License to love you

XIA – License to love Короткое «Приходи», возникшее на экране телефона, заставило замереть на месте. Еще минуту назад Чживон был уверен, что подскочит и полетит в больницу, когда узнает, что Ханбин готов кого-то видеть. А сейчас как будто приковало к компьютерному креслу, и сотни просмотренных фотографий возникли перед глазами, не давая никакого ответа на вопрос, как себя вести. Чживон вообще редко задумывался о том, что иногда нужно менять модель поведения, но сейчас что-то подсказывало, что смеяться и шутить явно не стоит. Как и пытаться заставить Ханбина улыбнуться. Чживон не знал, увидит ли еще когда-нибудь ту самую улыбку, от которой все вокруг приятно светлело даже в откровенно фиговый день. Ханбин вообще-то не был сахарным, и его характер можно было емко описать словами «прости, господи», но улыбаться умел. И улыбка, непроизвольная, искренняя, радостная, открытая, яркая, временами застревала в голове настолько, что начинала тянуть едва ли не на смысл жизни. Город встал. Чживон слышал это по нескончаемым гудкам машин на широкой дороге рядом с домом и чувствовал в затхлом воздухе, точнее, в отсутствии какого-либо воздуха, как это обычно бывает в середине жаркого летнего дня. Чживон сидел рядом с кондиционером и совсем не чувствовал никакой прохлады. Он чувствовал себя откровенно хреновым другом из-за того, что не мог заставить себя хотя бы пошевелить пальцами. Хотя бы взять в руки телефон и обозначить временные рамки, чтобы Ханбин не атаковал своим раздражением всякого, кто зайдет к нему в палату. Чтобы не злился. Чтобы подготовился. По виску сбежала капелька пота. Не то чтобы Чживон боялся увидеть своего друга таким, каким он стал внезапно, безнадежно и безвозвратно. Он очень сильно боялся не понять. Телефон завибрировал снова, и это отчаянное «Приходи, пожалуйста», словно удар по голове, заставило резко подскочить и начать лихорадочно оглядываться по сторонам. Чживон подхватил мобильник, засунул его в карман шорт, натянул первую попавшуюся майку, смял в руке несколько купюр, даже не посчитав их, обулся и вылетел из квартиры. Побежал с двадцатого этажа по лестнице, создавая себе иллюзию, что окажется внизу раньше, чем приедет лифт. В лифте были бы долгие секунды тоски и бездействия. Город стоял. Это чувствовалось во всем: в выхлопах гудящих машин, в тоске на лицах людей, застрявших в своих раскаленных железных гробах, в бесконечных очередях у многочисленных вагончиков с мороженым и напитками, в какой-то обреченности на безоблачном небе. Чживон бежал вперед, игнорируя транспорт, перебегал дорогу на красный свет, потому что поток транспорта был слишком плотным, перепрыгивал низкие вывески, заборы и иногда – даже маленьких детей, рискуя попасть им по голове подошвой кроссовка. Чживон бежал, и двигался он, казалось, намного быстрее, чем кто-либо во всем огромном городе. Сотни фотографий изуродованных людей вставали перед глазами, и с каждым рваным выдохом, по слову, по букве, по вложенной эмоции из головы стиралась длинная речь о том, как круто иметь друга со шрамом на лице. Чживон не спрашивал, в какой палате был его друг, ему никогда не нужно было заранее узнавать, где именно находился Ханбин. Возможно, телепатическая связь прилагалась ко всем лучшим друзьям, Чживон не знал, Ханбин в этой жизни у него был единственным ярким пятнышком среди тысяч незнакомых людей. Найти это пятнышко, ворчливое – даже сварливое – со странным мышлением, с дурацкой привычкой уходить в себя в самые неподходящие моменты, никогда не составляло труда. Поэтому Ханбин был заранее обречен на полное отсутствие одиночества. И даже сейчас, что бы там ни случилось с его лицом. Когда любишь пятнышко целиком, лицо не имеет никакого значения. Палата была большой и даже не светлой – залитой солнцем настолько, что становилось больно глазам. И в то же время здесь было свежо, настолько свежо, что, казалось, никакой