За дверью

Этот день не заладился с самого утра. Людвиг проклинает всех на этом свете, глядя на разбитую кружку с кофе, которое растекалась по полу, образуя большую мерзкую лужу. Германия как раз собирается на собрание, поэтому у него совершенно нет времени на то, чтобы наводить порядок. Чертыхаясь, он нервно одевается, внутренне сожалея о том, что не может отмотать время и спасти несчастный предмет посуды, осколки которого так и лежат на светлом ковре, резко контрастируя с белым цветом. И ведь мог же не махать руками как ветряная мельница… Его взгляд невольно задерживается на фотографии в витой рамке, что висит прямо перед кроватью. Двое. Слева Людвиг, крепко обнимающий высокого парня почти его роста со светлыми волосами и детским лицом, таким беспечным, что Байльшмидт-младший невольно улыбается и долго рассматривает снимок трехлетней давности. Ему кажется, что это было только вчера… Тогда они, вроде бы, что-то праздновали. Иван вечно лезет ко всем с объятиями, однако тот раз был особенным. Так приятно чувствовать под пальцами немного грубую ткань его пальто, мягкий легкий шарф задевает руки, а уж уткнуться носом в его плечо и вдыхать аромат морозной свежести, конфет, которые он постоянно ест и таскает с собой… Из-за этого даже когда они целуются, его губы удивительно сладкие и от них не хочется отрываться. Ты прекрасен… Германия подходит к столу, на котором стоит телефон. Ему очень хочется позвонить Брагинскому, услышать родной голос и то самое дыхание, которое учащается, едва русский узнает собеседника на том конце провода. Иван постоянно нервничает и порой даже не знает что сказать. Людвига это жутко бесит, однако он все-таки нашел замечательный выход из этой ситуации. За молчание и нерешительность Россия обычно наказывался в спальне, да и не только там. В общем, наказывался. Хорошенько, так, чтобы потом болели ягодицы и сесть было невозможно. А иногда Брагинский становится удивительно веселым, задорным и будто сам напрашивается. Ходит по дому Германии в одной рубашке, не боится наклоняться к блондину, когда тот сидит за работой в кабинете вечером, чтобы укусить за ухо, осторожно опустить руки на плечи, нежно массируя и постепенно спускаясь ниже. Он коварен. Коварен как сам Дьявол. Впрочем, даже если это так, то Людвиг рад влюбиться в Дьявола. Ему нравятся прикосновения, нравится жаркий шёпот, нравится возвращаться из командировки и рыскать по всему особняку в поисках русского. И находить его в кровати в окружении ярких свечей. Или в ванной. Тогда он выгибается, стараясь сделать так, чтобы немец полюбовался им всем. Иван всегда отдается ему без остатка. А Байльшмидт-младший убить готов за него. Просто внешне этого не очень показывает. Вся «соль» их отношений в том, что большее время они оба ведут себя друг с другом как подонки. И только в конце срываются, потому что некуда девать накопившуюся любовь. И осенняя хандра им в этом только помогает. Я люблю тебя… Людвигу чудится голос Ивана и он мотает головой, продолжая неуверенно тянуть руку к телефону. Создается такое ощущение, что всё вернулось назад, в то время, когда они были только коллегами… быть может, друзьями. Когда от каждого слова зависела вся беседа, когда облажаться было нельзя. Ни перед ним, ни перед самим собой. Да и сейчас творится то же самое. Германии трудно признать, что он боится сказать что-то не то. Кто-угодно — Америка, Италия, Англия… Все они просты, их действия можно предугадать, сложно это или легко, а вот Россия… С Иваном такое невозможно. Ивана нужно изучать. Нужно уметь задобрить. Нужно уметь поддержать. Нужно