моя хрупкая психика и держится непридуманный мир. И никогда не трогает первым. Никогда не напирает. Всегда только ждёт. Ждёт, замерев в коридоре, терзая и без того обветренные и ободранные губы, пока я мою руки, педантично снимаю пиджак. Он джинсовый, не помнётся, в случае чего, но было бы неприятно его повредить. Ждёт, когда подойду к нему, осторожно, боясь сделать что-то не так, проведу кончиками пальцев по его могучей шее… Руки горят с мороза. Его кожа — горячая и чуть шершавая в квартирной жаре. Отмерев, получив разрешение, касается невесомо в ответ. И тут же отдёргивает руку. Уходит, беспомощно вцепившись в шевелюру ногтями. В глубине квартиры слышится его бессильный стон. Пройдя в комнату, обнаруживаю его у окна. Замызганная голубая фланелевая рубашка. Белая майка под ней. Тренировочные и босые ноги. Длинные волнистые волосы белым золотом струятся по плечам. — Марат, ну что с тобой? — Не могу поверить, что всё это происходит со мной… И я слышу, как он предельно серьёзен. Сосредоточен до такой степени, что даже немного дрожит. Лучше бы он на репетициях так собирался, честное слово. Придётся брать всё в свои руки. Как всегда. — Во что ты не веришь? В то, что я сейчас стою рядом с тобой? В ответ — нервный кивок. Ох, как же с ним тяжело! — И ты боишься, что это сон? Пожимает плечами. Нет, так далеко мы попросту не уйдём. Подхожу сзади. Касаться людей. Обниматься, трогать, ласкать… Как это непривычно и неприятно. Если дело не касается его. И я чувствую, как от прикосновения ногтями через рукав рубашки к телу, вздрагивают сильные мышцы. Как сбивается от тепла ладони на спине дыхание. Как расслабляется тугой пресловутый мышечный корсет. — Позволь сделать так, чтобы ты поверил? — жаль роста не хватает — на ухо это шепнуть. — Поверил, что я действительно здесь… И он тает. Позволяет увести себя и усадить на разложенный и расстеленный диван. Смотрит со своей безумной улыбкой Чеширского кота, как я спокойно (не медленно, ну что вы, нет!) снимаю рубашку, джинсы, носки… И снова касается неспешно, только в ответ. Запрокинув голову, сползает под напором на подушку, отвечая на поцелуй. Проводит дрожащими руками по бокам. Касаются рёбер, проводит вдоль так близко к коже расположенных нервов… И доверчиво подаётся навстречу, как утопающий за спасательный круг, цепляясь за мои плечи. И смотрит во все глаза, продолжая улыбаться. — Мне страшно… Мне очень страшно, Эд… — Тебе нечего бояться со мной… — болезненный укус в губу, как напоминание: никто кроме меня не имеет права их кусать. Чуть отстранившись, он стаскивает одежду долой. Смотрит шальным абсолютно взглядом. И глаза из серо-голубых, с оттенком авантюрина превращаются в свинцово-серые — верный знак, что его уже ничем не напугать. И мои ладони ложатся на его грудь. На молочно-белой коже — только тонкие чёрные костяные бусы, которые он не снимает и во сне. Кровь приливает к поверхностным сосудикам, напрягаются от возбуждения соски, и их так приятно трогать губами, зубами, языком… Сильные мышцы подрагивают от переизбытка чувств. Так всегда. Каждый раз, когда мы оказываемся наедине. Эту ходячую бомбу на солнечной батарейке нужно всегда сначала успокоить, доказать, что всё в мире ровно, бояться нечего. Что он дорог, важен и любим. Только после первой волны, расслабившись и покурив, он становится тем Маратом, которому можно доверять. Сейчас нет. Сейчас он — взведённый курок. Напряжённый и очень опасный хищник. И меня спасает только то, что он знает об этом. С готовностью прижимается телом. С дикой страстью в глазах доверчиво раздвигает ноги. Смазка, оставленная на столике около кровати, вызывает улыбку. Удивлён он был моим слишком скорым приездом. Щаз! Но