застой города до нее не добрался. В палате был воздух, а к воздуху прилагался Ханбин, и этого было достаточно, чтобы, наконец, остановиться, закрыть за собой дверь и начать дышать осознанно и глубоко. Ханбин сидел к Чживону боком, и левая половина лица была такой же, как и всегда, и взгляд – таким же отстраненным и странным. Как и всегда. Ханбин его заметил. Не мог не заметить. Он всегда чувствовал, с какой стороны появится Чживон, и угадывал его присутствие рядом даже тогда, когда сидел в наушниках. Но сейчас у него была причина не поворачивать голову, такая веская причина, от которой болезненно сжималось сердце. - Привет, - осторожно сказал Чживон. Он продолжал дышать, как загнанная лошадь, и боялся, что воздух в палате вот-вот закончится, и она станет такой же, как весь город. Но время шло, воздух не кончался, а Ханбин продолжал сидеть в одной и той же позе, сжимая в руках перевернутое круглое зеркало. Чживон не знал, успел ли он посмотреть на себя или так и не собрался с силами. В такие моменты лучше, когда вокруг тебя семья, а не бестактный друг, пусть даже самый близкий, но Ханбин был слишком гордым, и, возможно, слишком боялся слез матери, которая считала его самым красивым ребенком на свете. Он сам себя красивым не считал. Видел в зеркале ровно то, что хотел видеть, и не представлял что-то большее, но оказался не готов расставаться с лицом, каким бы оно ни было. Чживон стоял совсем рядом, буквально в двух шагах от больничной койки, и очень боялся не прочувствовать до конца всю глубину проблемы, потому что Ханбин был сложным и мог придумать себе тысячу и один повод загнаться до конца жизни. - Привет? – на всякий случай повторил Чживон и сделал короткий шаг вперед. Ханбин никак не отреагировал. Он дернулся от звука голоса, но продолжил смотреть перед собой с таким упорством, будто от этого зависела вся жизнь. Чживон снова шагнул вперед, уже увереннее, и встал совсем рядом. Он мог дотянуться до плеча Ханбина без особых усилий, но побоялся прикасаться так. Впервые в жизни побоялся дотронуться до него, хотя раньше телесный контакт был такой же необходимой нормой, как само общение или сама их дружба. - Ты как? Чживон протянул руку, прикоснулся к плечу Ханбина сначала пальцем, потом двумя, а после, не дождавшись никакой реакции, легко скользнул ладонью по спине и, приобняв, притянул к себе. Ханбин спрятал лицо у него на груди, в пропитанной потом майке, и задышал, коротко, рвано, как будто сам сейчас пробежал через полгорода. Стоило огромных усилий не провести пальцами по его щеке, той, которую Чживон до сих пор не видел, и нужно было только немного отстраниться и опустить взгляд, но он все равно не двигался, смотрел в окно на небо и ждал, пока чужое дыхание выровняется. - Посмотри. Ханбин очень редко говорил «пожалуйста». Наверное, потому что привык все делать сам, и ему обычно не нужно было ничего просить. Но сейчас не нужно было никакой вежливости. Чживон не задерживался дольше, чем нужно, только позволил себе выдохнуть. Положил свободную ладонь Ханбину на макушку и немного отступил назад. Он не увидел перед собой ничего красивого, когда, наконец, опустил взгляд, но и ничего отталкивающего тоже не увидел. Это просто был Ханбин с какой-то неровной красной полоской на правой щеке, больше напоминающей неумелый грим к Хэллоуину, чем что-то реальное, что останется с ним на всю жизнь. Но, пожалуй, это делало пятно в толпе других пятен еще более ярким и запоминающимся. - И? Ханбин умел задавать вопросы. Такие короткие, емкие, располагающие к объемному ответу. Объемному, но не всеобъемлющему. В его голосе было столько напряжения, что стало понятно: не посмотрел. Не хватило смелости. От мысли, что он все это время ждал его, Чживона, и боролся с собой, Чживону хотелось провалиться под пол. - У тебя какое-то пятнышко на щеке, - слабо и неубедительно проговорил он. – Сотри, а то у меня руки грязные. Но Ханбин