быть хоть на шаг впереди него, чтобы в нужный момент прикрыть собой. — Запад! Ну что ты возишься? Кому я завтрак готовил? Эй! Ты чего там заперся? Вот и старший братец заявился. Байльшмидт-младший откашливается, отступает на шаг от телефона и открывает дверь Гилберту, который в забавной косыночке с узором из цыплят и точно таком же фартуке сжимает кулинарную лопатку и машет ею так, что случайно дает Людвигу по носу. — Осторожнее, — бормочет немец, потирая переносицу. — Так что ты там делал? — ухмылочка на губах Пруссии приобрела оттенок безумства. — Готовился к собранию, — откашливается Германия и пытается сменить тему, пока они спускаются вниз, на кухню. — Что сегодня? — Блины со сметаной, — объявляет альбинос, усаживая его за стол. - Господи, Иван… Брагинский берет блинчик, свернутый «платочком» и, обмакнув его в сметану, проводит им по губам, оставляя белый след. — Ешь аккуратнее, — советует Людвиг, пододвигая к себе мисочку с джемом. Русский же пропускает его замечание мимо ушей. Рука с блинчиком движется дальше. Юркий влажный язык медленно и осторожно слизывает сметану с острого кончика. Германия не доносит чашку с чаем и так и держит её в руке, внимательно следя за каждым движением России. — Вкусно-о, — тянет Иван, откусывая понемногу. А хитрые фиалковые глаза так и просят: «Ну же, хватай и неси меня в спальню!» — Россия… — угрожающе и в то же время бархатно рычит Байльшмидт-младший. — Попробуешь так? — Брагинский снова макает блин в сметану и подносит к губам Людвига. А сам начинает есть с другого края. И Германия принимает правила игры, не прерывая зрительного контакта с русским и наслаждаясь вкусом, пока, наконец, их губы не сливаются в поцелуе, который тут же из нежного перерастает в грубый и требовательный. Немец зарывается рукой в светло-пепельные волосы России и тянет на себя, заставляя усесться на коленях… — Запад! Что с тобой? Ты какой-то задумчивый. Людвиг приходит в себя от нахлынувших воспоминаний. Он замечает, как крепко сжимает рукой спинку выдвинутого было стула и, откашлявшись, садится завтракать. Гилберт, ничего не поняв и не добившись расспросами, пожимает плечами и уходит в гостиную. А Байльшмидт-младший не выдерживает и улыбается, смотря в окно. Наконец-то они увидятся после долгой разлуки. Ему уже не терпится крепко прижать к стене Ивана и покрыть поцелуями его всего. Ради этого Германия почти сразу быстро прожевывает и проглатывает всю стопку блинов, что находилась у него на тарелке, делает глоток из кружки с чаем и спешит в прихожую, чтобы одеться и из дома на всех парах мчаться к зданию, где проходит очередное собрание. И плевать, что до него ещё целый час. Пальцы Людвига буквально порхают над клавишами ноутбука, а сам немец настолько сосредоточен на работе, что не замечает сгущающуюся темноту за окном. В комнате царит мрак, с трудом разгоняемый только приветливо светящимся экраном. Хочется спать, однако блондин не позволяет себе сомкнуть век. Какие-то тихие шорохи позади не отрывают Германию от своего кропотливого труда. А зря, зря он не оглядывается… Знакомые мягкие ладони закрывают ему глаза. — Иван… — вздыхает Байльшмидт-младший. — Я должен закончить. — Пойдем в кровать, — легкий поцелуй за ухом и кожа немца покрывается приятными мурашками. — Потом, потом этим займешься… Людвиг аккуратно отводит руки русского от своего лица. Тот стоит перед ним в одном полотенце, видимо только что выйдя из душа. Прозрачные капельки стекают по плечам, груди, капают с мокрых льняных волос. Он берет ярко горящую свечу, которую, видимо, до этого ставил на стол. Германия