О скрытых чувствах

Я пишу свои песни серебряной кровью на льду, Облекаю свой голос в холодный беззвучный гранит. Я всё чаще боюсь, что отсюда вовек не уйду С тем, чьё сердце моё безнадёжное счастье хранит.

Когда обесточили весь район, Генос нашёлся сразу же: — Я могу использовать собственные резервы для энергообеспечения нашей кварти… — Угомонись, терминатор! — Сайтама с лукавой улыбкой щёлкнул его по носу, словно ребёнка. А затем прогулочным шагом направился в кухню. — Ты же не лампочка… — донёсся откуда-то из глубин шкафов его весёлый голос. — А настоящий герой S-класса… самоотверженный… популярный… супер-сильный… — бурчал он под аккомпанемент шуршания полиэтилена. — О, нашёл! Генос в лёгкой растерянности потирал свой нос, поэтому отреагировал не сразу. — У вас есть дополнительные приборы освещения, сенсей?.. — осведомился он. — Ага. Тебе такие приборы освещения и не снились, — ответил Сайтама без особого внимания, расставляя зачем-то тарелки по столу и полу в полутьме. — Полезнейшее изобретение человечества, — он выровнялся, попросил подать спички. — Свечи называется… — Свечи? — Генос переспросил, выполнив просьбу. Анализирующий алгоритм привёл соответствие только с автомобильными свечами зажигания. Но когда Сайтама зажёг фитильки, всё стало предельно понятно. — Это весьма старинный способ освещения помещения, — отстранённо заметил киборг, не мигающим взглядом смотря на вальсирующее пламя. — Но довольно действенный в плане гипноза… — намного тише продолжил он через две минуты, завороженно наблюдая и, кажется, не имея возможности прекратить это делать. В его глазах отражался танец огня. — Не, люди до сих пор используют, — Сайтама, погружаясь в чёрные движущиеся тени, теперь пошёл куда-то к балкону. Послышалось копошение, звук чего-то свалившегося, затем разбитого. Негромкое ругательство. А через миг в руки сидящего Геноса опустился пустотелый корпус… гитары. — На, играй. Первое, что Генос осознал, так это то, что он был совершенно дезориентирован. — Сенсей? — уточнил он. — Креативный подход к занятиям в темноте, — по-своему объяснил «сенсей». — Ты этими пальцами сворачиваешь горы и готовишь замечательное рагу из ламинарий. Поверить не смогу, если ты умеешь всё, а играть не умеешь. — Умею, сенсей! — тут же, будто пытаясь быстро оправдаться, выпалил Генос. В глазах учителя хотелось выглядеть достойно. — В школе… этому учился…. — Ну вот, — Сайтама, затопленный оранжевым блеклым светом, опустился рядом на пол в вальяжной позе. Сели они гениально — на полу возле дивана, облокотившись на его сидение. — Играй давай. Генос посмотрел на совершенно бесстрастное лицо учителя. Затем на гитару. Сглотнул. И заиграл. Пальцы из хромированной стали без всяких рецепторов коснулись струн. А остальное сделали память и чувства. Генос вдруг понял, что не пытается вспомнить мелодию, а играет её от себя. Руки отчего-то перестали подчиняться программе контроля и действовали сами, созидая. Музыка растворялась в душноватом пространстве комнаты, наполняла его каким-то желанным дурманом. Киборг определённо увлёкся. Он замечал за собой увлечение, только если чему-нибудь учился… а сейчас… интересно даже как-то. Когда прозвучал последний аккорд, ему даже понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя. — Ого, Генос, да ты талант! — раздался в полумраке беспечный голос Сайтамы, и тяжёлая ладонь приятельски и с глухим звоном хлопнула по железному плечу. Генос вздрогнул. Он почувствовал, как внутри что-то забурлило, заиграло на струнах его проводов, разогрело, напрягло все бионические связи — что-то невыносимо приятное и с каким-то горьковатым привкусом. Смесь из сытого удовлетворения, лёгкого смущения от похвалы, радости признания и… сожаления. Ладонь учителя, наверняка тёплая и живая на ощупь, почувствовалась на металле лишь вибрацией от соприкосновения. В глазах помимо люминесцирующих радужек засветилась растерянность. Генос впервые в своей жизни жалел о том, что согласился однажды лишиться кожи и мышц. Почему-то сейчас как никогда сильно захотелось ощутить касание к себе в истинном проявлении, кожей, плотью. Душой. — Сайтама-сенсей, я!.. — необычно живо встрепенулся Генос, резко обернувшись к улыбке Сайтамы. Что-то засветилось в нём невидимым светом ярко-ярко, встопорщив волосы и наполнив лицо эмоциям. Засветилось... И тут же погасло. — Это всего лишь навыки. Я не достоин вашей похвалы, — постнее, чем обычно, продолжил он, где-то в глубине зная о том, что намеренно всё к чёрту портит. — Ну, не включай тут андроида, прошу тебя. Ты и не такого достоин, мы оба об этом знаем, — шутливо упрекнули его, и Генос вдруг почувствовал, что… перегревается? Энергетическое ядро в груди вдруг стало отдавать частой пульсацией, биотопливо непроизвольно подогрело механизмы на 10 градусов выше нормы по причине… а по какой, собственно, причине? Генос, даже несмотря на его дотошную расчётливость, всё же упустил одну деталь — при наличии у него человеческого тела это ощущение называлось бы очень просто: «Разогретая кровь приливает к щекам». «Сайтама-сенсей… Вы только словами можете из строя