Рабочий процесс

Телевизор мерно шумел, транслируя национальный чемпионат по крикету. Чейз, развалившись на диване с баночкой Фостерс и солеными крекерами, наслаждался просмотром, иногда позволяя себе ехидно комментировать в пустоту квартиры. На электронных часах задорно горели красными огоньками цифры 9:21 после полудня. Через плотные шторы на окнах можно было заметить блики фар от проезжающих машин. Равномерно шумела система климат-контроля. И только диктор в телевизоре составлял Чейзу компанию. Роберт полагал, что вечер вполне удался. Считал он так ровно до момента, когда завибрировал пейджер, назойливым писком нарушая атмосферу настоящего мужского одиночества. Чейз с обреченным выражением лица отставил пиво и крекеры в сторону и посмотрел на маленький монитор, уже зная, что это срочный вызов в больницу. После ухода Кэмерон было бы странно ожидать, что кто-то воспользуется его пейджером для отправки личных сообщений. Подтвердив свою догадку лаконичной формулировкой вызова, Роберт с сожалением бросил взгляд на экран телевизора и погасил его, не дожидаясь объявления счета. Его работа часто требовала таких вот незамысловатых, но обидных жертв. Больница встретила его приятным полумраком и обманчивой тишиной. Впрочем, Чейза она не обманула. Не отмечаясь, он поспешил в хирургическое отделение, где в нем нуждались. Стоило Роберту сделать шаг из лифта на нужном этаже, как к нему подскочил медбрат, возбужденно сообщая о событиях, которые послужили причиной вызова. В пригороде Принстона разбился маршрутный автобус. Покорёженные тела выживших пассажиров развезли по больницам. Принстон-Плейнсборо была ближе всех, ей достались самые тяжелые пациенты, те, которые всерьез намеревались не встречать следующий рассвет. Роберт кинул вещи в шкафчик, стремительно переодеваясь и стараясь абстрагироваться от происходящего. Работа хирурга на операции - кропотливый, тяжелый, напряженный труд, требующий максимальной собранности и концентрации. А работа на скорость, зная, что за дверями ждет еще один умирающий, требует особого напряжения внутренних сил. Размышляя об этих особенностях работы, Чейз намывал руки от пальцев по локоть с наработанной тщательностью, доведенной до автоматизма. В операционной шумел персонал, готовя оборудование, вкатывая пациента, перекладывая и подключая его к аппаратуре. Мельком бросив взгляд через мутное стекло, Роберт оценил профессиональную быстроту работы команды. Когда мытье кончилось он, не опуская рук, медленно двинулся к дверям, чувствуя как сжимается вокруг него время, четко разделяясь на отдельные действия и звуки. Распахнулись створки, расступились медсестры, операция началась. Анестезия, проверить мельком показатели, наметить место разреза. Скальпель блестит в свете софитов как хищная улыбка акулы в темном море. Иногда Чейзу кажется, что этот маленький, чрезвычайно острый ножичек и правда хочет зажить по своей воле и забрать жизнь пациента. На тонкой грани разреза, где миллиметр в сторону может означать неминуемую смерть, скальпель приобретает пугающую тяжесть двуручного меча. Чейз уже привык вздымать это смертельное оружие над послушными, добровольно отдавшимися в его руки телами, чувствуя всю степень ответственности за каждый миллиметр. Сверкая полированным боком, скальпель опускается на податливую белую плоть. Движение скупое, сильное, сверху вниз. Рука чувствует сопротивление расходящейся под острием кожи, обнажающей красно-розовую девственность мышц. Глаза привычно не замечают выступающей по краям разреза крови. Скальпель вгрызается глубже, рассекая мышцы. И теперь острие уже не блестит голодом. Оно перемазано в крови, оно почти сыто, но все равно хочет полакомиться чужой жизнью. Роберт работает под светом бестеневых ламп, как примадонна на сцене, одна неверная нота - и зрительный зал взорвется судебным иском о халатности. Медсестра промокает пот, подает чистый инструмент. Необходимо выделить орган. Ранорасширители впиваются в разрез, растаскивают плоть в стороны, открывая покрытые кровью внутренности. Из невидимого сосуда брызжет кровь, попадая на руки и лицо. Роберт вынужден забраться в брюшную полость пальцем, чтобы нащупать поврежденный сосуд и пережать. Тело теплое, почти горячее, и мокрое внутри. Скользкие органы не хотят удерживаться в руках, а из-за своей хрупкости требуют особой осторожности. Даже через тонкие хирургические перчатки ощущения от копания в человеческих потрохах проходят очень ярко. О том, что тело на столе еще живое, Чейз понимает только по показателям на мониторе. Пот катится по лбу, попадает в глаза и чуть щиплет. Медсестра рядом спохватывается и вытирает ему лицо. Приходится замереть, чтобы дать ей время на процедуру. А потом снова продолжать копаться в чужих внутренностях исправляя смещения, зашивая тонкие кровеносные сосуды, так необходимые для жизни. Чейз не следит за тем, как долго приходится возиться над окровавленным телом. Все вокруг него по-прежнему предельно замедленно, сосредоточенно. Хотя остальные видят в этом быструю работу умелых рук и короткие резкие приказы. Время вновь ускоряется только в тот момент, когда хирургическая игла с нитью последний раз протыкает мышцы по краям разреза, стягивая их в уродливый, припухший шов. С краев все еще сочится кровь, ее вытирают тампонами, но она продолжает тщетные попытки покинуть тело. Лишь когда испачканная кровью игла ложится к остальным грязным инструментам, операция для Чейза заканчивается и он отходит, позволяя обработать и наложить повязку поверх шва. Время снова пускается в галоп, охватывая хирурга, прокатываясь искрами дрожи по позвоночнику, дергая кончики пальцев через нервные окончания, ложась свинцовой усталостью на плечи. Роберт прикрывает глаза и мысленно неторопливо читает любимый псалом. Он вспоминает, что за дверью операционной ждет еще один умирающий человек, висящий на кончике жаждущего чужой смерти скальпеля. На одну ужасную секунду Роберту приходит в голову мысль, что он мясник на человеческом конвейере. Но он тут же с гневом отметает ее. Ведь, разрезая живые тела, он возвращает в них жизнь. Не дает ей утечь вместе с кровью. И, по сути, приближается на мгновения к Богу, который первый смог вложить в мертвые тела живую душу. А вовсе не к доктору Франкенштейну, как иногда мерещится в ночных кошмарах.