Битва у мыса Эребор

Снова нам жить, Меж собою мучительно ссорясь, Спорить о том, Что такое свобода и честь. Мир поделен На подонков, утративших совесть, И на людей, У которых она еще есть. Александр Городницкий «Памяти АПЛ «Курск»

Под грустную музыку Верди Компасы дают перебой. Голодные бродят медведи У штурмана над головой… Прощайте, красотки! Прощай, небосвод! Подводная лодка Уходит под лед! Подводная лодка, Морская гроза. Под черной пилоткой Стальные глаза. Юрий Визбор «Песня о подводниках»

***

Больше всего на свете Фродо любил рыться в бумагах дядюшки. Пожилой редактор газеты, бывший репортер и военный корреспондент, хранил в доме целые залежи сокровищ из старых фотографий, газетных вырезок, карт и черновиков. Поэтому на антресолях в отсутствие хозяина вечно ползала стайка мальчишек, черпавших там вдохновение для дворовых игр. Из старой папки, засунутой в самый дальний угол, выскользнула фотография кабинетного формата. Черно-белая. А других цветов и не надо было. Светлое небо со стелющимися черными полосами дыма. Море. Черная вода с белыми кусками льда. Черный корпус подводной лодки у заснеженного пирса. Белые цифры номера: «К-421». Команда выстроилась на палубе. Черные бушлаты. Белые края подворотничков на черных кителях. — Ух ты! — Пин выхватил у друга фотографию. — «Крейсерка»*! Отец Мерри Брэндибека был капитаном речного флота. Мерри бредил морем и про корабли знал абсолютно все. Он авторитетно изучил фотографию и вдруг восхищенно присвистнул: — Так это ж «Дубовый щит»! Та самая подлодка, которая «Осквернителя» утопила у Эребора! — Первый раз вижу это фото, — признался Фродо, почему-то поежившись. — Я и не знал, что дядя бывал на Севере. Пока вытаскивали нужную папку, своротили на пол кипу каких-то черновиков. Сэм Гэмджи, самый тихий из их шайки-лейки, со вздохом полез собирать рассыпавшиеся листы. Они были пронумерованы, и мальчишки решили сложить их по порядку, чтобы не нагорело от мистера Бэггинса. Тот страсть как не терпел, чтобы в его бумагах кто-то копался. — «Северный конвой. Туда и обратно», — громко прочел Мерри на листке за номером один. — Глянь, Фродо, твой дядька, похоже, роман писать собирался… Он сгреб все бумаги и поволок на кухню. Фродо раскрыл папку с фотографиями. На фоне серого северного неба реяла тень самолета. — Гоблинский торпедоносец, типа «Летучая мышь», — с отвращением скривился Пин. На переднем плане фотографии вонзался в небо ствол зенитной пушки, а за ним виднелся ажурный переплет лееров*. Снимок с палубы корабля? В бою? Фродо прихватил папку и побежал за Мерри. Экономка, вредная госпожа Лобелия, еще не скоро вернется с рынка, а стол на кухне самый большой, там все можно разложить.

Из неоконченного романа Б. Бэггинса «Северный конвой. Туда и обратно» Вступление

Что можно рассказать о временах, когда ледяные волны резали борта кораблей нескольких народов? Когда смерть рушилась с неба и взмывала из-под воды, когда обшаривали небо и море радары и асдики*, когда акустики припадали к аппаратам, а торпедисты рассчитывали сложные траектории… Говорят, на просторах северного океана, неподалеку от печально прославившегося мыса Эребор, непонятное явление полярной рефракции до сих пор показывает в ясную погоду силуэты давно сгинувших кораблей. Волны до сих пор выбрасывают на угрюмые скалы обломки ящиков из-под бесценного груза и сорванные кран-балки* с остатками шлюпок. Но позывные тех, кто ушел на грунт у этих скал, больше никогда не прозвучат в эфире. И единственным памятником погибшим будут лишь координаты, с которых сигналы пришли в последний раз. «Всем, всем, всем! SOS! Торпедирован, погружаюсь с креном! Помогите…» — и тишина. И катятся маслянистые от нефти волны там, где недавно реял над ними форштевень эсминца или транспорта… И — холодно. Там всегда холодно.