вывести… какой же Вы всё-таки сильный!..» — промелькнуло в голове. — Сыграй ещё что-нибудь… — Сайтама лениво тянул слова, откинувшись головой на сидение дивана. — Пожалуйста… — почти шёпотом и с какой-то трогательной печалью добавил он. Генос, несмотря на то, что от малообъяснимого перегрева его вот-вот должно было закоротить, послушно опустил пальцы на струны вновь. Сенсей попросил его… так ласково… и вежливо… ему понравилось, как Генос играет… вот так просто, всего лишь ноты… не сражения, не победы, не спарринги, не денежный приз… музыка. Генос, хоть и был ни капли не религиозен, всё же играл от души. Мелодия лилась из груди, из самого искусственного сердца и оседала на струнах аккордами. «И сенсею нравится это… то, как я играю…» — хоть и гранитно спокойный снаружи, до дрожи нервно размышлял Генос, чувствуя, как Сайтама слушает и понимает его без слов — так чутко, как никогда. Что-то наполнило комнату. Наполнило теплом и безмятежным спокойствием. Что это? — не мог понять Генос. Не подобрать слов. Волшебство? Уют? Понимание?.. Счастье?.. Это был настоящий бал… Пламя на фитильках свечей легко танцевало в такт струнной мелодии. Тени на стенах танцевали с ним вместе, словно в вальсе. Гитара тихо играла. Сайтама слушал. Он был зрителем. Безучастным, однако только ради него всё это и затевалось. А душа Геноса пела. Генос сам не знал, что может так петь. Будто это и не он вовсе, а кто-то изнутри, кто-то настоящий, кто шевелил его пластмассовые губы песней. Кто-то, кто поёт о любви. «Странно всё это… — мелькало в подсознании. — Странно…» Разговоры только о мести и желании обрести разрушительную силу, а песни почему-то о любви. Нелепица какая-то. И теперь разберись, что важнее — то, что в разговорах, или то, что в песнях? — Слишком алчная пропасть лежит меж «хочу» и «могу», Разевая на хрупкие души бездонную пасть. Сайтама прикрыл глаза. Генос пел тихо, и нечто необъяснимое вкрадчиво, будто бы боязливо, ласкало душу. — Но от этой любви я уже никуда не сбегу — Мои чувства хранят надо мною великую власть… За окном было тихо. Ночь укрыла их город густой темнотой, словно плотным одеялом из чёрного вельвета. Ни звёзд, ни огней, ни шума машин. Тишина и темнота снаружи — и будто всего мира нет. Будто весь мир — здесь, в этой маленькой комнатушке без электричества, где есть лишь потухающие свечи, сонливый полумрак, уютное молчание и песня. Железные пальцы перестали нежить струны. — Свечи догорают… — с непонятной отстранённостью прошептал Генос, смотря на то, как застывает в тарелочке лужица воска. Стало почему-то грустно… и сладко вместе с тем. Необычная приятная горечь окутала сплошь и осела на языке невысказанными мыслями. И будто не свечи догорают, а… он сам. — Да, Генос… — ответил ему Сайтама, смотря в потолок. А потом улыбнулся ему так, как не улыбался никогда. — Я тоже не хочу, чтобы это время заканчивалось… Генос удивлённо распахнул веки. А затем прошла секунда. Одна маленькая секунда, за которую Генос пережил больше, чем за всю свою жизнь. Такое обилие чувств он вряд ли когда-либо испытывал. И рвение, и удовольствие, и радость, и грусть, и непонятное ощущение прострации, когда ты словно паришь в облаках, — всё это враз хлынуло на него незыблемым мощным потоком. Сбило с ног, парализовало, вывело из строя. Секундный перекрёстный взгляд в сумрачной тишине, кажется, что-то в нём сломал. Наверное, какой-то предохранитель, который блокировал понимание истины. Впервые за несколько лет Генос перестал бесстрастно анализировать. Его искусственный мозг будто бы обесточили, лишили питания, и ему осталось думать… чем? Мысли куда-то испарились, пропали, исчезли, как утренний туман. И думал он сейчас чувствами. Будто бы настоящий человек. Будто бы поистине живой… Эта секунда, за которую мир успел переломиться и возродиться вновь, прошла. И Генос вдруг понял, что... Что системы в нём заработали невероятно слаженно, так, как не работали никогда. Что вкус можно почувствовать у всего: у тишины, у счастья, у песни. Что всё вдруг стало таким ярким, чётким. И таким понятным. — Сайтама-сенсей, — улыбаясь так, будто эту секунду назад он был слепцом, а сейчас вдруг обрёл зрение, сказал Генос. Что-то толкнуло его сзади тёплым наитием, окрылило, и он, не думая совершенно ни о чём, поцеловал. А Сайтама только прикрыл веки. — Вы… Вы замечательный, Сайтама-сенсей… Его глаза сияли жизнью, а — Сайтама улыбнулся — конечности и грудная клетка излучали свет электрического напряжения от нахлынувших чувств. Его ученик в прямом смысле мог излучать счастье. — Такое иногда случается, — опять отшутился Сайтама, в тайне безумно радуясь тому, что Генос себя наконец-таки отпустил. Он никогда не слышал, чтобы Генос смеялся так искренне. Он никогда не чувствовал таких крепких и близких объятий. Железные руки вдруг перестали быть железными и стали нежными и лёгкими, как пёрышки. У обоих появился повод для того, чтобы быть здесь, на этой планете. Генос почему-то ощущал себя живым. Сайтама почему-то чувствовал себя красивым. Поцелуи и молчание оказались самой лучшей песней. Свечи догорели и оставили их в темноте.