сглатывает, мгновенно меняясь. Он жадно облизывается. — Почему Шеф заваливает меня этими чертовыми делами? — шепчет он, рывком поднимаясь из-за стола и медленно наступая на Россию. — Я же только тебя хочу… Иван соблазнительно улыбается и ведет его за собой, освещая им путь свечой… Германия прибывает вовремя. Он буквально залетает в зал заседаний, где уже присутствовали Англия, Франция, Китай, Италия, Япония и Америка. Однако Ивана тут не оказывается. Страны уже рассаживаются по своим креслам, обсуждая привычные хлопоты и проблемы. Никого не интересовало, куда подевался Брагинский. Да и как он мог тут быть? Вечно опаздывает… Людвиг не слишком расстраивается, понимая что Россия не настолько безответственен, что не явится на собрание. А уж если там присутствует немец, то русский тем более не упустит шанса увести Байльшмидта-младшего куда-нибудь в безлюдный коридор и заняться своим любимым занятием — спустить с Германии штаны и отблагодарить за посланную сладкую выпечку жарким минетом, а может чем-то и побольше. При мысли об их играх в общественных местах Людвиг усмехается и со вздохом оглядывает пришедших пораньше. Время идет медленно-медленно и немец уже собирается было спуститься вниз, на улицу, чтобы ждать Ивана там, как вдруг слышит рядом с собой знакомый томный голос, растягивающий гласные, и улавливает едва ощутимый запах каких-то дорогих духов: — Скучаешь, Германия? Франциск тепло улыбается и кладет свою руку ему на ладонь, успокаивающе поглаживая. Людвигу не по душе эти касания, но из вежливости и интереса, что же будет дальше, он не спешит выдергивать пальцы. — Ах да, ты же ждешь Ивана, — Бонфуа бархатно смеется. — Ты его видел? — спрашивает Германия, мгновенно заинтересовавшись беседой. — Конечно, — мурлычет Франция. — Где? Когда? — Так я тебе всё и расскажу, герой-любовничек. — Что? Франциск цокает языком и качает головой, словно немец только что сморозил сущую глупость. затем наклонился к нему ближе и прошептал: — Не прикидывайся дураком. Уже все всё о вас знают. — Черт! — восклицает Людвиг так громко, что даже Япония поднимает глаза от своих комиксов, чтобы посмотреть в чем дело. — Шучу, — подмигивает Бонфуа и хихикает. — Ну и лицо же у тебя, Германия. Знаю только я. — Но как? — Скажем так… Вы слишком сильно шумели. Это из-за Артура. Пока тебя не было, он тут хорошенько поругался с Россией. Теперь тот прячется непонятно где. Пойдешь его искать — передай привет. И да… впредь веди себя тише, когда будешь стонать его имя. Если что, я всегда здесь, рядом. Послав ему нечто вроде воздушного поцелуя, Франция поднимается со стула и отходит к Англии, который тотчас же начинает с ним разборки. Смахнув несуществующую грязь с запястья, где касался этот дамский угодник, Людвиг поднимается со стула, выходит в полутемный коридор и начинает внимательно исследовать все помещения, открывая одну дверь за другой. И в каждой комнате он надеется увидеть тот самый шарф или пальто. Или аметистовые глаза, в которых отразится радость и счастье от встречи. Но Брагинского нигде нет. Неужели Россия прячется даже от него? — Где же ты? — уже рычит Германия, облокотившись спиной о стену и тяжело дыша. — Иван, где ты прячешься? Он проходит мимо очередного пустого кабинета, ему чудится чей-то тихий голос. Байльшмидт-младший чувствует, как сильно начинает биться сердце. Он прислушивается. — Они все…все поплатятся… да… — Иван! — зовет его немец и ударяет кулаками в запертую на замок дверь. — Иван, ты здесь? Открой! Тишина. — Иван, ну что за детский сад? Тебе всегда было плевать на Артура и его