торопиться попросту нельзя. Как в первый раз, когда мы по неопытности чуть не наломали дров. А потому, движения ласковые и ненавязчивые. Всё же, как ни крути, а природой не для этого все задействованные сейчас части тела были созданы… Или нет? Все мысли улетучиваются из головы, когда короткие, но острые ногти впиваются в плечи, а сильное, тяжёлое тело подо мной выгибается дугой. Теперь можно. Мышцы расслабленны, уровень гормонов на пределе… Какой же он огненно горячий внутри… Медленно-медленно, преодолевая умоляющие взгляды и острые ногти на плечах. Замереть на пару минут, давая привыкнуть, напоминая, кто хозяин положения, и что здесь почём. И только с разрешения обнимающей за талию крепкой руки начать движение назад… Всё медленно и постепенно, ритмично растворяя все краски мира в лучшей музыке на свете. Ритма биения сердца, судорожных стонов, шороха постели. Я чувствую, как он отвечает, подаваясь в едином ритме телом, жмурится от удовольствия, тяжело вздыхая ртом. Волосы слиплись от пота и потемнели у корней. И этот тёмно-золотой оттенок напоминает янтарь. И в какой-то момент сознание, и без того перегорающей лампочкой мерцавшее в темноте черепной коробки, вырубается разом под напором страсти. И точно со стороны я вижу глубокие тёмно-розовые полосы, что оставляют мои ногти на его плечах. И отстранёно, сбиваясь с ритма, срываясь, слышу свой задушенный бурным оргазмом стон… Его сердце бьётся очень громко. Или мне так кажется, когда, прижимаясь ухом к его груди, и считаю неосознанно пульс. Длинные, чувствительные пальцы с профессиональными мозольками на подушечках, расчёсывают, разбирают пряди моих волос. Меня раздражает, когда кто-то трогает мои волосы. Это позволено только дочери, когда она меня стрижёт. И ему. И только после секса. — Скажи, пожалуйста… — долгий выдох сигаретным дымом в потолок. — А… с ним ты тоже такой? Отлично, меня ревнуют… Дожили… — Московская тусовка накрутила? С силой и долго пожимает плечами. Глупый. Хочется думать, что потому что юный, но от чего-то не выходит. От понимания ли огромной жизни, извилистого пути, который каждый из нас прошёл? От одиночества ли или подступающей старости? Слишком долго не восстанавливавшегося дыхания, не проходящих теперь неделями и месяцами синяков? … — Ты там, я здесь… — извернувшись, умудрившись при этом не спихнуть меня со своей груди, тушит окурок, смотрит в потолок. — Их много, ты один… И каждый норовит напомнить, что вас объединяет гораздо больше, чем нас с тобой… — Марат, замолчи, пожалуйста… — приподнявшись, смотрю недолго в его покрасневшие от расстройства глаза. — Голова от твоего бреда болит. Да, я дружу с Вадимом. У нас много общего. Он умный и воспитанный человек, с которым бывает интересно поболтать. Но поверь мне, кроме тебя у меня никого нет, не было и не будет… — опустив голову обратно ему на грудь, я слышу, как сбивается его сердце. Непреодолимым становится желание погладить нежно, сказать как запаниковавшему цыплёнку: «Тщщщ… успокойся, всё будет хорошо…» — Никогда. Ещё какое-то время проходит в тишине. Нам не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Наши сердца бьются сейчас в едином ритме. У нас одна кровь, одна сила и одна душа на двоих… И сложнее всего сейчас мне поверить в то, что это действительно не сон. И что в своём возрасте я ещё способен на необузданную страсти и вселенскую любовь… — А когда-нибудь я стану совсем старым, мерзлявым, лысым и слепым… — А я буду выводить тебя на сцену за руку, — отвечает он в тон, улыбаясь, уже более раздражающе настойчиво перебирая мои волосы. — И обнимать по ночам, чтобы не мёрз… Я не знаю, что он такого сказал. Но, моргая, я чувствую, как намокают ресницы…