повелся, как маленький, забылся и рефлекторно поднял зеркало, чтобы найти то самое пятнышко, но оторопело замер. В момент превратился в каменное изваяние с полностью отсутствующим взглядом. Чживон осторожно вынул из его рук зеркало, чтобы не порезать ладони об края, и сел напротив. Ханбин смотрел больше вглубь себя, чем напротив, и сейчас появилось немного времени, чтобы его рассмотреть. В любом случае, Ханбин остался бы Ханбином, даже если бы покрасил волосы в кислотно розовый или сбрил брови. Никакие раны, никакие шрамы не отнимали у него того, кем и чем он являлся. Чживон не начинал говорить, потому что боялся не донести до него это. Боялся не донести до него это вовремя. - Хочешь, я себе такой же сделаю? – беспомощно спросил он. – Будут па… - он запнулся об внимательный взгляд Ханбина, не предвещавший ничего хорошего, но взял себя в руки. -…рные. - Не смешно. С тем, что не смешно, Чживон был согласен на все сто процентов, поэтому все еще малодушно мечтал куда-нибудь провалиться. Но почему-то не проваливался и оставался рядом. - Тут, - он смело ткнул Ханбину куда-то в грудь, где в теории должно было находиться сердце. – Что-то изменилось? Ханбин опустил голову и так посмотрел на ткань своей светло-зеленой больничной пижамы, будто ожидал увидеть там текст, расползающееся красное пятно или откровенную сцену. Но ничего не происходило. Пижама оставалась пижамой, кожа под ней была гладкой, а сердце билось ровно. - Тут, - Чживон небольно постучал костяшками по его лбу, - тоже ничего? Ханбин не понимал. Ему было сложно перестроить свой мир, и он не хотел думать о том, что для тех, кто любил его и ценил, не поменялось ровным счетом ничего. Чживон не умел быть мудрым и толкать заумные речи о жизни. Он просто любил своего лучшего друга больше жизни, потому что тот был единственным в своем роде, и этого всегда хватало. - Выглядит плохо, - признался Чживон спустя какое-то время. – Но классным ты быть не перестал. Понимаешь? Ханбин неопределенно качнул головой. Было бы намного легче, если бы он вдруг расплакался, начал жалеть себя или орать на все подряд, но ни того, ни другого, ни третьего не случилось и вряд ли когда-нибудь случится. Чживон понимал, что, возможно, бесполезно было разговаривать сейчас, когда Ханбин все еще был в шоке от увиденного. Возможно, ему требовалось время. Возможно, была еще целая куча «возможно», о которых Чживон и не подозревал, но он чувствовал потребность сделать что-нибудь прямо сейчас, сделать что-нибудь правильное, что-нибудь такое, отчего Ханбину точно полегчает – если не сейчас, то через какое-то время точно. - Я сейчас кое-что сделаю, но никогда так больше не буду, - вздохнув, предупредил он. – Это будет значить, что у тебя есть все шансы понравиться мне намного больше таким, какой ты есть сейчас. Хотя, добавил он про себя, куда уж больше. Во взгляде Ханбина не было ничего. Ничего, что оттолкнуло бы, но и ничего, что дало бы зеленый свет. Чживон подумал, что потом захочет провалиться куда-нибудь еще сильнее, но все равно решительно взял лицо Ханбина в свои ладони и нежно, но очень осторожно провел большим пальцем по краю шрама. Он успел заметить, что зрачки Ханбина резко расширились, когда их лица оказались совсем близко, но почти сразу же закрыл глаза, чтобы не отступить в последний момент. Поцелуй вышел коротким, неловким, но очень искренним. Вполне себе емким, вполне себе всеобъемлющим, и Чживон просто замер, отстранившись всего на миллиметры, потому что не знал, что делать и как жить дальше. Сердце даже не билось от волнения, оно замерло или вообще куда-то исчезло, оставив только ощущение чужого дыхания – медленного и плавного – на лице, мягкую кожу под пальцами и короткое воспоминание о прикосновении к губам. - Не смешно, - зачем-то повторяет Ханбин, тихо, но с какой-то странной интонацией. И прижимается к губам Чживона своими. Коротко, неловко, но абсолютно искренне.