наезды. Пожалуйста, выйди. И ни звука в ответ. — О, твою мать! — ругается Людвиг и садится рядом с дверью. — Обещаю, Брагинский, как только ты выйдешь — ты труп, понял? Я не видел тебя столько времени… — Можешь не ждать меня, — неожиданно раздается голос русского. — Я ни за что не пойду к ним. — Я выволоку тебя оттуда, — грозится Германия, но на самом деле улыбается и касается рукой холодного дерева. Он готов поспорить, что Россия делает точно так же. — Ничего у тебя не получится. — Получится, если я очень сильно чего-то хочу. Или кого-то. А хочу я сейчас тебя. Всего. — Не многовато ли? Слышно, как Иван усмехается. — В самый раз, — рычит Людвиг. Собеседник молчит. — Я люблю тебя, — Байльшмидт-младший вздохнул. — Я мчался сюда за тобой. Не за Францией. Не для того, чтобы ругаться. Я пришел за тобой. Я хочу, чтобы сегодня ты ночевал у меня. Хочу тебя коснуться. — Ты — ублюдок, — смеется за стеной Брагинский. — А твою задницу явно давно никто не наказывал. Россия притих. Людвиг знает, на какие места лучше всего давить. — Возможно, — мягко произносит Иван и в тот же миг слышится какое-то шуршание и вздох. Этот звук действует на Германию как красная тряпка на быка. Одним точным и сильным ударом ноги он с грохотом выбивает дверь и вихрем врывается в кабинет. Он неузнаваем. Наплевав на собрание и на дожидающихся его людей, он с необыкновенной легкостью подхватывает сопротивляющегося скорее для вида Россию на руки и несет к выходу из здания… *** — Готово, — и темная лента спадает с глаз Брагинского. Его наконец-то отпустили и он, жмурясь, оглядывает спальню Германии. В комнату не проникает солнечный свет из-за плотных штор, а единственным его слабым источником являются десятки свечей, расставленных в самых разных местах — на каминной полке, на тумбочке, по углам на полу. И все ароматизированные — ваниль и шампанское. Иван ничего не понимает и стоит на месте, обводя своими прекрасными аметистовыми глазами помещение. Ему немного жарко в пальто и он только протягивает руку, чтобы расстегнуть его, как Людвиг ударяет его по ней, вынуждая опустить. — Помнишь нашу самую первую ночь? — тихо спрашивает он, становясь позади него. На нем ничего, кроме штанов, и он прижимается к Брагинскому сильным телом, отчего тот рвано вздыхает. — Я повторю её. Повторю многие наши ночи. Потому что ты серьезно провинился, большой ребенок. И сейчас настал час расплаты, как считаешь? — Да, — тихо смеется Россия. — Ложись, — и немец подталкивает его к постели. — Чертовы три месяца я думаю о тебе. Я люблю работу… Но тебя люблю гораздо больше. И он мягко целует русского, забираясь на него сверху и нетерпеливо избавляя от пальто. Людвиг хочет сам раздеть его. Исследовать его тело, как в первый раз. Чтобы Брагинский, наконец, забыл о нанесенном Артуром оскорблении. В конце-концов, это их первая встреча после другой разлуки. «Спасибо за помощь, Франция…» — проносится в голове Людвига последняя осознанная мысль, прежде чем он углубляет поцелуй. *** — Что ж, если нет одного из организаторов, — разводит руками Америка, поглядев на наручные часы, — значит, мы зря собрались. Все свободны, заседание отменяется! Англия, Англия! Давай вместе сходим в Макдональдс! Франциск усмехается и сгребает свои документы обратно в папку. Он не выходит из здания вместе со всеми, задерживается, и успевает уже у самых дверей обернуться к коридору и увидеть открытый кабинет. Точнее, выбитую дверь и облачка пыли. Губы Бонфуа расплываются в улыбке. «Именно так и нужно, Германия, — думает он, особо не вслушиваясь в болтовню Альфреда и бурчание Артура. — Так и нужно…»